Нечаева

Вечером Дастин вручил мне громоздкую рацию с предупреждением, мол, если что-то не то увидишь – сообщи. Хоть это и казалось мне слегка юношеским – общаться, как суперагенты, по рации со школьниками – я все равно решила, что буду пользоваться этим чудом технологии. Лишним не будет, особенно с учетом всех тех ужасов, о которых мне рассказывал Дастин. Билета для меня на игру не нашлось, поскольку все места разобрали за пару часов после открытия продажи. Мало того, что за команду Хокинса болела вся округа, так еще и билеты копеечные. Я не расстроилась, потому со спокойной душой легла спать. Утром следующего дня я проснулась даже раньше девяти часов. Хоть мне никуда и не надо, я все равно поставила будильник, потому как подолгу дрыхнуть я разучилась еще в общежитии, когда было надо в пять утра бежать в душ сломя голову, чтобы успеть помыться. Новый день встретил меня ярким утренним солнцем, ласково трогавшим верхушки деревьев в лесу позади нашего дома. Трава зеленилась, деревья шумели, и мне уже во второй раз показалось, что я попала в рай. Снизу громко шумело радио – как оказалось, тетя Клаудия была глуховата на правое ухо, потому голос диктора было слышно аж на втором этаже. Даже несмотря на идиллию, царившую в доме Хендерсонов, и благодать за окном, я все равно не торопилась вставать. Приятное, свежевыстиранное постельное белье, прохладный и душистый воздух в комнате делали свое дело, и я провалялась в постели с еще целый час. Дастин шумно вывалился на улицу почти сразу после того, как я открыла глаза. Ласковое и такое домашнее "Пока, мамуль!" заставило меня улыбнуться, глядя в окно с кровати. Было видно крупную сосну и голубое-голубое небо, было слышно пение какой-то птички. Отчего-то все это выглядело так, словно мне привиделось, так по-летнему и спокойно. В Союзе в это время года еще лежал оставшийся снег вперемешку с грязью, по тротуару и асфальтам плыли ручейки растаявшего льда, а сапоги утопали в слякоти. С трудом заставив себя оторваться от этой благодати, я слезла с кровати, потянулась и направилась умываться. В ванной комнате жужжала и иногда мигала лампочка в странном плафоне, и мне невольно подумалось о том, что раз уж Дастин такой неугомонный и гениальный, мог бы и сменить на новую эту несчастную лампочку. Завязав переднюю часть волос в гульку, я вышла на кухню, и, пожелав доброго утра тете Клаудии, принялась завтракать под ор диктора радио. Поначалу я его не слушала, увлекшись очередным кроссвордом из советской газеты, но ведущий все-таки привлек мое внимание. Я оторвала голову от еще одного несчастного слова по вертикали на фразе: "В Хокинсе минувшей ночью произошло самое жестокое убийство за, по крайней мере, последний десяток лет. Тело старшеклассницы Крисси Каннингем было обнаружено в трейлерном парке. По предварительным данным, смерть наступила в результате…". Тетя Клаудия поперхнулась кофе. Я начала поскорее запихивать еду в рот, хотя есть совершенно перехотелось. Дело в том, что Дастин вчера строго наказал: «Маме – ни слова про рации. Она скажет, что это глупости, и заберёт. А нам они нужны. Жизненно необходимы». Братишку подставлять не хотелось, поэтому я, выхлебав весь кофе из кружки за два глотка, понеслась наверх. В "моей комнате" стоял неплохой письменный стол с парой выдвижных ящиков, один из которых можно было закрыть на ключ. Там-то я и решила хранить все свои грязные и не очень секретики от чужих глаз. – Дастин? Дастин, алло! – невпопад заговорила я, зажав какую-то кнопку на рации. Через пару секунд аппарат зашипел и выдал: – Тише ты! Не по телефону разговариваешь! Что случилось? – Ты где сейчас? – Почти в школе, – совершенно невозмутимо отвечает брат. – Что значит "почти"? Ты новости слышал? – Вот поэтому и почти, – я прямо ощущаю, как Дастин закатывает глаза, – мы едем в прокат кино. – Спрашивать, зачем, бесполезно, да? – Да, – лаконично отвечает Дастин, и наша связь прерывается. Я шумно выдыхаю, пытаясь сбросить с себя напряжение. Получается, братец не врал, когда рассказывал мне о странных событиях в его городе. Я спустилась вниз, налила себе холодной воды. Городок маленький, убийца может быть где угодно и кем угодно. А еще жертвой может стать любой из жильцов города. Мне невольно подумалось, что я на фоне остальных горожан выделяюсь сильнее всего – приехала невесть откуда, еле разговариваю по-английски, так еще и сестра этого неугомонного естествоиспытателя, который почему-то всегда лезет в гущу событий. Вмиг показалось, что население Хокинса можно разделить на две не совсем равные части: свои и чужие. Те, что чужие, под прицелом, естественно. Неважно, полиции или каких-то более страшных чертей. Конечно, я бы очень хотела вписываться в основную массу "своих", но в то же время понимаю, что хотя бы с моим акцентом у меня вряд ли получится долго не привлекать к себе внимание. В Союзе это делать удавалось гораздо легче – там все говорят на моем родном языке. Тут же, в Штатах, приходится довольствоваться тем, что выучила в школе с не слишком заинтересованным учителем. Я рискую стать либо подозреваемой, либо следующей жертвой. Меня либо посадят до конца жизни в какое-нибудь американское подобие советских "Крестов", либо переломают руки и ноги и выколют оба глаза прежде, чем убить. Перспектива что надо. Мои мрачные мысли прервала тетя Клаудия с просьбой сходить в магазин и аптеку, пока она доделывает какие-то рабочие задачи. С одной стороны – нам будет нечего кушать уже завтра, если никто не сходит за покупками, с другой – мне кажется не совсем разумным отсылать восемнадцатилетнюю девчонку в магазин в километре пешим ходом от дома в городе, где накануне жестоко убили человека. Тем не менее, делать было все равно нечего, и я согласилась. Дорога до продуктового пролегала прямиком по шоссе до центра города. Были, конечно, магазины и поближе, но тетя Клаудия настояла на именно этом, потому что там самый большой ассортимент. Мне благополучно выдали стопку однодолларовых купюр, тканевую сумку и старый велосипед Дастина. Я натянула на себя какую-то цветастую ветровку, накинула сверху рюкзак, где помимо тканевой сумки еще были мои документы, ключи, рация и прочие мелочи жизни, и, взгромоздившись на низковатое для меня сиденье велосипеда, двинулась в путь. Я хотела насладиться природой, как сделала это утром, глядя в окно своей комнаты, но что-то поменялось в атмосфере городка. Птицы молчали, ветер не колыхал макушки деревьев. Даже небо по сравнению с утром помрачнело. Лес больше не выглядел приветливо, скорее наоборот, так, будто таил в себе новую опасность для несчастного Хокинса. Я ехала небыстро, попутно озираясь по сторонам. Все время чудилось, что сзади меня кто-то обязательно стоит с топором наперевес и смотрит, как я неторопливо кручу педали. Когда деревья по бокам от меня сменились городскими домиками, стало немного спокойнее. Я видела лица людей, и они не предвещали ничего хорошего. Большинство жителей ходили или поникшие, или настороженное. Напряжение электрическим током билось в воздухе. Казалось, каждый подозревает своего соседа, друга или брата в убийстве невинной школьницы. Я и не заметила, как мои ладони похолодели. Мимо пронеслись полицейские машины, и я на всякий случай прибавила ходу. Доехала до магазина я чуть позже, чем предполагала тетя Клаудия. Город я не знала, поэтому, ориентируясь по нарисованной карте, добралась за каких-то сорок минут. Несколько раз пропускала поворот или сворачивала не туда. Черт бы побрал этих американцев с их непонятной дорожной системой! Увидев, наконец, перед собой вывеску продуктового, я выдохнула. В магазине царила беспокойная тишина. Люди нервно ходили между рядов, не глядя спихивая продукты в тележки и корзинки. Горожане не смотрели друг на друга, просто пялились в пол и изредка на полки с продуктами. Складывая в корзину молоко и хлеб определенной фирмы, я краем глаза разглядывала других посетителей магазина. Через громкоговоритель играло радио. Я уверена, в обычные дни тут играла какая-нибудь веселенькая музыка, но сейчас озвучивают новости. "Предварительно в убийстве обвиняется ученик старшей школы Хокинса Эдвард Мансон. Тело Крисси Каннингем было обнаружено в трейлере его дяди – с признаками жестокого ритуала…". У меня сердце ухнуло куда-то в пятки. Ну не мог же чуткий и иногда чересчур рациональный Дастин общаться с жестоким убийцей? Или... Не могу сказать, что раннее мне представленный Эдди производил впечатление кровожадного монстра. Скорее он был странным, громким, экстравагантным и не всем понятным парнем, но никак не маньяком. По радио еще раз сообщили все подробности совершенного преступления: переломанные ноги, руки, даже челюсть, выколотые глаза. Диктор что-то говорил про сатанизм и про то, как плохо он влияет на детей, и я, наскоро расплатившись, выскочила из магазина, бросив продавщице "Хорошего дня!". Не помню, как выбралась из застроенной домами части Хокинса – все мысли занимал кровожадный Эдвард Мансон, ужасный преступник, днем ранее мне представленный как отличный товарищ и компанейский человек Эдди. Я не знала, верить властям или нет. В Союзе принято слушать и кивать, но за закрытыми дверями крыть матом больших людей, занимающих чин министров. Но сейчас я в другой стране, с другой культурой и другим подходом властей к подаче информации. Я вспомнила его "А ты мне уже нравишься-я-я…". В этой фразе не было ни намека на то, что у него происходит сдвиг по фазе и вечером он пришьет человека. Веселые, искрящиеся и совершенно добрые глаза Эдварда Мансона сильно противоречили тому, что я услышала по радио. Либо Эдвард Мансон актер уровня Сильвестра Сталлоне, либо и тут власти лгут. Об этом я размышляла, рассекая на велосипеде по шоссе в сторону дома Хендерсонов. Частные дома по пути почти кончились, и теперь я любовалась лесом, погруженным в закатное солнце. Я совсем ушла в себя и не сразу заметила, как на дорогу выскочил человек. Точнее не выскочил, а вывалился. Это был щупленький молодой человек в очках, и, судя по всему, он был до смерти напуган. Я резко затормозила так, что на асфальте остался след от велосипедных шин. Человек был в панике: метался туда сюда, что-то неразборчиво кричал. Локти и колени были ободраны до такой степени, что даже через одежду сочилась кровь. Пару секунд я думала: что делать? Вызвать полицию? До ближайшего телефона пилить и пилить на велосипеде. Успокоить? Молодой человек был в таком состоянии, будто увидел саму смерть. Ехать дальше? Не бросать же его тут на произвол судьбы в таком состоянии! – Эй! Что случилось?! – решилась я. Но человек мне не ответил. – Алло! Ты меня слышишь? Земля вызывает... тебя! Парень застыл лицом ко мне. Глаза стеклянные, худощавое тело вытянулось, как струнка. Меня охватила паника. А что, если именно так и убили Крисси Канингем? Я не двигалась и просто смотрела на человека напротив. Я боялась пошевелиться, вдруг, спровоцирую? Я не сразу заметила, как ноги парня оторвались от асфальта. Он медленно поднимался ввысь, раскинув руки. Я четко видела его глаза – ни зрачка, ни радужки. Я инстинктивно схватилась за крестик, хоть и прекрасно знала, что вряд ли это поможет. Руки мгновенно похолодели, левая нога на педали велосипеда затряслась. Я не могла физически отвести взгляд от этого зрелища. В воздухе тело молодого человека задергалось, а потом я услышала самый отвратительный звук – хруст человеческих костей. Сначала ноги вывернулись в другую сторону, затем – руки. Громко щелкнула челюсть. Я ощутила, что и сама не могу сдвинуться с места. Страх овладел мной. Тело в последний раз дернулось, и глазницы парня оказались пусты. Изломанная фигура молодого человека мешком рухнула на асфальт. Через пару мгновений я пришла в себя. То есть как, я села на велосипед и с бешеной скоростью стала крутить педали. Лишь бы подальше, лишь бы уехать!.. Я, не оборачиваясь, за пару минут добралась до дома Хендерсонов. Бросив велосипед во дворе, судорожно стала искать рацию в рюкзаке, набитом продуктами. – Дастин! Дастин, мать твою, ответь сейчас же!!! Только сейчас я дала выход тому животному ужасу, который сидел у меня внутри с десяток минут, и орала как резаная, не обращая внимания ни на что другое. – Что случилось? – раздался из шипящей рации голос брата. – Я, блять... Я такое видела! – сбивчиво затараторила я, отмахиваясь от собственных слез, – там, там в лесу пацан! Он, ебать, его убили! В воздухе прямо! Дастин, где ты? Мне страшно, я сейчас сама тут сдохну! – Так, Мари, успокойся, – шепелявый голос брата мало чем помогал, – где ты? – Дома, блять! Где ж мне еще быть?! – Сейчас Стив за тобой приедет. – Какой на хер Стив?! – снова завопила я, – сейчас же скажи мне, где ты, я сама приеду, пока силы есть! Дастин наказывает мне ехать до Озера Влюбленных, говорит, что на велосипеде это всего десять минут. Я, не дав себе опомниться, вскочила на сидушку и свинтила еще дальше от того, что я, вероятнее всего, никогда не забуду. Встретила меня вся компания, из которой я знала только Дастина и Майка. Наскоро познакомившись с рыжей девочкой Макс, тем самым Стивом и относительно веселой, учитывая всю ситуацию, Робин, я принялась за попытки описать, что со мной случилось. Получалось из рук вон плохо: слова не складывались в предложения, буквы не выговаривались, проскакивал русский. Меня отвели в какую-то почти заброшенную хибару, где в старой лодке, накрытой брезентом, словно в корыте, сидел Эдди. – Знакомое выражение лица, – вместо приветствия сказал он, – у меня такое же было, когда я всю эту чертовщину увидел. Я заметила в обломке зеркала свое ошалевшее выражение лица. – Он!!! Он... – я ткнула пальцем в Мансона, – он не виноват, слышите?! – я смотрела сквозь ребят и не видела их лиц, – он, он вообще... Блять! Божий одуванчик! – Так, – вышла из оцепенения Робин, – ну-ка сядь. Она по-матерински, но довольно сильно надавила мне на плечи, заставляя усесться в лодку рядом с Эдди. Я не сопротивлялась – сил совсем не осталось. Откуда-то нашлась бутылка воды, маленькая шоколадка и старый колючий плед, который тут же накинули мне на плечи. Паника потихоньку отступила. На смену ей пришло осознание – в городе реально завелась какая-то зараза. Пока я грелась и кушала, Эдди заново рассказывал свою историю. Я слушала вполуха, но слышала интонацию – такой же животный страх и сожаление, что не смог помочь несчастной Крисси. Моментально я перекинула это на себя – ведь мне тоже стоило как минимум подойти к бедному парню. Или я правильно поступила?.. В любом случае, сейчас я соображала примерно ничего. Я не сразу заметила, как кудрявая голова Эдди оказалась примерно на уровне моих глаз. – Ты… по-русски ругаешься, когда паникуешь? – Мансон, наверное, и сам понял, насколько глупый вопрос задал. – Скажи спасибо, что не по-американски, – сама не понимаю как у меня нашлись силы на сарказм, да еще и на добродушную улыбку. Я ощутила, как губы мои потрескались и стали кровить. То ли обветрились, то ли я сама искусала их в приступе паники. Эдди слабо улыбнулся. – Послушай, – он положил руку на мое все еще трясущееся колено. В другой ситуации я бы гаркнула что-то вроде "Руки!", но сейчас этот жест, на удивление, даровал мне очень шаткое и хрупкое, но, тем не менее, спокойствие, – я прекрасно понимаю, насколько тебе страшно. Я видел примерно то же самое. Сейчас тебе надо внятно рассказать, что произошло, чтобы вот эти умники, – он кивнул на всю оставшуюся компанию, – придумали, что нам делать. И я рассказала.