Рука об руку

Близился к середине последний год службы Ричарда герцогу Алва. Надо же… Скажи ему кто три года назад, что из всех возможных вельмож и навозников его, румяного юнца, избитого высокомерием свина и всех олларских лизоблюдов, выберет в оруженосцы первый маршал, Дик бы несомненно счёл собеседника если не сказочником, то последним безумцем. Пусть мотивы Ворона наверняка по обыкновению были далеки от благородных, эта служба все же принесла парню больше пользы, чем вреда – из некогда неуверенного, отягощенного муками долга и неведения мальчишки, вырос статный, столичный молодой человек. Хотя Ричарду страшно претила мысль, что своим умением недурно фехтовать и обращаться с высшим обществом, романтическим увлечениям и даже вкусу в одежде он обязан своему эру, но отрицать ее он не мог. Потому что это было правдой – режущей глаза не только ему, но и Штанцлеру, и матери, и, вероятно, наблюдавшему за сыном из-за пологов одеяний Четверых, отцу. Отвлекало от презрения к самому себе лишь убеждение, что тогда, в свои шестнадцать, стоя на чёрно-белой площади в день святого Фабиана, он вряд ли мог придумать что-то более разумное, чем принести клятву Ворону. В конце концов сейчас он жив, хорошо одет и, поразительно, не нуждается в средствах, которыми не сказать, что располагала его бедная матушка, а руки для мести у него все равно связаны. Пока. К слову, желания мстить у парня за эти годы поубавилось – то ли за отсутствием вдовствующей герцогини рядом, что не преминула лишний раз напомнить, как ее драгоценный супруг и их незабвенный отец погиб подлой смертью, которую непременно стоит вернуть, то ли сам Алва оказался не таким мерзавцем, каким его величали знакомые Ричарда. Сам же он предпочитал называть все эти доводы «холодным рассудком», каким «редко славились Окделлы». Под ленивым взором кэнналийца юный Повелитель Скал стал почти сносно разбираться в вине и чаще улыбаться, искренне полюбил читать – и это только то, что парень мог вспомнить навскидку. Жизнь в Надоре разительно отличалась от жизни в доме Ворона, и понять, достоинство это или недостаток лично для него, Дик так и не решался. — Ричард, вино греешь, — позвал товарища раскрасневшийся Арно в полурасстегнутом дублете. Их визиты в «Соль и мед» в последнее время отличались постоянством, как и заказы – сегодня стол в очередной раз украшали пряная ветчина с картошкой и сыром, и опустошенная на две трети, пузатая бутылка Гри-де-Пьера, игриво бликующая рубиновым в густом свете свечей. — Столько думать вредно, особенно для тебя. — С чего ты взял, что я думаю? — все же искусство парировать, будучи на волосок от неприличного для аристократа пьянства, Ричарду ещё только предстояло постичь. — Если бы твое лицо было герольдом, зачитывающим указ на площади Леопарда, его бы услышали на границе, если не в Агарисе! — расхохотался Савиньяк. — Если бы я выпил ещё хоть каплю, то вряд ли бы вообще понял твою поэтичную метафору, — тут же реаблитировался Дик. — Туше! — Арно совсем не деликатно опрокинул остатки вина, виднеющиеся на дне кубка, и щедро долил себе почти до краев. — Надо полагать, расспрашивать тебя бессмысленно. — Почему же? Если тебя занимают секретарские обязанности и семейные неурядицы, я с радостью тебя посвящу. Внутри что-то неприятно кольнуло – как всегда, когда Дик увиливал. Будто одно только это тащило одну его ногу на кривую дорожку, где во всю ширину располагались навозники, король, кардинал и иже с ними. Арно сморщился и стал поразительно похож на изюм. Ричард прыснул, с трудом удерживая во рту терпкий глоток. — Лучше уж обратно в Лаик, к свину. Оба переглянулись. — Загнул. — Да, пожалуй. — А что по-твоему хуже: Лаик или монастырь? Ричард призадумался: «загон» по всем признакам и так был монастырем, разве что Создатель свой взор от него отвернул уже давным-давно. — Одинаково паршиво, если там будет Арамона. Уже давно не унары заржали во весь голос, почти заглушая простенький оркестр, расположившийся у противоположной стены трактира. Утирая выступившие слезы, они едва ли заметили худенькую светловолосую девицу, налетевшую на их стол из ниоткуда – холщовый фартук тут же весь оказался залит пунцовым, а оба кубка – на каменном полу. Служанка отчего-то показалась Дику смутно знакомой. Девушка тут же упала вниз, принимаясь вытирать остатки господского питья и рассыпаясь в бесконечных извинениях. Молодые вельможи столько же раз уверили бедняжку, что для переживаний нет ни малейшего повода, но та не унималась, и, закончив, шмыгнула в неприметную дверь у прилавка. За минуту, что ее не было, юношей вновь сразил страшный хохот: Арно в красках описал, насколько капитану пошла бы ряса, так что возвращения служанки, ее стыдливо зарумянившегося лица и вновь наполненных остатками вина кубков, они практически не заметили. Ричарду на мгновение показалось, что на дне его чаши мелькнуло что-то белое – вроде налета, когда металл плохо чистят, но рассмотреть лучше его он не успел, да и настаивать не стал. — Любезный граф, вам нет равных в лицедействе, — торжественно поднял кубок Дикон, девица меж тем растворилась в галдящей толпе. Савиньяк горделиво расправил несуществующие усы, как это часто делал Арамона. — Выпьем же за твои таланты и их виртуозное воплощение! До дна! Пригубив остатки вина, друзья ещё немного поболтали о всяких юношеских глупостях, распрощались, тепло пожелав друг другу всяческих благ и условившись встретиться на следующей неделе в тот же час, если не возникнет непредвиденных обстоятельств. До стойла юный Окделл добрался без происшествий, но уже взобравшись на любимую кобылу, понял, что что-то определенно не так. Горло странным образом запершило, будто предвещая лихорадку и Ричард, добротно прокашлявшись, твердо пообещал себе в будущем ни под каким предлогом не пить больше четырех кубков за вечер. Пешком путь до дома предстоял бы неблизкий, а с хмельным взглядом ещё и небезопасный, но с верной подругой под седлом Ричард чувствовал себя уверенно. С первой кочкой уверенность эта, однако же, стала таять на глазах. Светлоликая луна обратила свой взор к мостовой, которая в глазах Ричарда медленно стала раскачиваться, как лужица от дождевых капель. Под кадыком мерзко зудело и попытки прочистить горло только раздражали его хуже прежнего. Сона не иначе, как чувствовала, что хозяину худо, и на попытки притормозить до приемлемой в столице скорости, не реагировала. Минуты, сотканные будто из жидкой стали, лились одна за другой. Дикон кашлял уже не переставая, прикрывая рот платком, и под одним из тусклых фонарей смог разглядеть на ткани яркие алые капли. Под ресницами собрались мелкие слезы, грудь опутали незримые каменные тиски. Когда на горизонте показался величественный особняк, Окделл едва смог его рассмотреть за туманной пеленой перед глазами, хотя соображал на удивление ясно. Над губой зашевелилось что-то теплое и вязкое – через мгновение во рту остепенился резкий металлический привкус. Юноша утер многострадальным платком нос, но кровавая струйка пересыхать отказывалась, упрямо разделяясь надвое. Плохо дело, ох плохо... Наконец-то показалась широкая каменная лестница, а рядом – дорога во двор. Кашляя не переставая, Дик еле довел мориску до ворот, чуть не вписавшись носом в чугунную ограду, и совсем не грациозно вывалился из седла. Распрячь скакунью в таком состоянии он бы вряд ли осилил, так что оставив ту в стойле не привязанной и от души понадеявшись на Пако, поплелся к двери. Оставалось только добраться до комнат или хотя бы до кухни, а там уже послать за лекарем... На улице, как и в доме властвовала тишина, по крайней мере, так казалось на первый взгляд, но стоило Ричарду ввалиться внутрь, ее разбил негромкий разговор, доносящийся с другого конца коридора, в тускло освещенной парадной. Голоса́ юноша даже не старался разобрать, полностью сосредоточившись на непослушных деревенеющих ногах. Про кровь он забыл ровно до нового приступа кашля, громом сотрясшего умиротворённый дом. Голоса притихли, послышались быстрые уверенные шаги. Ричард порывисто вдохнул, всем телом уперся о стену, изо всех сил стараясь сохранять прямое положение и хотя бы видимость достойного внешнего вида. Хвала Четырем, он не видел сейчас своего лица… В проеме, точно неземной дух, появился герцог, в этом сомнений не было никаких. Скромный свет обрамлял его и без окружающей тьмы черные локоны, которые сверху и по бокам будто окунули в золото. Ричард в очередной раз подумал, как же всё-таки чудовищно красив его эр и как несправедливо видеть именно его перед смертью – с ней он отчего-то уже смирился. Взору же первого маршала предстала на редкость жуткая картина: бледный, почти походящий на призрака юноша с мутным взглядом и зеленоватыми губами, половину лица которого заливала спускающаяся к подбородку и побагровевшему вороту дублета кровь, оперся на стену. Служанка за спиной герцога высоко вскрикнула, едва не выронив подсвечник. — Эр... Рок-кэ... Вымолвить ещё хоть букву Ричард был не в силах – грудь сковала такая страшная боль, что ноги сами подкосились, будто под колени с размаху врезалась дубинка. Дышать стало невыносимо тяжело, но сполз он, на удивление, медленнее, чем на его плечах оказалась железная хватка. — Не смей закрывать глаза! — Алва усадил оруженосца спиной к стене и крепко схватил за челюсть, вглядываясь в зрачки. — Живо лекаря ко мне в кабинет. Оторопевшая от неожиданности служанка не сразу сообразила, что последний приказ был обращён к ней. Когда она, снова едва не потеряв единственный источник света, полетела выполнять поручение господина, тот, с умирающим юношей наперевес, уже ковылял прочь из коридора. Сколько прошло до того, как эр буквально дотащил его до кабинета, Ричард оценить не осилился. Сбросив мальчишку в кресло, кэнналиец зажёг свечу, наспех выцепил из шкафа мутную бутылочку и, не предупредив, влил содержимое в дезориентированного юношу. Стало немного легче, даже показалось, что остановилась кровь. — Дыши спокойно. Я говорю – ты киваешь, если было, — безапелляционно уведомил Ворон, поднеся свечу к бледному лицу. — Ел что-то перед тем, как все случилось?.. Пил? Ричард, собрав всю оставшуюся власть над слабеющим телом, кивнул. — Вода?.. Ликер?.. Вино?.. Юноша кивнул вновь. — Горечь была? Вместо кивка Дик снова зашелся в кашле. Алва рывком поднялся, добыл ещё одну склянку и так же, как и в первый раз, влил в оруженосца. Вот она-то точно была горькой, лениво решил Окделл, если даже в таком состоянии вкус пробился вполне ясно. Через несколько мгновений Ричард смог разглядеть внимательное серьезное лицо, тронутое едва заметной щетиной, обшитый кружевом воротник роскошного черно-синего камзола, не застегнутого на первые три пуговицы, и бездонную тьму кабинета на фоне. Она манила к себе, опутывая в теплый уютный кокон, от которого веки сами собой то и дело смыкались, грозясь не разомкнутся. — А ну! — Дик почувствовал что-то на своей щеке. Отзвук хлопка дошел до него не сразу, а приливший к стегнутой коже жар и подавно. — Смотри на меня! Делай что угодно, но в обморок падать не смей. Жёсткий тон заставил приободриться. Высеченное будто из лучшего алатского хрусталя лицо эра никуда не делось, разве что стало более четким: под едва блестящими глазами залегли темные полумесяцы, на приоткрытых губах проступили тонкие трещинки. Юноша весь встрепенулся, но, как оказалось, лишь внутренне, в осязаемом мире едва ли пошевелив пальцем. Как он вообще позволил довести себя до такого состояния?! Это точно не просто похмелье. Вероятно, его отравили, ещё когда они с Арно… Воспоминания молнией пронзили мутный разум: Гри-де-Пьер, служанка, кубки на полу, белесый налет... — Мы… были в тав-... твер… Рассказать хотелось так много, но язык совершенно отказался подчиняться. — Уж точно не на балу, — Алва вздернул бровь, будто недовольный юношеской недальновидностью. — Где и с кем? — Соль и.. и.. мед, — чувствуя только гнев и досаду от собственного положения, выдавил Дикон. Слова давались ему тяжким трудом, но особенно задевало то, что он предстает таким слабым перед маршалом. Снова. В несчетный раз злейший враг рода Окделлов и всей Талигойи вытаскивает его из передряги, в которую он сам же умудрился вляпаться, и даже не выказывает презрения. Одного такого эпизода уже многовато, но быть обязанным Ворону – не самое отвратительное. Ричард с каждым новым промахом замечал, что все эти жесты подозрительно смахивают на чуждое роду Алва благородство. Да и в самом ли деле чуждое?.. — С кем? — С..сав..иньяк. — Ха! Не могли подобрать компанию, соответствующую поводу? Если уж напиваться, то только с теми, с кем потом выйдет отменная драка. Вот теперь очень похоже на эра. Едва ли осознав комментарий, Ричард смог выговорить целое предложение: — Там был… порошок. Факт явно заинтересовал Рокэ – он, видно, что-то быстро прикинул и спросил: — Какого цвета? Ричард сделал глубокий вдох: — Белый. — Очень интересно… Полагаю, вы уже и сами догадались, что стали жертвой неумелого, а от того неудачного покушения? Не догадаешься тут, как же. Только кому и зачем понадобилась его смерть? Уж не сам ли господин первый маршал устал нести бремя «наставителя»? Хотя травить, а потом самому же спасать – это слишком, даже для Ворона. В самом деле, будь Окделл такой серьезной помехой, герцогу бы не составило труда избавиться от него гораздо раньше. И, надо думать, куда проще, чем подсылать служанку в трактир, куда они с Арно последнее время заглядывали по чистой случайности и за неимением более приглядных мест в округе. Нет, решительно, Алва туда и посмотреть бы побрезговал. За дверьми послышалась возня и через мгновение в комнате, прерывая мучительные раздумья и тускло сверкая оловянной оправой пенсне, оказался лекарь. Должно быть, он ещё не ложился, раз очутился в особняке так скоро – очень кстати, потому как у Ричарда снова закровил нос. Видимо, чудо-настойки или чем там его дважды за вечер поили, перестали работать. Алва поднялся и что-то быстро объяснил вновь прибывшему господину. Из всего в их разговоре, за что Ричард смог ухватиться стремительно утекающим сознанием, было «отравлен», «время» и «потерял достаточно крови». Дальше были только смазанные образы герцога, врача, и их вместе, удушающий запах горелого воска и, наконец, блаженная тьма. Очнулся Повелитель Скал уже в своей постели, когда сквозь плотно задернутые, необычайно чернильные портьеры, пробивался белый день. Грудь больше не держала раскалёнными тисками боль, под носом не мешалась противная кровавая корка, а голова была ясна и чиста, как небо жарким летним днём. Чувствовал он себя превосходно, даже слишком для человека, которого ещё недавно пытались отправить к праотцам. Все тело преисполнилось покоя и сладковатой истомы, и в местах где оно соприкасалось с тканью, на коже вспыхивали и тут же гасли приятные мурашки. Низ живота заняло странное предвкушение, отдающее в бедра. Юный герцог, в поистине аристократичной манере, решил поваляться ещё немного – по крайней мере, пока не спадет непристойная тяжесть между ног. От нее горели пожаром не только щеки, но и кончики ушей, и ладони, и, кажется, узкая полоска поперек груди. В таком виде показаться перед слугами, и уж тем более перед эром, не хотелось совершенно. Время тянулось мучительно, вторая чувствам ниже пояса. Ричард уже изучил все узоры на стенах, занавесках и коврах, а легче никак не становилось – только от бесконечного лежания затекла спина. Недолго думая, он сел на постели, с удовольствием сбросив покрывала и раскинув ноги так, чтобы ничего не напоминало о творящемся непотребстве. Не тут то было. Прохлада атласа цепко коснулась лопаток, резко превращая возбуждение внизу из нараставшего в ощутимое: с опаской глянув вниз, Дик заметил выразительно встопорщившуюся сорочку, и, почувствовав новый прилив жара на лице, отвернулся. Что в своей короткой и редко счастливой жизни он уже успел натворить, чтобы заслужить такие испытания? Как назло за дверью кто-то зашуршал, а потом, деликатно постучав, спросил самым услужливым тоном: — Господин, вы проснулись? — Да! — неожиданно даже для самого себя выпалил Дикон, тут же вспоминая матушкины наставления об этикете и воспитании. — Могу я войти? — Нет! О, Создатель, неужели такая жалкая неурядица способна лишить его рассудка?.. Как немного нужно для безумия, воистину. — Монсеньор предупредил, что сегодня вы не покинете комнат. Желаете выпить или, быть может, отобедать? Не покинет комнат? Видно, эр предусмотрел не самое благоприятное развитие событий. — Нет-нет, благодарю! Я спущусь через… через пару часов. Послышались удаляющиеся шаги. Ричард мысленно горячо отблагодарил Четырех за всех на свете прозорливых слуг и возможность вернуться к своей… проблеме. Напрасно, как оказалось, потому что за недолгую беседу с кем-то по ту сторону, она стала куда значительнее, и что хуже всего – настойчиво требовала внимания. В голове стрельнула совсем шальная мысль: раздеться полностью. Чтобы лишний раз не чувствовать ткань там, где сильнее всего хотелось, и не забывать, что он – Человек Чести, для которого блуд, предательство и прочие пороки одинаково недопустимы. Сорочка полетела куда подальше, простыни и покрывала оказались от Дика на расстоянии вытянутой руки. Ненагретый воздух осел на разгоряченной коже первым снегом. Зябкость помогла, но лишь ненадолго – навязчивые чувства нахлынули на несчастного с новой силой, стоило голодному юному телу привыкнуть к обстановке. Дышать становилось тяжелее, и один Создатель ведает, сколь велик был соблазн. Дик едва успел смириться с уготованной позорной судьбой и прикрылся краем ткани, чтобы улечься обратно на подушки, как вдруг дверь распахнулась настежь и в проеме, недобро сверкая сапфировыми глазами, показался Рокэ. Белый свет, лившийся из окон, игрался в его ещё не убранных волосах; на плечах, рискуя сорваться в самый неподходящий момент, замерли изысканный домашний халат, похоже из шелка, и излюбленная свободная рубашка. Ричард дернулся загнанной ланью, безуспешно пытаясь затеряться между исчезающими хлопковыми складками. Все можно было снести – смерть отца, жизнь под стражей, ссылку в Лаик, нужду, издёвки, несправедливость, наказания, – но это… Кэнналиец усмехнулся: — Вижу, вам лучше, Окделл. — Из хриплого голоса и лёгкого румянца, так украшавшего эра, следовал единственно верный вывод – Алва, верно, выпил, и Ричард в мыслях снова воспел панегирик судьбе. Будь эр трезв, все могло быть гораздо, гораздо хуже, чем почти невинный вопрос и ироничный взгляд. — Да не прячьтесь же, как стыдливая барышня. Видели бы вы себя вчера ночью… Дик вдруг вспомнил, что из кабака он возвращался одетым, а сегодня проснулся в одной сорочке. Остаётся только надеяться, что переодел его не сам Ворон, раз уж он лично тащил его полуживого до кабинета и поил антидотами. А если и так, все едино – безвольного и неприкрытого Повелителя Скал, несомненно, видел кто-то из слуг. Захотелось провалиться под землю так, чтобы о его существовании позабыла даже родная мать. Только бы она обо всем этом не узнала… — Сегодня воздержитесь от прогулок вне дома, одному Леворукому известно, кто и как ещё попытается вас убрать. Умирать посреди улицы – прегадкая затея. — Да, эр Рокэ, — пробормотал Окделл, стараясь смотреть куда угодно, только не в вечно смеющиеся глаза, на рубашку, черную, как смоль, и губы, из которых сочился только яд. Все они вдруг показались Дику завораживающими, но распоясавшимся мыслям он спуску не дал. Всесильные, когда же этот невозможный демон, наконец, уйдет?! Уходить Алва явно не собирался, зачем-то внимательно разглядывая растрепанного, лихорадочно зарумянившегося юношу. Взор его скользил то по оголённым плечам и вздымающейся от волнения груди, то вдоль по постели и, зацепив выброшенную сорочку, вдруг переменился, теряя всякую колкость. Когда Ричард случайно поймал его, то совсем не понял, что же ее сменило. Брезгливость? Жалость? Неужели сочувствие? — Вы и с этим справиться не в состоянии? — неожиданно кивнул герцог на сжатые между чужих ног простыни. — Прелестно. Юноша проследил за взглядом эра и мгновенно раскраснелся до самых кончиков волос, больно вжимаясь в стену. Если есть в этом мире милосердие, пусть любого из них сей же час испепелит молния! Как с этим справиться?! Пока моральные терзания с аппетитом поглощали невинного юнца, Алва бегло осмотрелся по сторонам, и, вздохнув, прикрыл дверь. — Стоило рассказать сразу, — начал Рокэ, медленно, как подкрадываются к добыче леопарды, приблизившись к краю постели, — но в бреду вы бы вряд ли что-то запомнили. Прошлой ночью вы отведали Бледной извести. Вкуса и запаха она, как вы можете сами судить, не имеет, потому ее легко подмешать в питье и пищу. Выглядит как толченый мел. Знающие люди с ее помощью травят крыс и кого похуже. Пока Алва вещал, халат с мягким, едва различимым хлопком, скользнул к его ногам, как и кюлоты. Юноша изумленно наблюдал за постепенно избавляющимся от одежды маршалом и не мог понять, когда знакомый мир вокруг обернулся безумным инфернальным кошмаром, в котором он и Алва находятся почти обнаженными в одной комнате на расстоянии шага друг от друга. Вспомнилась Марианна с ее разрисованным золотыми птицами потолком спальни. Стоило всего несколько раз сморгнуть и Рокэ остался в одной рубахе, великодушно укрывавшей предмет обожания всех его предыдущих любовниц от обескураженных глаз. Если до этого все ещё можно было списать на горячку, то теперь становилось предельно ясно: Ворон задумал что-то нехорошее. Нехорошее, грязное и фееричное, чтобы рука мастера угадывалась сразу. Усевшись на колени неприлично близко к юноше и раздвинув ноги, он подхватил ошарашенного оруженосца под коленями и потянул на себя. Дик инстинктивно раскрылся, боясь ненароком двинуть по красивому лицу, и в бесконечный за этот день раз ужаснулся сам себе. Простыня, надежно укрывавшая его стыд, сбилась куда-то вбок, полностью обнажая правое бедро. — Эр Рокэ, это… — только и успел пролепетать юноша, прежде, чем они распутно соприкоснулись чреслами. Слова с воздухом вместе застряли где-то между кадыком и губами. — …самый надёжный способ привести вас в чувство. Или хотите изнемогать ещё одну ночь? Властный маршальский тон сделал свое дело – Ричард выбирал меньше мгновения. Остальную минуту он потратил на бездумное созерцание швов рубашки, и опасливо помотал головой. — Чудно. На чем мы?.. Ах да, — горячая ладонь оказалась у Дикона на предплечье и медленно заскользила вверх, мгновенно вызывая целую армию жутко приятных мурашек. Продолжал герцог уже далеко не так ультимативно, нарочно растягивая слова: — Действует моментально. Кровавый кашель, трудности с дыханием и муть перед глазами – это самое начало приступа. Дальше вас бы посетили озноб и обморок, а потом – безостановочное кровоиспускание из всех известных отверстий и, наконец, смерть. Собственно, весь процесс занял бы не более часа. Ричард боялся лишний раз вдохнуть и совсем не из-за омерзительных подробностей, которые, к слову, по большей части пробегали мимо. Рокэ внезапно стало так много, а все, что с ними происходило последние минуты было так неправильно, что в голову залезла шальная мысль просто сброситься из окна. Это бы решило все проблемы разом, но тело предательски обмякало от каждого движения, которые, – о, Единый! – стали подозрительно убаюкивающими и… желанными. За три года Дик едва ли несколько раз видел эра так близко, что уж говорить о прикосновениях. И все это затевалось злодейкой-судьбой, видно, именно затем, чтобы сейчас он совершенно потерялся, потому что Алва был везде и сразу. Его руки неторопливо изучали тело юноши, вынуждая ластиться и неизбежно плавиться под ними, бедра были крепкими и горячими-горячими, как самый изысканный ликер, а его голос… Ничем, кроме мурлыканья это не назвать. И его хотелось слушать не переставая, пусть даже он говорил бы отменные гадости о ком и о чем ему будет угодно. — Но отравитель, – или, скорее, отравительница – к счастью, слишком уж затянула. Вы уже были пьяны, когда приняли яд. Сердце замедлилось, — Рокэ, хищно вглядываясь в потерянное лицо, бережно взял ладонь донельзя смущённого юноши и приложил к своей груди, легко огладив кончики пальцев. Его сердце билось размеренно, совсем не похоже на колотящееся нечто внутри Дика, — кровь стала гуще и задержала его действие, так что считайте, вас спасло вино. И, полагаю, Сона. Проникновенный полушепот, нескончаемые поглаживания и едва ли не целомудренный поцелуй, оставленный на краю ладони, которой Дик секунду назад слушал сердцебиение Повелителя Ветра, возымели власть над страждущим. Он постепенно задышал спокойнее, шаг за шагом вверяя себя чужой воле. Наверняка в этом, как и во всем, что делает кэнналиец, есть смысл. Смысл, правда, понятный ему одному, но эр ведь не сделает ничего дурного своему оруженосцу? Особенно теперь, когда они так близко, и когда он глядит своими невозможными сапфировыми глазами так странно, что хочется и смотреть в ответ, и отвернуться… Герцог вновь осчастливил своим вниманием чужую безвольную руку. — Противоядие сделать нетрудно… — продолжил он, не торопясь выцеловывая опасную дорожку по предплечью и выше, выше, куда-то к ключицам. Ричард замер. — И ещё легче с ним опоздать. Губы эра повисли над чужой шеей где-то у мочки, кудрявые волосы щекотно коснулись щеки. По коже прокатилась дрожь, упавшая ровно между разведенных ног и отдавшая приятным покачиванием. Юноша приоткрыл рот, ведь воздуха не хватало ещё с начала разговора. Завершающего цепочку поцелуя не последовало, вместо него под ухом пролетел жаркий воздух, заставивший закатить глаза. Внизу тянуло так ужасно долго и сильно, что парень инстинктивно качнул бедрами на порывистом выдохе, откровенно касаясь скрытой рубашкой выпуклости через простынь. Ворон немного отстранился. От поглощенного ощущениями Окделла легко ускользнула довольная, лукавая ухмылка. — Так уж повелось, что один яд часто можно нейтрализовать другим. Скажем, кураре, или кантареллой, в малых дозах, которой мы и воспользовались. Однако, у нее есть небольшой побочный эффект, — Рокэ сделал многозначительную паузу, наслаждаясь видом опьяневшего без вина оруженосца. — Сильнейшее вожделение. Ричард дрогнул от того, как эр произнес это слово, а то, что произошло дальше едва ли не лишило его рассудка окончательно. Алва ещё немного поразглядывал его, запоминая в деталях томный взгляд в никуда из под приопущенных ресниц, яркий румянец на бледной коже, слишком соблазнительно-пухлые для мужчины губы, и одним рывком отбросил надоедливую простынь. Дик вдруг почувствовал что-то долгожданное и изумительное там, где до сих пор было только мучительное ожидание, и рискнув взглянуть вниз, испытал прилив небывалого удовольствия пополам со смущением. Не столько от ощущений, сколько от созерцания ладони эра поверх его собственной, крепко сжимающей причину всех сегодняшних бед. Краше картины ему видеть воочию не доводилось, ей уступала даже Сагранна. Разум услужливо зарисовал все в мельчайших подробностях, чтобы подкинуть хозяину одним холодным и особо одиноким вечером. — Покуда вы предоставлены сами себе, удовлетворять его – ваша забота. — Сжатый рукой эра кулак туго прошёлся немного вверх и тут же опустился вниз, до самого основания, вызывая у Дикона ещё один сладкий выдох. Создатель, что же они творят?! Да, в общем-то, плевать, главное, чтобы Рокэ не останавливался. Это пульсирующее ощущение в ладони, огибающие ее пальцы, теплые и уверенные, нравились Ричарду до одури. Хотелось сделать так ещё раз, но длиннее, чтобы дойти до самой верхушки, ведь именно там зудело сильнее всего, однако попытка пресеклась строжайше. Леворукий и все кошки с ним! Этот проклятый кэнналиец знал о нем все – даже то, о чем парень сам никогда бы не догадался. — Ну-ну, юноша, не спешите. Не спешить?! Он терпит уже битый час, и не известно, сколько ещё выдержит! Правда, такими темпами, надолго его определенно не хватит. Тогда, с Марианной, все было совсем по-другому. Сам он никогда не трогал себя… Так. Не смел. В Надоре на подобные распутства не хватало духу, в Лаик – сил, да и обстановка совершенно не располагала, а здесь… Почему-то именно в доме Ворона, который упорно желал называться и своим, казались страшно правильными все эти вздохи, шуршание простыней, призрачный запах Черной крови и чего-то резкого, исключительно человеческого. Сверху на пылающую головку капнула слюна. Много слюны. Дику показалось, что под ними разверзлась преисподняя: ладонь изнутри стала ужасно мокрой, и последовавшее движение вверх-вниз пошло куда легче, не потеряв при этом ни единой капли блаженной тесноты. Создатель, как же хорошо! Только бы эр не останавливался, только бы не останавливался… Рокэ не ослаблял хватку, не говорил, и, казалось, слился с обстановкой, позволяя оруженосцу заполнить собой душную комнату. Парень хватал ртом воздух шумно и часто, каждую минуту рискуя издать совершенно не мужские звуки, но, видно, бедра, неустанно подмахивающие в такт занятым рукам, безмолвно стонали за него. Он был так необычайно красив в эти минуты, когда его юные плечи не тяготили чужие амбиции и боль. Алва пропустил момент, когда у него внизу все ощутимо потяжелело от созерцания чужого вожделения. Ричард так великолепно не вписывался в весь этот насквозь фальшивый мир со своей прочной верой в долг и честь, в то, что помирить можно даже самых заклятых врагов, в жертвенную любовь. Его искренность пугала и манила, как диковинный зверь, и, раз уж Первому маршалу Талига страх не знаком, он свой трофей не упустит. Настырную ладонь пришлось отпустить только лишь за тем, чтобы освободиться от надоевших пологов рубашки. Исчезнувшая ненадолго теснота вызвала ярый протест, завершившийся ещё до своего начала. Наконец обнажившийся маршал неожиданно привел Ричарда почти в детский восторг. Нестерпимо захотелось притронуться к нему, хотя бы чтобы убедиться, что все это не горячечный сон, но Алва, как всегда, был на шаг впереди. Одной ладонью он обхватил сразу их обоих у самых верхушек, и Дик не сумел сдержать блаженной улыбки от того, как тверд был его эр. Его эр… Юноша смаковал такие, казалось, невзрачные слова, вдруг окрасившиеся пряно-острыми оттенками и дышал, дышал часто и громко, не смея добавить голоса. Сегодня, сейчас, он его и ничей больше. Пусть за витражными окнами шумит столица, гремят мушкеты и решаются судьбы, они только вдвоем здесь, в тусклой комнате оруженосца. Она надежно сохранит их маленькую тайну, ведь больше никому нельзя ее доверить – глаза слишком переменчивы, а окделовский язык вспыльчив. Рокэ уверенно двинул рукой вниз, Ричард охнул. — Милостивые Четверо… Не может быть правдой что-то настолько умопомрачительное! — Не к тем взываете, юноша, — Алва бесстыдно прогнулся в пояснице, теперь касаясь юного герцога полностью. — Я лучше. О, да. Силы, небесные и земные, он лучше всех, в этом нет и не может быть никаких сомнений. Какие бы боги или демоны ни выдумали его, с этими невозможными сапфировыми глазами, злой ухмылкой и такими умелыми, такими неправдоподобно нежными руками, они и близко не могли вообразить, сколь бесподобным получится результат. Тенью промелькнуло понимание, которого Дик в трезвом уме не на шутку испугался бы – теперь в историю со старшим из сыновей Приддов верилось гораздо легче. И, раз уж на то пошло, если тому доставалось столько блаженства, причем не раз, ясно почему он так легко расстался с жизнью. Взявшийся из ниоткуда укол странной ревности заставил слегка протрезветь. Как же так вышло? По всем законам чести и ради нее, ради справедливости, Талигойи и бесчисленного множества других праведных вещей ему нужно хотеть убить Рокэ… А выходит только хотеть: мечтать и молить всесильный случай сделать так, чтобы творящееся с ними сладкое безумие длилось как можно дольше. О, небо и скалы, пусть это будет просто дурной сон, в конце которого все простят друг другу старые обиды. Как можно его ненавидеть? Желать несчастий, боли, смерти… Силы Зла, если они и впрямь существуют, никогда не создали бы кого-то столь же совершенного. Бесподобный Повелитель Ветра свои звания оправдывал сполна, ритмично выводя спирали на пылающей плоти и с каждым движением вырывая из Ричарда сдавленные стоны и бессвязный, едва различимый шепот. В нем не метались бури, и желания не схватывались в смертельном поединке с долгом. Он просто наслаждался: собой, открывшимся видом на истерзанного совестью юношу, их сплетённых страстью тел. Алва давно и точно знал, чего хочет и как это получить, а Ричард только сейчас понял, что кроме нужды чувствовать Ворона везде, где можно и нельзя, ему прямо сейчас жизненно необходимо взвыть, как портовая девка. Он давил в себе неподобающие звуки как мог, но когда комната вокруг покрылась по краям странными, будто мыльными разводами, не выдержал, сладострастно ахнув во весь голос. Эту войну ему не выиграть – ещё бы, против такого полководца! – оставалось только надеяться, что крепкое плечо маршала, едва-едва выступающее за раскрытым воротом рубашки, примет капитуляцию. Юноша припал к нему бесстыдно, ни на миг не сомневаясь и не просчитывая чужую реакцию. На удивление, ни сопротивления, ни страшного равнодушия его порыв не встретил – Рокэ выдохнул через нос и, зарывшись пальцами в мягкие волосы на затылке юноши, мягко притянул его чуть ближе… Такой же жаркий шумный выдох ударился о кожу кэнналийца. От чего-то захотелось оставить на ней что-то кроме дыхания – слюну, укус... поцелуй. Ричард доблестно сопротивлялся сам себе неприличные пару мгновений, убеждая и уговаривая, что все это ужасно и неправильно, он сам себе этого не простит до конца жизни и будет мучиться каждые дни и ночи, и решил выбрать всё. У его эра даже кожа была необычной, Дик в этом не сомневался, иначе как объяснить, что вкусив ее единожды, он уже не мог, да и не хотел от нее отрываться? Он возвращался к бархатному теплому плечу снова и снова, пока не подумал, что только его ему вдруг стало мало. Что там творилось внизу он уже не соображал: ему было жарко, вкусно, и для наслаждений вдруг открывался невиданный, головокружительный простор, от которого будто выросли за спиной крылья. Юноша самозабвенно начал выцеловывать мокрыми губами дорожку, плавно продвигаясь к притягательному сгибу шеи и ключицам. Здесь к будоражащему запаху кожи добавились ещё два, совершенно неожиданных: свежий мятный и сладковатый, чем-то напоминающий смородину – от них Ричарда повело ещё сильнее. Привычной Черной крови не слышалось и в помине, до чего доведенному почти до неистовства юнцу было невдомёк. Его занимали лишь красиво проступающие связки, уходящие к яремной ямке, и острая, будто кинжал, линия челюсти. Напряжение и ритм с каждой секундой лишь неумолимо росли, не зная пощады и умножая и без того немыслимое наслаждение. От скопившейся внизу натуги становилось почти больно, и Ричард не сомневался ни на миг: эту боль облегчить в силах лишь губы его эра. До них оставалось всего ничего, – пара поцелуев по краю подбородка, – но преодолеть их оказалось не так легко. Превозмогая пируэты, которые Рокэ умудрялся вытворять с их телами пальцами одной руки, Дик мазнул губами совсем близко, поймав себя на ощущении поднимающегося из глубин взрыва. Закатные твари, его невозможно было игнорировать или как-то приуменьшить. Ещё несколько толчков, ну же… Мутным, как от яда, взглядом цепляясь за уголок чужого рта, юноша замер в одном выдохе от заветной цели, позволив выплеснувшемуся потоку полностью овладеть собой. Что-то похожее на крик вырвалось из него одновременно с этим, даря ощущение полной свободы и неописуемого блаженства. Ричард не видел, как жарко ему в губы выдохнул Рокэ, не коснувшись их и дюймом своих; как остервенело он выдаивал их обоих, чтобы дойти до пика, ощущая сладкие судороги юного тела, как свободной рукой бездумно гладил своему оруженосцу поясницу, чтобы ни один образ этой волшебно-распутной картины не покинул его памяти. Все закончилось так же внезапно, как и началось, разве что в мыслях поселилась блаженная пустота, а перед глазами весело плясали эфемерные золотистые мушки, утопающие в угольно-черных волосах. Держать голову прямо у Ричарда не получилось, и, откинувшись к стене, он поразительно четко различил на мыльном фоне склоненное лицо эра, его непривычно часто вздымающиеся плечи и жемчужные капли на полах рубашки. Дик никогда еще не видел его… таким. Без переливающегося серебра и сапфиров, роскошного камзола, без вечной ухмылки, от которой у иных кровь застывала в жилах. Будто более живая версия этого невозможного, непостижимого, но все же только человека вырвалась, наконец, вдохнуть белый свет полной грудью, пускай всего лишь на несколько мгновений. Они отпечатались не только у Дика в глазах, но и на ошеломленном сердце, и не сходили даже когда Алва высвободился из горячих тисков и нагретых ими простыней и принялся одеваться. Рубашка полетела на пол, к покрывалам, обнажая сильный рельефный торс и спину, которые тут же обнял халат. Алва потянулся с глубоким удовлетворенным вдохом, и, тронув так и не запертую до конца дверь, бросил через плечо: — Вы хороши собой, Ричард. Пользуйтесь этим с умом. Звякнула защелка, осел плотный, полный остывающей страсти воздух. Ричард был бы счастлив прийти в себя, произвести над собой справедливый и от того жестокий суд, наказать за безрассудство и ведомость, но сердце пело, вторя окрыляющей легкости в груди и оставляя лишь одно, в чем юноша мог быть уверен бесспорно. Ему хочется ещё.