–Мы друзья?

Каминг-аут перед всеми казался Уиллу единственным выходом, единственным возможным разрешением того тугого узла страха и лжи, в котором он задыхался все эти годы. В мире, где ему довелось столько всего натерпеться — от обидных шепотов за спиной до леденящего душу молчаливого отчуждения, — этот акт откровения казался лишь опасной, но преодолимой мелочью. Мелочью по сравнению с тем удушающим кошмаром, который мог наступить, если он продолжит скрываться. Что могло случиться, если он не выйдет из тени прямо сейчас, на глазах у всех, и не заявит наконец: Вот он я? И даже сейчас, когда его пальцы срываются со скользких перекладин, а сердце колотится где-то в горле, пока он карабкается на эту чертову вышку, его не покидает одна навязчивая мысль. Мысль о Майке. Что Майк — это точно не его Темми Томсон. Майк мог бы его понять. Мог бы, пожалуй, даже поддержать — где-нибудь в сторонке, тихо, без лишних глаз. Но выбежать навстречу всеобщему осуждению? Встать рядом под градом насмешек и вопросов? Нет. Майк, каким бы хорошим он ни был, — это не тот человек, который рискнет всем ради чужой правды. Он мог бы быть многим для Уилла, но уж никак не Темми Томсоном. Оставался последний рывок — буквально пара пролетов, и они наконец закончат то, что начали так давно, что это стало частью их самих. Закончат эти кошмары, прошитые тревогой в самой ткани их взросления. Закроют навсегда эту адскую щель, это логово демопсов, демогорганов и самого Векны. После этого, возможно, всё наконец затихнет. Мучительный гул Изнанки, годами фонивший где-то на подкорке, сменится оглушительной, благословенной тишиной. И жизнь — их настоящая, хрупкая, человеческая жизнь — вернется в свое обычное, скучное, драгоценное русло. Они снова смогут собираться по субботам, разбрасывать по полу фигурки и кидать двадцатигранники. Дойдут до выпускного в этой проклятой школе. А потом… потом разъедутся кто куда, как и положено всем нормальным людям, чье детство не украли монстры из другого измерения. Мысли о будущем, хрупком и невероятном, как мыльный пузырь, схлопнулись, когда Уилл, тяжело дыша, ступил на последнюю площадку вышки. –О, Уилл. Первый звук, встретивший его здесь, внизу, был простым и обыденным. Майк стоял, прислонившись к ржавым перилам, с бутылкой колы в руке. Он сделал последний жадный глоток, и капли влаги блеснули у него на подбородке. Его лицо было бледным от напряжения, но в глазах читалось облегчение — не от победы, а просто от паузы, от возможности просто постоять и попить газировки. –Не хочешь? — спросил Майк, отрываясь от горлышка и протягивая бутылку другу тем самым привычным, почти механическим жестом, который они проделывали сотни раз после велосипедных гонок или затянувшейся игры. Темноволосый, всё ещё отряхивая от себя остатки адреналина и леденящего ужаса, вежливо принял бутылку. Пластик был теплым от его ладони. В этом простом жесте — в липкой сладости колы, в молчаливом доверии, с которым делится последним глотком, — вдруг невероятно ясно ощущалось то самое «обычное русло». Оно было не где-то там, в туманном «после». Оно было прямо здесь, на этой шаткой вышке над порталом в ад, в тихом хлопке газа, когда Уилл отпил свой глоток. Сделав пару глотков Уилл передал бутылку обратно, их пальцы едва соприкоснулись. Тишина между ними была не неловкой, а уставшей, заполненной лишь далеким гулом из глубин и собственным грохотом сердца в ушах. — Думаешь, это навсегда? — спросил Уилл, не глядя на Майка, а глядя в темноту за перилами, туда, где только что бушевало нечто неописуемое. — Не думаю , — голос Майка звучал хрипло. Он закашлялся. — Иначе... иначе зачем всё это? Он замолчал, крутя пустую бутылку в руках. Казалось, он собирал слова, тяжелые и неудобные, как булыжники. — Знаешь, Уилл... — начал он, и его голос дрогнул. — Я... я был ужасным другом. Для тебя. Особенно. Уилл резко обернулся, удивлённый. Его собственные внутренние демоны на мгновение отступили перед этой неожиданной исповедью. — Что? Нет, Майк, нет. Ты что... — Это правда, — перебил Майк, и теперь он смотрел прямо на него, и в его глазах была такая неподдельная, накопленная за годы боль, что Уилл замер. — Когда тебя не было... а потом, когда ты вернулся, но был другим... Я отстранился. Я был занят своей... своей ерундой. Я должен был быть с тобой. Всегда. Каждый день. Каждую секунду, когда тебе было страшно, или одиноко, или... — Он сглотнул, сжимая бутылку так, что пластик захрустел. — Я должен был быть твоим Темми Томсоном. И я им не был. Прости меня. Прости, что я такой слепой, такой эгоистичный... Слова лились из него, как гной из вскрытой раны, которую он много лет скрывал под слоем бравады и нормальности. Уилл слушал, и ком в его горле рос. Все его старые обиды, вся боль от невысказанного, от ощущения, что его оставили в той тьме одного, вдруг столкнулись с этим раскаянием. И они рассыпались в прах. — Майк, — тихо сказал Уилл, шагнув к нему ближе. — Ты слушал меня. Ты верил в меня, даже когда я сам в себя не верил. Ты здесь. Сейчас. После всего. Это... это и есть "всегда". Не идеально. но... это реально. И этого достаточно.И я не хочу чтобы ты был моей Темми Томсон Майк покачал головой, и на его ресницах блеснули слезы, которые он отчаянно пытался сдержать. — Не достаточно. Должно быть больше. И тогда он сделал это. Не как герой из баллады, а как растерянный, напуганный мальчик, который наконец-то что-то понял. Он бросил пустую бутылку, и она с глухим стуком покатилась по площадке. Он взял Уилла за лицо, ладони шершавые и липкие от пота и сладкой газировки. Его движение было нерешительным, почти несмелым. И он поцеловал его. Это был не идеальный поцелуй. Он был соленым от слез и сладким от колы, дрожащим и неловким. В нем не было музыки и фанфар, только далекий вой ветра в мачтах вышки и стук их сердец, бешено колотящих одну и ту же тревожную, ликующую дробь. Майк тут же отстранился, дыхание его сбилось, глаза были широко раскрыты, будто он и сам не мог поверить в то, что сделал. Но он не отпускал Уилла. — Вот, — прошептал он хрипло. — Вот что я должен был сделать давно. Быть с тобой. Вот так. Уилл ничего не сказал. Он не мог. Вся вселенная сузилась до точки, где его губы все еще горели от прикосновения, до тепла рук Майка на его щеках, до этого немого, оглушительного признания, которое было сильнее любого монстра. Мир, который только что состоял из ржавых балок, далекого гула и холодного ветра, внезапно взорвался и пересобрался заново. Внутри у него все оборвалось и затихло, а потом началось. Первым пришло ощущение шока — чистого, белого, оглушительного. Оно прокатилось волной от макушки до пят, оставив кожу покрытой мурашками. Это не могло быть правдой. Это была одна из тех отчаянных, болезненно-сладких фантазий, что он хоронил в самых глубоких тайниках своего сознания, опасаясь, что даже мысль о них может все разрушить. И вот она — материализовалась. На его губах. Губах Майка Уилера. Соленых, дрожащих, невероятно настоящих. А потом, когда первый шок начал рассеиваться, его накрыло другим чувством. Оно вспорхнуло где-то под ребрами, теплое, трепещущее, неконтролируемое. Целый рой бабочек. Они бились крыльями о стенки его желудка, поднимались к горлу, заставляя сердце колотиться с бешеной, ликующей силой. Это был не просто восторг. Это было головокружительное, почти пугающее освобождение. Казалось, какая-то огромная, давившая на него годами тяжесть вдруг испарилась, и на ее место хлынул свет. Свет, исходивший от прикосновения Майка, от его запаха — смеси пота, тканей куртки и сладкой газировки. Он стоял, прижавшись лбом ко лбу Майка, дыша одним с ним воздухом, и боялся пошевелиться, чтобы не спугнуть это хрупкое, невозможное чудо. Чтобы не оказалось, что это просто еще один сон наяву, порожденный стрессом и страхом. Но чудо не исчезало. Оно дышало — тепло, сбивчиво — прямо перед ним. Майк первым нарушил этот хрустальный момент. Он медленно, словно нехотя, отпустил Уилла, его руки скользнули с его щек. В его глазах еще стояли слезы, но теперь в них читалось странное, новое спокойствие. Он кивнул куда-то наверх, к последним пролетам, ведущим к самой вершине вышки, к их финальной цели. — Ладно, — его голос был тихим, но твердым. — Поехали дальше. Закончим это. Он сделал шаг к лестнице, готовясь снова карабкаться. И этот простой, привычный жест — «вперед, к делу» — вдруг пронзил Уилла новой, острой иглой сомнения. Что, если этот поцелуй был просто... всплеском эмоций? Выплеском накопившегося чувства вины и адреналина? Что, если, как только все закончится, Майк отшатнется, испугается, вернется в рамки «нормальности»? Мысль о том, что они могут откатиться назад, к неловкости и недоговоренностям, была теперь в тысячу раз страшнее любого демогоргона. — Майк, — вырвалось у Уилла, прежде чем он успел обдумать слова. Его собственный голос прозвучал хрипло и неуверенно. Майк обернулся, вопросительно подняв бровь. Уилл сглотнул, пытаясь прогнать комок из горла. Бабочки в животе замерли в тревожном ожидании. — Мы... мы друзья? — спросил он. И как только слова слетели с губ, он почувствовал себя невероятно глупо и уязвимо. После поцелуя спрашивать о дружбе? Это было абсурдно. Но ему нужно было знать. Нужно было зафиксировать эту новую, хрупкую реальность, дать ей хоть какое-то определение. Майк смотрел на него несколько секунд. И вдруг его напряженное лицо озарила медленная, настоящая улыбка. Та самая, редкая, что всегда заставляла сердце Уилла делать сальто. В ней не было ни насмешки, ни смущения. Была лишь глубокая, безоговорочная ясность. — Нет, — тихо, но отчетливо сказал Майк. И пока Уилл чувствовал, как внутри у него что-то обрывается и падает, Майк шагнул к нему, сократив расстояние до минимума. Он посмотрел ему прямо в глаза. — Мы лучшие друзья. Всегда ими были. И, кажется, — он слегка покраснел, но неотрывно держал взгляд, — теперь мы еще и... нечто большее. Если ты, конечно... Он не закончил, оставив предложение в воздухе. Но в его взгляде был весь ответ. Была просьба, надежда и обещание. И бабочки в животе Уилла снова взмыли вверх, превратившись в целый вихрь счастья, облегчения и немыслимой, ослепительной радости. Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Этого было достаточно. «Лучшие друзья». И «нечто большее». Это было больше, чем он когда-либо смел надеяться. — Да, — наконец прошептал он. — Да, конечно. Майк улыбнулся еще шире, взял его за руку — крепко, уверенно — и потянул к лестнице. — Тогда пошли. Вместе.