Без названия

Душный, сладковато-прогорклый воздух гримерной был насыщен запахом тонального крема, лака для волос и ее собственного, пронзительного страха. Мидзуки стояла как вкопанная перед ослепительно ярким зеркалом, окруженная лампочками. Ее отражение казалось ей чужим, кукольным, пойманным в ловушку стразов и кружев. Пышное сценическое платье, выбранное им, весило на ней как доспехи. Каждый вздох давался с трудом, сдавленный корсетом и тревогой. Дверь отворилась без предупреждения, без стука. Звук шагов, уверенных и неспешных, отозвался гулким эхом в маленькой комнате. Она вздрогнула, но не обернулась, лишь вжалась в стул. В зеркале, как темное видение, возник он. Камиширо Руи. Его высокая, гибкая фигура заполнила собой пространство. Он не улыбался. Его пурпурные глаза, холодные и проницательные, медленно, сантиметр за сантиметром, обследовали ее — от сложной прически до дрожащих кончиков пальцев в перчатках. — Встань. Повернись, — его голос был тихим, ровным, абсолютно лишенным вопросительной интонации. Это был приказ, отточенный и острый, как лезвие. Мурашки побежали по спине. Она подчинилась, поднявшись на дрожащих ногах и медленно повернувшись к нему. Шелк платья зашелестел, словно вздыхая. — Жалко, — произнес он, делая шаг вперед. Дверь за его спиной мягко захлопнулась, изолируя их от далекого гула толпы. Он приблизился так близко, что она почувствовала тепло его тела и уловила тонкий запах химикатов, дыма и чего-то неуловимого, чисто мужского. — После всех часов, которые я потратил на тебя… Ты все еще деревянная. Механическая. Где грация? Где покорность? Его рука поднялась. Длинные, умелые пальцы с легким, почти неощутимым давлением коснулись линии ее челюсти, заставив ее вздрогнуть. Затем скользнули вниз, по боковой поверхности шеи, к ключице, задержались на коже над корсетом. — Я… я стараюсь, — выдохнула она, ненавидя дрожь в своем голосе. — «Стараешься» недостаточно, — он наклонился, и его губы почти коснулись ее уха. Голос упал до влажного, интимного шепота, от которого в животе все сжалось. — Ты должна быть идеальной. А идеал не старается. Идеал существует по воле создателя. Ты — мое самое капризное, самое сложное творение. И я устал ждать, когда ты сама поймешь свое назначение. Его ладонь легла на ее горло, не сжимая, просто лежала там, тяжелая и горячая, напоминая о хрупкости и контроле. Его второй рукой он взял ее за запястье, медленно, с непреодолимой силой отвел его за спину, прижимая ее лопатки к своей груди. Она оказалась в ловушке, запертая между его телом и краем туалетного столика. — Ты сияешь на сцене, потому что я направил на тебя софиты, — его шепот обжигал ухо. — Ты извлекаешь из своего горла такие дивные ноты, потому что я написал для тебя музыку. Этот лоск, эта иллюзия… Это не ты, Мидзуки. Это я. Моя воля, облеченная в твою плоть и кости. Ты — сосуд. Красивый, хрупкий сосуд для моих идей. Она закрыла глаза, чувствуя, как подступают слезы. Протест, стыд, гнев — все это бушевало где-то внутри, но не могло вырваться наружу под тяжестью его присутствия. В его безумии была пугающая, всепоглощающая логика. Он предлагал не выбор, а избавление от его мук. — Я… я не… — Тс-с-с, — он прервал ее, слегка надавив ладонью на горло. Звук оборвался. — Никаких «не». Только «да». Скажи «да, Руи». Она закусила губу. В тишине комнаты слышалось лишь ее прерывистое дыхание и его ровное, спокойное. Его пальцы начали расстегивать крошечные пуговицы на задней части платья, один за другим, с методичной неторопливостью. — Да, Руи, — прошептала она, и это прозвучало как капитуляция. Он издал короткий, удовлетворенный звук. — Хорошая девочка. *** Оглушительная какофония аплодисментов, крики «браво», прожекторы — все это растворилось, как мираж, когда его рука, железная и неумолимая, сомкнулась на ее запястье прямо за тяжелым бархатным занавесом. — Не время отдыхать, — его голос прозвучал прямо над ухом, заглушая остаточный гул. — Мы только начали. Он не повел, а потащил ее, почти оторвав от земли, прочь от света, в черную пасть служебного коридора. Ее ноги заплетались, туфли на высоких каблуках стучали по бетону. Он не обращал внимания на ее попытки вырваться, которые были больше инстинктивными, чем искренними. Он втолкнул ее в первую же попавшуюся дверь — глухое кладовое помещение, заваленное старыми декорациями, пахнущее пылью, краской и затхлостью. Дверь захлопнулась, и кромешная тьма поглотила их, прежде чем он щелкнул выключателем. Загорелась одна тусклая лампочка где-то под потолком, отбрасывая уродливые, прыгающие тени. — Руи, остановись! Здесь грязно, я… — ее голос сорвался, когда он с силой прижал ее лицом к грубой, шершавой поверхности фанерной декорации, изображавшей часть замковой стены. Сзади на нее всей тяжестью обрушилось его тело. — Я сказал, молчи, — его рычание было животным, лишенным театральности. Одной рукой он заломил ей руку за спину, другой рванул вниз по шву пышную юбку платья. Раздался резкий звук рвущейся ткани. — Шоу для них закончилось. Теперь шоу для меня. Холодный воздух ударил по оголенной коже ног, ягодиц. Он не стал ничего снимать, лишь обнажил. Его пальцы впились в ее плоть, оставляя синяки. Он грубо провел ладонью между ее ног, сквозь тонкий шелк трусиков, и громко, с отвращением и презрением рассмеялся, почувствовав влагу. — Ах, вот же шлюшка. Вся в страхе и поту, но уже готова. Твое тело куда честнее твоих жалких попыток сопротивления. Одним резким движением он порвал шелк, и обрывки ткани упали на грязный пол. Его пальцы вонзились в нее, жесткие, исследующие, причиняя боль. Она вскрикнула, но крик был приглушен фанерой. Он вынул пальцы, и сразу же она услышала звук расстегивающейся ширинки, звяканье ремня. У нее не было времени приготовиться, сгруппироваться. Было только внезапное, разрывающее давление, грубый, насильственный толчок, который вогнал ее в фанеру, выбив воздух из легких. Он вошел в нее глубоко, до самой матки, одним яростным движением. — МОЯ! — его крик эхом отозвался в маленьком помещении. Он не ждал, не давал ей привыкнуть. Он начал двигаться сразу: короткие, резкие, жестокие толчки, вышибающие дух. Его рука, державшая ее руку, сжимала так, что кости хрустели. Другой рукой он схватил ее за волосы, оттянул голову назад, выгибая шею. — Смотри! Смотри вокруг! Видишь? Только хлам и грязь. Как раз подходящее место для тебя. Для того, чтобы принять свою настоящую суть! Боль была острой, огненной. Слезы хлынули из ее глаз. Она пыталась вырваться, но ее тело, зажатое между ним и стеной, было полностью беспомощно. Каждый его толчок бил ее тазом о фанеру, сотрясая все внутренности. Дыхание стало рваным, в горле встал ком. Но постепенно, сквозь боль и унижение, начало подниматься что-то иное. Животное, темное, постыдное. Абсолютная физическая доминанта, с которой невозможно бороться, парализовала не только тело, но и волю. Он заполнял собой все, становился единственной реальностью: боль, власть, движение. Он ускорился, его движения стали неритмичными, яростными. Он отпустил ее волосы, и обе его руки впились в ее бедра, втягивая ее на себя с каждой фрикцией с такой силой, что ей казалось, будто ее вот-вот разорвет пополам. — Кончай, — приказал он сквозь стиснутые зубы, и это прозвучало как последнее унижение. — Кончай для меня, твари. Докажи, что твое тело — мое! И ее тело, предательское, ослушалось ее разума. Дикий, судорожный спазм вырвался из глубины, волна жгучего, стыдного удовольствия, помимо ее воли. Она закричала, ее внутренности сжались вокруг него в судорогах полного подчинения. Ее крик стал для него сигналом. С низким, хриплым рыком он вогнал себя в нее в последний раз, до предела, и она почувствовала внутри горячий, пульсирующий выброс. Он держал ее так, пригвожденную, пока его тело не перестало биться в конвульсиях, пока его дыхание не начало утихать. Тишина, нарушаемая только их тяжелым дыханием, повисла в пыльном воздухе. Потом он просто отошел. Вынул себя из нее. Звук расстегиваемой одежды. Он поправил брюки, застегнул ремень. Мидзуки без сил сползла по стене на колени, на грязный пол. Разорванное платье бесформенным мешком лежало вокруг нее. По внутренней стороне бедер стекали теплые, липкие полосы его семени, смешанные с ее собственной влагой. Все тело ломило, в промежности горел огонь, на запястье и бедрах проступали красные, а скоро и синие пятна. Он стоял над ней, поправляя манжеты. Его взгляд был холодным и чистым, как после удачно проведенного эксперимента. — Уборщики придут утром. К десяти часам ты должна быть на репетиции. Чистая. Собранная. И в новом платье, — его голос снова стал ровным, бесстрастным, деловым. — Я уже заказал. Оно будет теснее. Не дожидаясь ответа, он развернулся и вышел, оставив дверь открытой. Свет из коридора выхватывал из мрака ее согнувшуюся, изуродованную фигуру, сияющие следы на внутренней стороне бедер, дрожь в плечах. Она сидела на коленях в пыли, среди обломков декораций, и медленно, очень медленно, обхватила себя руками. Боль была острой, реальной, якорем в море опустошения. Но странным образом, в этой абсолютной, тотальной разрушенности, в этом полном стирании ее воли и границ, царил покой. Он взял все. Насильно, грубо, без спроса. Больше не было выбора. Не было сомнений. Не было страха перед неправильным решением. Он все решил за нее. Он все в ней оставил. Она была опустошена, опоганена, но и… отмечена. Принадлежала. Совершенно и навсегда. Она подняла голову. В тусклом свете ее глаза были сухими и пустыми. Она была его. И это было единственное, что имело значение.