сохранить твою речь

      кому бы дазай ни рассказал о своём плане, все твердили ему, что он спятил.       преданный чуя мог понять, почему дазай хочет, чтобы ода жил, ведь дружба — это важно. прагматичный мори готов сказать, что спасти только одного, самого важного для тебя человека — это рационально.       но никто не мог понять, почему дазай с безумием во взгляде вещал, что должен сделать всё, чтобы ода продолжал оставаться писателем.       монологи дазая о том, как он скупал весь тираж газет с очерками оды, чтобы редакторы не прекращали его печатать, они слушали с невидимым пальцем у виска.       — ради чего так жопу рвать? — раздражённо бросал чуя. — он тебя даже не знает, благодарности не стоит ждать. и если его тексты правда хороши, он пробьётся и без твоего мухлежа.       — критики и редакторы слепы, часто бывает такое, что они не могут разглядеть самородок. так что предпочту лично порубить все тернии и обеспечить одасаку лёгкий путь к звёздам, — отмахивался дазай.       видя реакцию окружающих, дазай даже не заикался о том, что каждый день зачитывался рассказами оды, отправляя тысячи воздушных поцелуев его мыслям и желая припасть глазами, полными восторженного огня, к его черновикам. и, втайне, — к испачканным в чернилах гениальным рукам.       всех зевак волновало только одно — ради чего пытаться сохранить чужую речь, если время всё равно её сотрёт? разве недостаточно того, чтобы ода просто оставался живой?       дазай смотрел на них, как на дураков.       откуда им было знать, что текст — единственный мостик, который мог в этом мире существовать между одой и дазаем. только так он мог общаться с одой, будучи человеком, который не имеет права ни на мимолётную встречу, ни на дружеское объятие. поэтому он мысленно разговаривал с одой, видясь с ним на страницах его рассказов и сплетаясь с ним разумами. любить издалека оказалось не таким страшным, как изначально казалось.       откуда им было знать, что текст — единственная возможность любить человека именно за то, что тот из себя представлял. сироты будут любить оду за то, сколько добра он им сделал и сколько полезного он им дал, но они никогда по-настоящему не будут его знать. и если дазай сохранит его речь, у них будет возможность узнать.       откуда им было знать, что текст — единственное, что от человека после его смерти по-настоящему останется. поэтому дазай заучивал наизусть каждую строчку оды, чтобы в случае чего они не были безвозвратно уничтожены, и доставал рукописи из мусорного бака около дома оды, которые сам ода счёл недостойными быть опубликованными в журнале.       он отвоёвывал его наследие для будущего, в котором оды может уже не существовать. он хотел, чтобы даже если тело оды сгниёт, его душа была навечно к земле привязана. ода заслуживал вечной памяти.       конечно, забвение — не наказание для оды, который в оригинальной вселенной решил пожертвовать собой, так и не дописав свою книгу. но для дазая не существовало наказания страшнее, что ода так и останется неизвестен миру.       печальнее ранней гибели талантливого человека — только невероятный талант, закопанный в землю. блестящий дар, который так и не был оценен так, как следовало.       дазай пришёл сюда исправлять ошибки, поэтому не мог допустить того, чтобы потенциал оды оставался дремлющим, как и не мог допустить его смерти.       случись что-то из этого — это был бы последний крах дазая как человека.       абсолютная, неисправимая неполноценность.