50 shades of bakers

      "Мадам Помфри — одна из самых прекрасных женщин столетия", — это говорили все вышедшие из под ее крылышка студенты Хогвартса, которым посчастливилось навредить себе каким-либо методом.       Старшекурсники готовы целовать ее руки, тем более игроки квиддича, а младшеклассники, наслушавшись баек от других, перекрещивались и старались не попадаться ей на глаза, ведь, упаси бог, не выпить хоть одну из ее горьких микстур до дна, что точно не похож на тыквенный сок, под ее строгим взглядом.       Нет, были студенты, которые хоть и боялись ее, но всегда попадали под руку строгой медсестры Хогвартства. Попадали, но не больше трех или четырех раз за курс, хотя почти в каждой истории есть исключение.       Исключение в виде паренька с пятого курса гриффиндора, который мог заболеть от колыхания листьев плакучей ивы, или же сломать руку при приземлении метлы под строгим взглядом профессора.       "Неудачник", — это слышалось со всех сторон, но Стив Грант Роджерс умеет слушать только себя и свое упрямство, которое называет себя еще хуже.       Свою очередную попытку быть "нормальным" и попадание в больничное крыло уже перестал считать после десятого раза еще в первом полугодии началы школы. Мадам Помфри уже даже не уливляется, когда видит его, но, словно любящая мать, треплет по пшеничным волосам и шепчет: "Горе луковое" и идет за еще одной микстурой.       Сейчас ему пятнадцать, он все такой же неказистый и маленький утенок с Гриффиндора, который защищает "слабых" от вдвое больше его самого обидчиков, получает тумаки, выговоры от декана факультета, утирает собственные сопли и беззастенчиво завидует другим.       Завидует тем, кто имеет здоровое тело. Тем, кто может понадеяться на удачу и сделать что-то невообразимое, и не попасть под взгляд медика Хогвартства. Тем, кто может развить полную силу и вызвать патронус, ведь это не требует от них никаких усилий.       О, да, особенность Стива Гранта Роджерса — быть безумно умным и даже не плохим стратегом, отлично управляться с зельями по книжке, читать руны, но быть полным профанам в магии. Ему даже палочка не нужна — магия ему просто не дается. Не дается правильно, словно она сломана, но нет, она исправна, просто владелец неправильный.       Стив уже не плачет, когда говорит, что пустышка, даже не печалиться, просто... Привык к этому. Не видать ему ни хорошего места в Министерстве Магии, ни даже захудалого местечка в этом мире, даже, может быть, в другом, где живут маглы.       Стараясь не трогать сломанную руку, да, которую умудрился раздолбать при посадке метлы, снова лежал ночь без сна в больничном крыле среди пустых кроватей и слушал сквозняк.       Ночь вступила в свои права достаточно давно, потому луна поднялась так высоко, чтобы ее нельзя было увидеть в окно. Медленно плывущие облака, как и его жизнь, сгущались и темнели на глазах и никаких звёзд, которые любит наблюдать в Астрономической Башне.       Сквозняк гулял не только по попу, но и заползал под пуховое одеяло, потому приходилось укутываться еще сильнее. Иногда казалось, что у этого явления есть человеческие черты, которые приобретали оскал и острые зубы, которые впивались в бока и обещали пробраться к почкам, чтобы бедный пятикурсник не прожил эти ночи.       Это же мир Магии, разве не все возможно?       Иногда казалось, что ветер приобретал не только человеческий образ, но и умудрялся ходить. И, все же это казалось, ведь Стив снова пережил свое поражение и просто хотел верить хоть во что-то, но укутывался в одеяло по самую голову и просто ждал.       Ждал, когда шаги остановятся около кровати, а ладони окажутся на его плече, пока тело упадет на него и не проговорит бархатистым голосом.       — Больно было падать, ангел мой?       И голос, такой знакомый, немного прокуренный, с нотками озорства, заставляет резко подскочить и оказаться нос к носу к горячо любимым глазам.       — Пришёл поглумиться?       Его личный ветер неопределенно водит плечами, подмигивает, убирает руки и снимает с себя ботинки, чтобы заползти на тесную койку и пристроиться рядом.       — Я? Поглумиться? — в голосе слышался искренний интерес. — Только ты так говоришь.       — Баки.       Его ветер был обычным человеком, точнее волшебником с очаровательной улыбкой и здоровьем, которого так хотелось и ему, а потронус Барнса, не поверите, но был настоящий огромный волк.       Его ветер по имени Джеймс Бьюкенен Барнс, по простому Баки, который с детства был рядом и сильно обрадовался, когда им в одно время пришли письма из Хогвартса.       Они вместе собирались, слушали мать Баки, которая была чистокровной волшебницей, бежали через стену, чтобы попасть на платформу вагона 9¾ и лопали вкусняшки в купе поезда, при этом кривовато поглядывали на еще одного молчаливого попутчика.       И на этом их удача закончилась, точнее их "вместе", ведь распределяющая шляпа поделила их пути: Стив оказался в Гриффиндоре, а его дорогой Баки ушел в Когтевран, как самый умный и ловкий.       Баки за эти пять лет вырос, нашел себе хороших друзей и пару раз менял девушек, подавал блестящие надежды на такое же будущее. Он был идеальным.       И единственным пятном на репутации блестящего волшебника оказался именно он — глупый, смазливый, вечно бегущий с кулаками, совершенно бесполезный друг.       Стив понимал, что нужно бы Баки отпустить, оттолкнуть от себя, но так хотелось побыть эгоистом и поддержать рядом еще немного.       — Погода была плохая, тебя явно отвлекали, вот и полет закончился плохо, — глаза бегали по слишком бледному Стиву, а пальцы чесались прямо так открыть одеяло и пройтись по щуплому телу парня. — Ну, ничего, мадам Помфри и не такое лечила. Тебе же не долго здесь валяться, да? Стив хочет сказать, что не нужно за него беспокоиться и больше приходить к нему. Хочется, чтобы его Баки жил полной жизнью без этой обузы в его лице: не приходил под покровом ночи к нему в больничное крыло, чтобы на утро получить нагоняй от мадам Помфри, не прикрывать перед учителями, не прогуливать с ним пары, если "да какой смысл в защите от темных искусств, если я сразу же начинаю сознание терять?", и уж точно не пытаться проводить с ним каждую свободную минуту и отказывать более достойным друзьям во времяпровождении.       — У тебя плохие мысли, — замечая, что парень снова кусает губу до крови, садится еще ближе, почти касаясь своим плечом его. — Стив, я тебя прошу, давай без этого. Хорошо?       Правильно, Стив хоть и эгоист, не может прогнать прямыми словами, все время делает намеки и, о боги, Баки все понимает. Не зря же Барнс учится в Когтевране и ему предлагали стать старостой, но, из-за занятости, точнее копошением со Стивом, отказался.       — Хорошо, но только одну ночь, — замечая, что Баки в раз повеселел, показал на руку. — Завтра, может быть с утра, в этот раз все было не настолько плохо.       Завтра уроки, надо бы сделать домашнее задание, все же никто его не отменял, тем более неудачно сломал правую руку, — все знают, что гриффиндорец левша, ведь с ним муторно сидеть, — но Мадам Помфри чуть за ухо не оттаскала за такие мысли и заставила лежать. Лежать, волноваться, зная, что явно спросят, но при этом ничего не делать и надеется на чудо: метеорит долбанет по земле, или, не знаю, Вольдемар нападёт на школу и нужно будет идти с ним сражаться.       Этого не будет, потому Стив рад, что рядом есть тот, кто отвлечет от этих печальных мыслей — распиздяй-когтевранец, что уже ничего не пишет на уроках, ведь нашел заклинание, которое заставляет чернила самостоятельно проявляться на пергаменте. Домашнее задание, естественно, диктует вслух, или же с улыбкой просит помочь других — "пускай, они же всегда рады помочь такому красавчику".       Хорошо отвлечься на улыбку красивого распиздяя, но еще лучше на Барнса.       — А, точно, я не с пустыми руками.       Рукава мантии были достаточно глубокие, потому студенты прятали в них много чего, вплоть до телефонов, — да-да, в Хогвартсе провели интернет, — потому Стив не удивляется, когда Баки вытаскивает маленький мешочек, в котором, как и в карманах, может быть что угодно.       — Там, случаем, нет учебника по прорицанию?       — Я волшебник, Стив, а не идиот, — посмеиваясь, вспоминая сколько весит книга, лишь качнул головой. — Нет, но есть это.       Шоколадная лягушка.       Сладость, что ускользает из под рук, но многие покупают ее не из-за внутреннего наполнения, а карточки, которая проявляется при открытии с противоположной стороны.       Стив хорошо помнит свою первую карточку: витливатая надпись, фотография, которая подмигнула и тут же сбежала и имя: "Рон Уизли". Да, после битвы за Хогвартс золотое трио попало на карточки, а самым редким изображением стал "Мальчик-который-выжил", ведь после победы ушел в мир маглов и старался не появляться на публике.       Первая карточка появилась в шесть, когда мама Баки, прекрасная Изабелла, чистокровная волшебница, пришла с Министерства Магии и принесла детишкам по шоколадной лягушке. Сара тогда была на смене, потому мальчишки были дома Барнсов и готовились ко сну.       Баки подбил тогда его на охоту за двумя лягушками, но быстро потерял интерес, а вот Стив себе захватил сразу две коробочки — повторки, но Рон был в разных свитерах, потому оставил.       — Если в одной из них будет Гарри Поттер, то ты меня целуешь.       Стив непонимающие открывает глаза еще шире, смотрит на эти три коробочки, на нагло ухмыляющегося Баки и четко слышит собственный голос в своих мыслях, который кричал: "Да, хорошо, я сделаю это. Плевать, если это будет повторка. Я сделаю, правда! Ты же не пошутил? Нет же!? Я хочу этого."       — Если в одном из них будет Гарри Поттер, то я это сделаю, — улыбка сама появляется, когда Баки теряет свою самоуверенность. — Если Гермиона, то ты идешь со мной на Святочный Бал.       Гермиона была на втором месте по редкости, потому Баки кивает, и, кажется, с таким же волнением наблюдает за открытием первой коробочки и выпрыгивабщей лягушки — засранка, словно подмигнула ему.       Резко поворачиваясь и улыбаясь во все тридцать три, был готов поменять свое мнение — ему не нужны редкие колдофотографии Золотого Трио.       — Северус Снейп, — читая, зная, что Баки лишь цокнул, был готов закатить глаза. — Я усну счастливым.       — Не сомневаюсь.       Вторая коробочка и те же действия: открыть, дать выпрыгнуть лягушке, даже не обратив внимания на то, что теперь эти две сидели на постели, резко перевернуть и получить повторку в лице Дамблдора.       — Все, я не могу, Стив! Открывай уже!       У Баки проснулся азарт, который всегда присутствовал в Стиве, но гриффиндорец решил помедлить — пускай помучается. Открывает, лягушка выпрыгивает, не переворачивает карточку, но быстро поддаётся вперед и целует в щеку Баки, переворачивает карточку и...       Как же Гермионе Грейнджер идет школьная мантия...       — Ух ты, — разглядывая фотографию, которая не планировал исчезать, все же посмотрел на Баки с улыбкой дьяволенка. — Сегодня везет.       Три лягушки расположились на кровати и, пока на них не обращали внимания, кажется, пристально наблюдали за двумя неловкими подростками. Баки это не понравилось, потому тыкнув в одну из них, две других сбежали, а третья только тогда, когда у когтевранца появились моральные силы посмотреть на очень наглого друга и отпустить ее.       — Хорошо, сам хотел предложить, — хотелось потереть щеку, ведь на месте невинного чмока горела кожа сильнее, чем от ожога. — Поздравляю с пополнением коллекции.       Стив улыбается, слишком уж довольный от выполненной шалости, потому даже не замечает, когда Барнс оказывается под одеялом и занимает добрую половину кровати.       — А тебя не хватятся?       — Кто? Тони? — замечая, что Стив морщится на этом имени, осторожно берет парня за рукав больничной рубашки. — Больше скажу: он помог мне сбежать. И, кстати, этот придурок передавал "бакиной принцессе" скорейшего выздоровления.       — Скорее лягушонку.       Вспоминая одну сказку с подобным сюжетом, замечая непонятную эмоцию на лице Барнса, все же убирает коробочки на тумбочку и ложится рядом, при этом туша свечу. Давно пора было это сделать, а то осталось совсем немного воска и мадам Помфри точно будет ругаться за то, что Стив не спал.       — Если я поцелую тебя, то обещаешь стать "принцессой"?       Стив рад, что сейчас темно, ведь чувствует то, как медленно начинает гореть лицо, укутывается в одеяло по голову и с удовольствием пододвигается ближе. Иногда было ощущения, что Барнс специально занимает собой всю кровать, лишь бы он оказался на нем с утра всеми своими костлявыми конечностями.       — А если продолжу быть лягушкой?       Стыдливо проговаривая это, понимая, что это как-то уже не особо похоже на шутку, чувствует руку Баки на своей талии и жмется ближе.       — Значит буду целовать до тех пор, пока не станешь.       Стив лупит друга по груди и слышит лёгкий хохоток. Беззлобно говорит "Придурок" и желает спокойной ночи, ведь она теперь станет такой.       Баки большой и теплый, пахнет сливовыми кексами и, словно бы, чем-то еще крепким, как будто успел с тем же Старком выпить где-то за углом огневиски, ведь за ним станется. Жмётся лицом к груди, расслабляется и сам кладет холодную ладонь на грудь Баки, ближе к бешенно колотяшемуся сердцу, и ловко закидывает ногу на бедро друга, при этом грея ступни об когтевранца.       Баки ничего не говорит. Нечего было говорить, когда оккупация горячего тела проходила с самого детства, даже шикнуть, как можно было, не хотелось — он же для этого и пришел.       Пришел, чтобы согреть и подбодрить своего маленького лягушонка.       Стараясь не тревожить больную руку друга, замечая все те же тучи за окном, смотрел на пшеничную макушку и слушал тихое сопение. Чувствовал то, как медленно Стив "оттаивал" и становился таким же горячим, как и он сам, то, как он обнимает его, словно пытается сжать до хруста, во сне и не может себя сдержать от невинного поцелуя в макушку.       — Мне нравятся не принцесса, а одна лягушка, Стив.       На утро мадам Помфри застала этих двоих вместе с плотно переплетенными конечностями и.... Махнула на них рукой.       Эту парочку друг от друга не отлипить. К черту.