Два человека, четыре встречи

Роланд готовился к открытию кафе. Его сменщица, Рене, всегда оставляла после себя идеальный порядок, поэтому Роланду не приходилось, как было на прошлом месте работы, бежать в кафе за несколько часов, пытаясь создать хотя бы иллюзию убранности. Сейчас Роланд лишь надел коричневый фартук с логотипом кофейни и достал все необходимое: новую пачку кофе со склада и контейнер, в который он засыпал часть зерен. Кофемашину он уже проверил, как и ожидалось идеально чистая, а также прогрел. Оставалось только ее настроить. Роланд взвесил необходимое количество зерен и перемолол их в портафильтр. Консистенция была идеальной, похожей на мелкий песок. Но первое кофе приготовилось за 20 секунд и предсказуемо из-за этого кислило. Роланд изменил помол на более мелкий. На второй шот ушло 27 секунд, и вкус был намного лучше и слаще. Роланд убрал за собой, протер стойку и пошел открывать кафе. За дверью уже стоял Эндрю, морщась от легкого ветра. Роланд невольно улыбнулся. Этот паренек практически каждый день приходил к началу работы кофейни, чем вначале удивлял Роланда, а потом просто стал вызывать усмешку. — В тебе как будто вживленные часы. Приходишь минута в минуту, — Роланд отошел от прохода, пропуская Эндрю. — Пф, просто у меня другого времени на твое дешевое кофе не находится. Приходится подстраиваться. Оно настолько невкусное, что я тут же окончательно просыпаюсь и настраиваюсь на работу. Легкая улыбка не сходила с лица Роланда. Он давно привык к своеобразной манере общения постоянного посетителя кафе. Она лишь веселила его, не вызывая раздражения. — Чем сегодня себя будешь травить? Чем полегче или сразу двойным эспрессо? — Роланд зашел за стойку, слегка на нее облокачиваясь. При Эндрю строить из себя идеального бармена не было необходимости. — Боюсь, что двойной эспрессо из-под твоей руки убьет меня быстрее, чем доза мышьяка, — Эндрю уселся на место рядом со стойкой с пирожными. Он утверждал, что так удобнее выбирать его любимые сладости, но Роланд надеялся, что парню больше прельщает тот факт, что так удобнее с ним разговаривать. — Давай свой любимый капучино на кокосовом. — Бьешь по больному, — вздохнул Роланд. Не то чтобы он не умел делать капучино на кокосовом, но его нелюбовь к растительному молоку шла с ним с самой первой практики, когда он попытался сделать латте-арт на соевом, но получил быстро оседающую пенку и горький привкус от молока. — Ладно-ладно, так уж и быть. Обычное капучино с львиной дозой карамельного сиропа. Словлю передоз от сахара и последнее, что я увижу будет твое лицо. Уверен, ты об этом втайне мечтаешь. Роланд в очередной раз улыбнулся, приступая к работе. Через несколько минут перед Эндрю стояла чашка с ароматным кофе. Он склонился над ней и вдохнул запах, отдающий нотками карамели. На миг на его лице промелькнуло неприкрытое наслаждение, которое он тут же в себе подавил, морщась, словно его заставили понюхать нестиранные недели три носки. — Как всегда ужасно. Когда-нибудь ты научишься делать кофе, но уверен это будет не скоро. Как хорошо, что пирожные готовишь не ты, и я могу насладиться хотя бы ими. Принеси безе. — Можешь и сам выбрать, ты же все равно скажешь, что я тебе самый страшный принес. Эндрю ходил в кафе уже около полугода. И за это время стал в ней настолько привычным человеком, что Роланд позволял себе вольности в виде того, чтобы запустить парня куда-то дальше, чем в зал. Эндрю привлек Роланда сразу. При первом взгляде паренек с пушистыми светлыми волосами в широком худи показался ему хрупким. Но лицо, которое словно собрало все недовольство мира, с лихвой покрывало все внешнее изящество. Парень садился всегда ближе к окну, заказывал латте, какое-нибудь пирожное, все быстро поглощал и уходил. Через месяц Роланд начал с ним заговаривать о пустяках: погода за окном, спрашивал как ему кофе. Эндрю вначале, прошибая его холодным взглядом, отвечал односложно. Затем в его ответы стала добавляться легкая язвительность, но она привлекала Роланда, потому что так Эндрю выглядел куда живее. На третий месяц Эндрю начал садиться все ближе, в итоге обосновываясь на месте рядом с пирожными, где одновременно было удобнее всего говорить с Роландом, если посетителей не было. Как-то Роланд в разговоре с ним обмолвился о том, что Эндрю выглядит хрупко, чем вызвал у того неприкрытую усмешку. На следующий день Эндрю пришел в слегка облегающей черной майке, сквозь которую проступали мышцы, выдающие то, что Эндрю однозначно держал что-то тяжелее чашки кофе. (Глупо было думать иначе, но Роланд видимо придумал для себя образ язвительного хрупкого мальчишки, а не взрослого парня, который не сильно уступал ему в мышечной массе). — Чего задумался? — насмешливый голос Эндрю вырвал Роланда из воспоминаний. — Ты все-таки представил мою эпичную смерть от твоего кофе? — Да. Только твоя смерть в отличии от тебя была тихой. — Три месяца ждал от меня болтливости, а теперь недоволен, что я много говорю, — Эндрю закатил глаза, вставая с места. — Ладно, мне идти надо на каторгу, а ты давай трави других своим кофейком. — Удачи тебе и поменьше страданий, — Роланд проводил Эндрю взглядом, мысленно уже ожидая наплыва гостей.

***

— Я тебя уверяю, тебе понравится. — Мы вообще в «Место Лисы» с Ден впервые познакомились. Можно сказать, это кафе нас и свело. Ден и Мэт решили показать Нилу «фантастическое» кафе, от которого они были в восторге. Сам Джостен относился к этому скептически: ну серьёзно, кафе, которое сводит людей? В такое только дети могут поверить. Вслух он, конечно, этого не сказал — просто надеялся хотя бы на вкусное латте. Когда они подошли ближе, Нил был уверен, что если бы здания умели говорить, это кафе орало бы на всю улицу: «МЭРИ КРИСМАС! Один глоток кофе — и вы счастливы!» Вход был увешан гирляндами, еловыми ветками и мерцающими огоньками. Внутри было не менее празднично: стоило Нилу открыть дверь, как его окутал тёплый аромат пряной выпечки, крепкого кофе и цитрусов. Если бы он верил в чудеса, то решил бы, что тут живёт сам Санта Клаус. Но мир слишком прогнил, чтобы в нём оставалась магия. — Нил, ты просто обязан попробовать их глинтвейн! — улыбнулся Ден. Колокольчик тихо звякнул когда дверь закрылась, и на секунду Нилу показалось, что они попали в другую вселенную. Внутри царила новогодняя атмосфера: тихий смех, искренние улыбки, уютный гул разговоров. Почти все столики были заняты, и Ден указала на место у окна. — Садись. А я закажу тебе «лучший напиток в твоей жизни». Да-да, именно так она и сказала. Пока она ушла, Нил, засмотревшись на огоньки, не заметил, как локтем задел чью-то чашку. Та покатилась по столу и разлила содержимое куда только могла. — Чёрт! — Нил схватил салфетки. — Простите, я куплю вам новую… Он поднял взгляд, и встретился с серыми, как мутная вода глазами незнакомца. Они оба замерли, глядя друг на друга. — Так и знал, что тебя нельзя оставить одного ни на минуту, — Мэт хлопнул Нила по плечу и посмотрел на парня. В его взгляде что-то мелькнуло. — А давай ты к нам присоединишься? Заодно мой друг компенсирует свою… эээ… «аккуратность». Парень замер, переводя взгляд с одного на другого. — Ладно, — тихо ответил он. Нил будто выпал из реальности. Этот акцент… французский. Щёлк — и мозг завис. Ну откуда судьба достала такого человека? Вернула в реальность его Ден, протянув незнакомцу номерок заказа. Все расселись: Нил — прямо напротив него. — Я Мэт. — Ден. А это наш ребёнок Нил, — улыбнулась она. — Вы старше меня всего на три года. — Вот! Я же говорю — ребёнок. Нил закатил глаза. Его так часто называли «их ребенком», что он скоро сам в это поверит. — Жан. Жан Моро, — представился парень. Ну всё, подумал Нил. Я поплыл. Каждая его картавящая «р» звучала для нервов Нила как отдельная маленькая катастрофа. Мэт и Ден начали расспрашивать Жана, почему он один и откуда. — Я из Франции. Жил там лет десять. Когда сестре исполнилось пять, отец нашёл работу здесь, и мы переехали. Но недавно всё изменилось, и родители уехали обратно в Париж, к дяде. Так что мы с сестрой остались здесь одни. Нил не заметил, как внимательно слушал каждое слово. Чтобы отвлечься, он сделал глоток своего напитка. И… да. Это было вкусно. Очень вкусно. Может, даже слишком вкусно. Возможно, это его новый любимый напиток. И, чёрт возьми, возможно, теперь и любимое кафе. Они разговаривали ещё немного, но вскоре Ден всполошилась, ей нужно было на работу. Нил вспомнил, что и ему пора. Они поднялись. — Надеюсь, мы ещё посидим вместе, — сказала Ден, потом чуть подумав добавила: — Дашь свой номер? — А, да. Конечно. Они вышли в холод, и снег тихо хрустел под их ногами. — Жан показался хорошим, — заметила Ден. — И грустным, — добавил Мэт, глянув на неожиданно притихшего Нила. — Возможно, — буркнул тот. Быстро попрощавшись, он свернул к мастерской. А мысли, словно снежинки в метели, крутились у него в голове: Жан… привлекательный. Тёмные кудри, светлая кожа, серые глаза. Рост почти как у Мэта. И правда… хороший. Но почему он вообще об этом думает? Они ведь встретились впервые — и, скорее всего, в последний раз. По крайней мере, так уговаривал себя Нил.

***

Холод в квартире был не только от декабря за окном, но и от молчания, повисшего между ними тяжелым, колючим одеялом. Жан стоял у раковины, сжимая в пальцах край столешницы до побеления костяшек. Сзади доносилось сердитое шуршание страниц учебника. — Элоди. Ты ничего не поняла. —Поняла! Поняла, что ты ведешь себя как папа! — голос сестры, звонкий и острый, как осколок стекла, впился ему в спину. — Учеба, дисциплина, «не шуми, а то соседи услышат». Я уже не маленькая! Жан медленно обернулся. Девочка-подросток, вся в немыслимом для его него беспорядке — растрепанные темные кудри, сползший с одного плеча свитер, гора тетрадей на краю стола, — смотрела на него вызовом. В ее серых, точь-в-точь его глазах, плескалось море обиды. — Тебе четырнадцать, Элоди. Это и есть «не большая». — он говорил тихо, почти шепотом, по старой, въевшейся привычке. Стенки были тонкие, а лишнее внимание было смерти подобно. Мысль о социальных службах, об опеке, о том, что ее могут забрать, пока он на работе, точила его изнутри, как ржавчина. — Школа — это не прихоть. Это твой шанс. — А твой шанс — это горбиться над чертежами до ночи и приносить эти несчастные деньги? — она фыркнула, но в голосе пробилась дрожь. Не злости, а чего-то другого. Страха, может быть. — Они укатили, Жан. Нас бросили. А ты… ты пытаешься быть ими. Точной их копией. Его будто ударили под дых. Он и пытался. Изо всех сил. Заменить родителей, уехавших на заработки. В двадцать два года он чувствовал себя сорокалетним, зацементированным в этой роли. — Кто-то должен платить за квартиру, Элоди. И за еду. И за твои эти… — он махнул рукой в сторону нового, не по их бюджету, свитера, лежавшего на стуле. — Я не просила! — выкрикнула она, вскочив. Слезы наконец прорвались, катясь по щекам быстрыми, злыми каплями. — Я не просила тебя все брать на себя! Я могу подрабатывать! Могу! Но ты даже слушать не хочешь! Ты просто строишь из себя моего надзирателя! Она выбежала из кухни, громко хлопнув дверью в свою комнату. Звук был таким же оглушительным, как выстрел, в гробовой тишине их маленькой, неуютной жизни. Жан опустил голову. Руки дрожали. Он хотел закричать, разбить тарелку, выплеснуть наружу всю эту усталость и невыносимую тяжесть. Но вместо этого он просто глубоко вдохнул, взял со спинки стула поношенную куртку и вышел из квартиры, тихо притворив дверь. Улица встретила его ледяным дыханием. Снег хрустел под ботинками, а в голове, в такт шагам, стучала одна и та же мысль: «Она права. Она чертовски права. Но что мне еще делать?» Он шел без цели, просто чтобы не оставаться в этом молчании, пропитанном обидой. И тогда он увидел свет. Мерцающий, теплый, наглый в своей праздничности. Гирлянды, словно захватившие фасад, мигали разноцветными огнями, а из-за запотевшего окна лился мягкий желтый свет. «Место Лисы». Название показалось ему сейчас насмешкой — сам он чувствовал себя загнанным, потерянным зверем. Но внутри было тепло. И пахло… счастьем. Чужым, недоступным, но таким материальным — корицей, апельсином, свежей выпечкой. Это был запах, которого не было в их доме с тех пор, как уехали родители. Он толкнул дверь. Звонок колокольчика был тихим, как вздох. Шум голосов, смех, уютный гул — все это обрушилось на него, и на миг острая боль в груди притупилась, сменившись оцепенением. Он нашел свободный столик у стены, заказал простой эспрессо — что-то крепкое и горькое, в унисон своему настроению. И вот он сидел, сжимая чашку, пытаясь раствориться в этой праздничной толпе, стать невидимым. Пока какой-то неловкий парень не задел его столик локтем. Чашка с недопитым эспрессо опрокинулась, и коричневая лужа поползла по светлому дереву. Жан взглянул вверх, готовый к раздражению, к очередной досадной проблеме… И встретился взглядом с виновником. И все вокруг — и ссора, и страх, и усталость — на секунду отступило, уступив место странному, леденящему осознанию: «А он красивый. И, возможно, похож на меня, тоже потерян». А потом прозвучало: «А давай ты к нам присоединишься?» Он согласился, не зная, что через несколько минут неловкость этого парня перевернет его одиночество с ног на голову, а серые глаза еще раз встретятся с другими — полными смущения и внезапного любопытства.

***

Перед ним — полностью белый холст. Настолько белый, что резал глаза. Нил сидел неподвижно, с кистью в пальцах, и понимал: сколько бы он ни пытался думать о чём-то другом — в голове упрямо возникал лишь один образ. Силуэт парня. Чёткий. Навязчивый. Серые глаза, которые смотрят так, будто видят его насквозь. Он действительно пытался сопротивляться. Но мысли были агрессивно против него. В конце концов Нил сдался. Кисть коснулась холста. Его друзья часто шутили, что без них он давно бы забыл, как живут нормальные люди: когда едят, когда спят и зачем вообще выходят из дома. Потому что когда он рисовал, исчезал весь мир, и он оставался один на один с собой. Он осознал, что выпал из реальности, лишь тогда, когда краска в последний раз коснулась холста. Нил откинулся на спинку стула и посмотрел на картину. Холст больше не был белым. С него смотрел парень — Жан. По пояс. Он сидел за столом, слегка повернув голову, и смотрел прямо на Нила своими завораживающими серыми глазами. Каждая родинка была на месте. И ни одного красного цвета. С детства у Нила была странная, почти болезненная память: достаточно было одного взгляда, и лица, дома, пейзажи навсегда отпечатывались в голове. Это помогало ему и в рисовании, и… в выживании. — Хм… пусть будет на память, — пробормотал он. — Но нужно спрятать. Потому что если кто-то из друзей это увидит, мне не избежать очередных лекций о половой жизни и важности социализации. Он ещё не успел договорить, как зазвонил телефон. Нил даже не посмотрел на экран, сразу поднял трубку. — Я жив. — О, какое счастье, — иронично отозвались на том конце. — Я знаю, почему ты звонишь. И нет, я не вернусь в Британию. И нет, — перебил он собеседника, — Деньги мне тоже не нужны, дядя Стюард На другом конце провода раздался тяжёлый вздох. — Абрам, я просто переживаю за тебя. И люблю. Ты же знаешь. — Знаю, — тише ответил Нил. — И я тебя тоже. Но я уже не ребёнок. Между ними повисла тишина. — Хорошо, — наконец сказал Стюард. — Расскажи, что у тебя нового.

***

Казалось бы — двое людей, которые просто случайно пересеклись. Так же, как и с тысячами других незнакомцев, которые каждый день растворяются в толпе, даже не оставив следа.Но в этот раз у жизни явно были другие планы. Их следующая «случайная» встреча произошла в супермаркете, словно оно было единственным во всём мире. Жан стоял у стеллажа с фруктами, внимательно разглядывая персики. Нил зашёл только за клубникой. — Привет, — негромко сказал Джостен. Жан вздрогнул от неожиданности и выронил персик. Они одновременно потянулись к нему. Нил успел первым. А Жан накрыл его руку своей и поднял глаза. — Привет, — хрипло ответил он и быстро отдёрнул ладонь, будто обжёгся. — Извини, я не хотел напугать, — Нил моргнул, прогоняя туман перед глазами, и протянул персик. — Это твоё. Жан забрал фрукт обратно. Он явно старался не касаться, но всё равно задел пальцами. Просто прикосновение. Но по телу Нила прошёл разряд, и щёки предательски вспыхнули. Чтобы скрыть неловкость, он быстро наклонился к ящику с клубникой, перебирая ягоды и выбирая самую большую и сочную. Он чувствовал на себе внимательный взгляд. Слишком внимательный…

***

Их вторая случайная встреча произошла в книжном магазине. Нил стоял у полок с фантастикой на разных языках, когда рядом кто-то остановился. Он повернул голову — и снова встретился с теми же серыми глазами. — Привет, — на этот раз первым заговорил Жан. Его голос звучал спокойнее. На нём был широкий чёрный свитер, выглядывающий из-под расстёгнутого пальто. — Привет. — Ты не знаешь, где здесь отдел с французской романтикой? — неловко спросил Жан. — О, конечно знаю, — Нил указал пальцем на стеллаж слева. — Вон там. Ники до ужаса любит все эти… сопли. Вам бы стоило познакомиться, он бы прыгал от радости. — Это не сопли, а культурный способ пострадать, — Жан закатил глаза. И Нил вдруг понял — это первая выраженная эмоция, которую он видел на этом всегда сдержанном лице. — Ну тогда иди выбирай свои «культурные страдания». — Мне кажется, я слышу сарказм, — серые глаза вспыхнули искрой. И эта искра отразилась в глубоких голубых. — Тебе не кажется, Моро, — усмехнулся Нил. Он показал язык, схватил первую попавшуюся книгу и почти побежал к кассе, чувствуя уже знакомый взгляд в спину. С каждой встречей Жан, казалось, забирал у Нила маленькую шестерёнку, отвечающую за здравый смысл. Потому что после каждого короткого разговора его мысли плавились, а в мастерской появлялось всё больше картин с кудрявым парнем. Посторонний подумал бы, что он сошёл с ума. Или что он опасный маньяк. Жан же после каждой встречи осознавал другое: Плыли не мысли а тело. Оно предательски реагировало каждый раз, стоило вспомнить медные пряди волос и голубые глаза. Как вообще можно было породить такое чудовище красоты? После каждой случайной встречи Жан был готов молиться, чтобы она была не последней. Отвлекала лишь работа, дедлайны и сестра, которая всё ещё не могла его простить — что бы он ни делал. С деньгами дела шли лучше. Его чертежи становились совершеннее, заказы серьёзнее. Ещё год назад клиенты выбирали его. Теперь же, он выбирал клиентов.

***

Третья их встреча произошла там же, где и первая. В кафе. Нил сидел за столиком у окна и пил свой новый любимый напиток, глинтвейн. Дэн не обманула: он и правда был хорош. Тёплый, пряный, с лёгкой горечью. За окном медленно падал пушистый снег, укладываясь поверх уже устоявшегося слоя. Мир казался приглушённым, будто кто-то убавил громкость реальности. Нил думал обо всём и ни о чём одновременно, пока его мысли резко не оборвал голос: — Я могу сесть? Над столом стоял Жан, с номерком в руке. — И тебе привет, — фыркнул Нил. Жан не стал тянуть ни секунды — сел напротив, поставив номерок на стол, «четыре». Четвёртое окно. Четвёртый стол. Четвёртая встреча. Если бы Нил был верующим, он бы решил, что их сводит сама судьба. Хотя… если честно, он и так уже начинал в это верить. — Мы часто пересекаемся, — попытался разрядить обстановку Жан. — Есть такое. Тишина повисла между ними. Но она не была неловкой, скорее плотной. Они просто рассматривали друг друга, не делая вида, что это случайно. Не так, как это делают «нормальные» люди. Их взгляды прервал официант, поставив стакан на стол. Он уже собирался уйти, когда Нил окликнул его: — Эй, — он глянул на бейджик. — Роланда, можешь принести ещё круассан? И улыбнулся. — Да, сейчас, — улыбка вернулась ему в ответ. Через минуту круассан уже лежал на столе. Нил аккуратно пододвинул его к Жану. На вопросительный взгляд ответил так, будто это было само собой разумеющимся: — Проверяю, правда ли, что французы любят круассаны. — Я думал, ты угощаешь, — усмехнулся Жан. — Ты меня раскрыл, мистер Холмс, — театрально вздохнул Нил. Жан только улыбнулся и откусил круассан. — В Париже они были вкуснее, — задумчиво сказал он. Нил тут же сосредоточил всё внимание на нём. — Почему ты здесь? — Что? — удивлённо поднял голову Жан. — Почему ты на самом деле здесь, а не в Париже? — повторил Нил, внимательно следя за каждым его движением. Жан открыл рот… и замер. А ведь правда. Почему? Почему родители их бросили? Почему увезли сюда и оставили одних? Надеясь, что их заберёт опека? Или думая, что они не смогут вернуться сами? Ответа не было. — Я не знаю, — наконец выдохнул он. — Они просто оставили нас здесь и уехали. Сначала говорили, на заработки. Потом, что заболела тётя. А теперь… теперь они просто молчат. Только раз в месяц переводят небольшую сумму. И то её хватает разве что на еду. На его губах появилась грустная улыбка. И он опустил голову, пряча эмоции за кудрявыми прядями. — Наверное, они с самого начала не хотели нас. Если бы Нил вырос в нормальной семье, он бы, возможно, заплакал. Начал бы утешать, жалеть. Но он не вырос в нормальной семье. Поэтому он просто накрыл ладонь Жана своей, так выражая свою поддержки. От прикосновения Жан вскинул голову. Серые глаза смотрели прямо на него. — Возможно, так даже лучше, — спокойно сказал Нил, не отводя взгляда. Большим пальцем он медленно погладил тыльную сторону его ладони. — Нет смысла жить с родителями, которые не считают тебя своим ребёнком. — А ты? — тихо спросил Жан. — А что я? — Почему ты здесь, а не в Британии? Жан сразу заметил, как Нил напрягся. — А почему я должен быть в Британии? — Потому что там кто-то из твоих родственников? — Жан тут же поспешил объясниться: — Твои друзья проговорились ещё при первой встрече. Ты тогда, кажется, не очень внимательно нас слушал. — Им стоит заклеить рты скотчем, — буркнул Нил. Его плечи заметно расслабились. Он откинулся на спинку стула. А Жан залип. Медные, хаотично взъерошенные волосы отражали свет, будто горели. Голубые глаза смотрели прямо на него. Не зря ему надо было молиться. Жан вышел из оцепенения, когда над дверью кафе звякнул колокольчик, оповещая о новом посетителе. И вместе с этим звуком он вспомнил вопрос, от которого Нил аккуратно ушёл. Ответа «нет» не было, а значит, он всё ещё висел между ними. — Так почему? — тихо, но настойчиво повторил Жан. Нил медленно выдохнул. — В Британии живёт мой дядя. Я переехал к нему, когда мне было двенадцать. У дяди Стюарда большая семья, он… хороший человек. Мне там действительно нравилось. — он сделал паузу. — Но в какой-то момент я понял, что хочу жить сам. Вернулся сюда, чтобы учиться и работать в своё удовольствие. Жан слушал, не перебивая. — Он хочет, чтобы я вернулся. Часто присылает деньги, говорит, что хотя бы так может заботиться обо мне. Наверное, он чувствует вину, что не забрал меня раньше. Когда ещё не было поздно. — А твои родители? — осторожно спросил Жан. Лицо Нила изменилось мгновенно. Всё живое, тёплое исчезло. Взгляд стал нечитаемым, будто его закрыли стеклом. Он опёрся локтем о стол, положил подбородок на ладонь и отвернулся к окну. Снежинки за стеклом падали так беззаботно, будто в мире не существовало боли. Нил молчал. Жан уже решил, что ответа не будет, когда тот всё-таки заговорил. Не оборачиваясь. — Я родился в семье, где меня не хотели. До сих пор не понимаю, как Натан вообще позволил мне появиться на свет. Он был сумасшедшим. — Голос звучал ровно, пугающе спокойно. — Когда мне было пять, это ещё можно было терпеть. Потом стало хуже. Намного хуже. Жан сжал пальцы. — Моя мать… — Нил усмехнулся без радости. — Думаю, у неё было расстройство личности. Хотя теперь мы уже этого не проверим. Она была художницей. Рисование было всей её жизнью. Не понимаю, как она вообще связалась с ним. Он замолчал на секунду, затем продолжил: — А отец увлекался оружием. Стрельбой. Охотой. Убийством животных. Он говорил, что помогает мясникам и получает за это деньги. Я сомневаюсь, что всё было так просто. Поэтому вместо игрушек у меня в одной руке был нож, а в другой — кисть. Натан не был против рисования. Просто вместо красок у меня часто была кровь животных. Ею было тяжело что-то делать. Очень. Чтобы не ошибиться, мне приходилось полностью концентрироваться. Если картина выходила не такой — мать била по пальцам. Если не нравилось Натану — по рёбрам. Он чуть усмехнулся. — Отличный выбор, да? Жан с трудом сглотнул. — Параллельно я должен был учиться метать ножи. В животных. Ребёнок в шесть лет не попадёт ни разу — но это никого не волновало. Поэтому, если не попадал в цель… попадали в меня. Так меня учили: либо ты, либо тебя. Нил говорил всё тем же монотонным голосом, будто читал сказку на ночь. Жану трижды хотелось вскочить и убежать в туалет — настолько его мутило от одних слов. А Нил это пережил. Прожил. Увидел. Его собственная история с родителями внезапно показалась Жану почти невинной. Ему стало стыдно. — К десяти годам стало ещё хуже, — продолжил Нил. — Мать металась между «ты мой сын» и «зачем я тебя родила». А отец — между «зарезать эту лису или тебя, младшенький?». Он наконец повернулся. — В мои двенадцать Натан окончательно сошёл с ума. В одно утро, когда мать вдруг оказалась на «хорошей стороне» своей личности и запретила ему убивать всех собак в нашем посёлке, он просто ударил её ножом. Жан перестал дышать. — Я плохо помню этот момент. Думаю, детский мозг просто отключился. Следующее, что я помню, как искал в её телефоне все знакомые имена. Она однажды рассказывала мне про дядю Стюарда. Я решил, что он лучше, чем сумасшедший Натан. Нил замолчал. — Наверное, это был самый правильный поступок в моей жизни. Тишина между ними была оглушающей. — А… что с Натаном сейчас? — едва слышно спросил Жан. Нил замер. А потом на его лице появилась улыбка. Милая. Почти святая. Но Жан был готов поклясться: в ней было безумие. — Он сдох, — сказал Нил спокойно. И улыбнулся шире. — Он сдох. Это была первая по-настоящему счастливая улыбка, которую Жан видел на его лице. И он был готов смотреть на неё вечно. Если бы только она не была вызвана именно этим. Да, возможно, с таким детством у него сломана психика. Но я ведь тоже не самый здоровый человек. Жан смотрел на Нила и понимал это с пугающей ясностью. Он хотел видеть его улыбку, но не такую. Не рождённую из крови, боли и смерти. Он хотел, чтобы Нил улыбался, потому что ему понравился завтрак. Потому что Элоди иногда ведёт себя до смешного нелепо. Потому что по вечерам они целуются, смеются, спорят о мелочах. Потому что он счастлив здесь и сейчас. И, возможно, новогодние желания действительно сбываются. Или, по крайней мере, если в них верить — вся магия оказывается в твоих руках. Нужно лишь направить её в правильное русло. Жан это сделал. Он не спасал Нила, он был рядом. Он не лечил, он принимал. Они исцеляли друг друга прикосновениями, взглядами, молчаливым пониманием. И у них все получилось. Потому что это была не первая и точно не последняя история, где двое людей случайно зашли в кафе, задели чужую кружку, встретились взглядами, и навсегда связали свои судьбы тонкой красной нитью. Это было не последнее поколение, которое научилось исцелять друг друга. Лиса и Колдун, начавшие всё это, не позволили бы истории закончиться. Они больше не были просто людьми, которые когда-то напитали это место. Они стали этим местом.Их магия была везде: в полу и стенах, в еде и столах, в воздухе. А если магия в воздухе — значит, она повсюду. Остаётся только поверить. Эти двое поверили. И ни разу не пожалели.

Эпилог

— Кевин, я тебе клянусь, это не просто кафе. Оно соединяет души. — Нил, если ты окончательно сошёл с ума, скажи заранее, когда мне вызывать дурку, хорошо? — Да почему ты мне не веришь? Вот сам найдёшь — сам убедишься! — Да-да, я тебе верю, — закатил глаза Кевин. — Вы как дети, — хихикнул Жан. Он потрепал Нила по голове, а затем притянул к себе. Нил недовольно надул щёки. — Зато я тебе верю. И мне не нужно мнение какого-то Кевина-всезнайки-Дэя. — В этом ты прав, круассанчик, — ухмыльнулся Нил. Он встал на носочки, чмокнул Жана в губы, и первым открыл дверь кафе. — Кевин, смотри, не сбей чью-нибудь кружку! — крикнул он через плечо. Но, кажется, было поздно: очередная чашка уже покатилась по столу. — Ну всё, — рассмеялся Нил. — Мы потеряли нашего волка-одиночку. Теперь он будет защищать свою самку. Жан мягко повернул его голову к кассе. — Не смущай его. Как думаешь, мне стоит предложить ему подсесть? — Даже не думай. Я с ним за один стол не сяду. Мне больше нравится другой близнец . Жан только фыркнул и пошёл за глинтвейном для своей пары. — Я Элоди сюда не пущу раньше восемнадцати, — вдруг сказал он. — А я думаю, она уже тут была, — невинно улыбнулся Нил. — Нииил… — простонал Жан, закрывая лицо рукой. Несмотря ни на что, они были счастливы. Элоди со временем простила Жана и быстро подружилась с Нилом. Жану иногда даже казалось, что Нил ей ближе, чем родной брат. Жан и Элоди переехали к Нилу, в квартиру, которую Стюард подарил ему на «возвращение домой». Жан сначала был категорически против, он не хотел сидеть у Нила на шее. Но Нил настоял: если хочешь, делим расходы пополам. За этот год Жан вдохновлял его так часто, что картины Нила начали продаваться за миллионы. А Жан стал известным архитектором. Со временем всё встало на свои места. Нил познакомил его со своей компанией, и Жан стал частью его семьи. Потому что семья — это не кровь, а выбор.

Послесловие

Роланд смотрел, как Нил и Жан, переплетённые пальцами, выходят из кафе в предновогоднюю метель. Их плечи касались, а на лицах светились одинаковые, тихие улыбки — те, что бывают только у людей, нашедших друг в друге укрытие от мира. В воздухе ещё витал тёплый шлейф их счастья, смешанный с ароматом глинтвейна и корицы. «Именно так», — подумал Роланд, протирая уже безупречную стойку. Дедушка, передавая ему ключи от «Места Лисы» пять лет назад, говорил об этом не как о сказке, а как о законе природы, вроде того, что кофе без надлежащего экстракта будет кислить. «Это место — магнит, малыш. Оно не машет волшебной палочкой. Оно просто… сводит тех, кто уже готов встретиться. Создаёт ту самую случайность, которая неслучайна». Ирония ситуации не просто щекотала Роланда — она тихо смеялась над ним где-то в груди. Он, хранитель этого волшебного механизма, бармен, который готовил «кофе судьбы» для десятков пар, сам оставался в стороне. Как часовщик, который чинит чужие хронометры, а свои собственные часы стоят. Дверь с колокольчиком открылась, впуская порцию холодного воздуха. На пороге стоял Эндрю, отряхивая с тёмно-синего пальто снежинки, которые таяли быстрее, чем он успевал их стряхнуть. Его привычное недовольное выражение лица смягчилось на мгновение, когда он встретился взглядом с Роландом. — Опять стоишь, как изваяние «Бармен-философ». Мешаешь клиентам проходить, — бросил он, направляясь к своему месту у пирожных. — Только самым нетерпеливым, — парировал Роланд, и лёгкая, почти незаметная улыбка тронула его губы. С Эндрю он всегда чувствовал себя не у рабочей стойки, а где-то на нейтральной, тёплой территории. Эндрю устроился поудобнее, его взгляд скользнул по витрине, но сегодня, кажется, не зацепился ни за одно пирожное. Он просто смотрел на Роланда, молча и чуть пристально. — Что? У меня на лице осталась пенка от молока? — пошутил Роланд, чувствуя необычную тишину. — Нет. Просто думаю, — Эндрю отвёл взгляд к заснеженному окну. — Те двое, что только вышли… Они тут познакомились, да? Месяц назад ты вроде бы рассказывал о неуклюжем рыжем клиенте, опрокинувшем кофе. Роланд кивнул, начиная готовить эспрессо-машину для заказа, которого ещё не прозвучало. Он знал, что будет: капучино с карамельным сиропом. — Да. И сейчас они, похоже, встречаются. — Идиллия, — пробормотал Эндрю, но в его голосе не было привычной язвительности. Был… налёт задумчивости. — Странно. Обычно такие истории только в фильмах бывают. Встретиться из-за разлитого кофе. — А что в этом странного? — Роланд пожал плечами, вытирая уже сияющий портафильтр. — Кофе — отличный повод. Как и пирожные. Или ежедневные визиты минута в минуту к открытию. Эндрю медленно перевёл на него взгляд. Его глаза, обычно полные насмешки, теперь были просто внимательными. Роланд почувствовал, как под фартуком учащённо забилось сердце. Он выдавил из себя шутку: — Чего смотришь? Решил, наконец, признать моё мастерство? — Я решил, что ты — ходячее противоречие, — тихо сказал Эндрю. — Ты целыми днями стоишь в этом… этом эпицентре какой-то сладкой магии. Видишь, как люди находят друг друга. А сам при этом одинок, как эта кофемолка после моего визита. Роланд замер. Шутка не сработала. Защитный слой иронии, за которым они оба привыкли прятаться, дал трещину. Он отложил тряпку и облокотился о стойку, глядя на Эндрю прямо. — А кто сказал, что я одинок? У меня есть прекрасная сменщица, надоедливый постоянный клиент, который вечно всем недоволен… — Не уходи от вопроса, Рол, — Эндрю перебил его. Тишина в кафе была оглушительной. Даже новогодние гирлянды за окном, казалось, мигали тише. Роланд глубоко вдохнул, пахнущий зерном и сладкой выпечкой воздух. — Дедушка говорил, что это место работает только тогда, когда ты перестаёшь ждать волшебства и начинаешь делать шаги сам. Оно создаёт возможность. Всего лишь возможность. — Какую? — спросил Эндрю, и его голос прозвучал совсем без привычных колкостей. Роланд посмотрел на него — на этого вечно ворчащего парня с пушистыми светлыми волосами, который скрывал за маской цинизма что-то хрупкое и настоящее. Парня, который приходил каждый день не только за кофе. «Создаёт случайность, которая неслучайна». — Например, возможность спросить, — сказал Роланд, и его собственный голос показался ему чужим, слишком серьёзным. — Не хочешь ли ты сегодня не просто выпить кофе и уйти? Может, остаться? После моей смены. Я… я закроюсь, и мы можем просто посидеть. Без моих ужасных капучино. Я принесу из дома хороший чай. Или вино. Он сказал это. Выпустил слова в пространство между ними, где обычно летали только шутки и колкости. И замер, ожидая ответной насмешки, отвода глаз, язвительного «Ты с ума сошёл?». Но Эндрю не засмеялся. Он слегка наклонил голову, и уголки его губ дрогнули — не в усмешке, а в чём-то мягком, неуверенном. — После смены? То есть, ты предлагаешь мне смотреть, как ты моешь полы и считаешь выручку? Заманчиво. Старый, знакомый сарказм. Но в нём не было жала. Была… нервная игра. — Можешь помогать, — парировал Роланд, чувствуя, как лёд страха внутри начинает таять. — Или просто сидеть на том самом стуле у пирожных и критиковать мою технику мытья посуды. Уверен, найдёшь к чему придраться. Эндрю выдержал паузу. Потом медленно, как будто делая что-то очень важное и немного пугающее, кивнул. — Ладно. Посмотрю, как ты справляешься без своего волшебного фартука. Но предупреждаю, если твой домашний чай окажется хуже кофе — я напишу гневный отзыв во все известные мне сети. Роланд рассмеялся, и это был смех облегчения, радости и чего-то нового, тёплого, что начинало разливаться у него в груди. — Договорились. В тот вечер, когда последний посетитель ушёл, а на столиках замерцал отражённый от гирлянд свет, Эндрю не ушёл. Он сидел на своём месте, наблюдая, как Роланд выполняет закрывающие процедуры. Но теперь его критика была тихой, почти шепотом, и больше походила на разговор, чем на насмешку. А когда Роланд выключил основной свет, оставив только мягкую подсветку барной стойки, и поставил перед Эндрю не чашку кофе, а два бокала красного вина, тот взял свой, их пальцы ненадолго встретились на холодном стекле. — Знаешь, — сказал Эндрю, глядя на тёмную глубину вина. — Я сначала думал, что прихожу сюда из-за пирожных. Потом — чтобы окончательно проснуться от твоего кофе. А теперь, кажется, понимаю, что причина была… в создателе этого условно-съедобного кофе. Роланд присел рядом с ним, их плечи почти соприкоснулись в полумраке тихого кафе. — Дедушка бы сказал, что магия сработала. Просто ей потребовалось чуть больше времени, чтобы пробиться через наш слой сарказма. В тишине «Места Лисы», пропитанного десятками ароматов начавшихся здесь историй, Роланд наконец-то перестал быть просто хранителем чужого волшебства. Он стал его участником. А Эндрю перестал быть просто язвительным клиентом. Он стал причиной, по которой часы часовщика наконец пошли.