— Как близок я к падению.

В Третьей всегда было душно. Воздух застаивался между геранью и какими-то вьюнами, пах сырой землей. Курильщик сидел на табурете, зажав альбом коленями. ​Стервятник не позировал. Он сидел в кресле и методично обрывал сухие листья с веток. Его пальцы, длинные и неестественно бледные, мелькали среди зелени. На манжетах чернело кружево, испачканное по неосторожности. Курильщик смотрел то на него, то на бумагу. Проводил линию, стирал. Снова смотрел. ​— Сиди ровно, — бросил Курильщик. ​Стервятник мазнул по нему взглядом. Глаза у него были темные, обведенные тенями. — Я и так не двигаюсь. Это ты вертишься. ​Курильщик вздохнул и снова уткнулся в альбом. В горле пересохло.

​«Комната Птиц была похожа на джунгли, в которых по ошибке выросла мебель. И над всем этим царил запах траура — густой и неистребимый».

​Стервятник отложил ветки и посмотрел прямо на него. Курильщик поспешно отвел глаза, делая вид, что очень занят штриховкой. ​В Первой, у Фазанов, всё было куда проще и понятнее! Мужчины выглядели как мужчины. Никаких каблуков, никаких крашеных ногтей. Там за такой взгляд, каким Стервятник сейчас его рассматривал, можно было получить по шее. Или отправиться к психиатру. Это точно называли бы каким-нибудь гадким словом. ​— Ты чего скрипишь? — резко спросил Стервятник, удивив Курильщика. ​— Не скриплю я... ​— Карандаш скрипит. Сильнее давишь — громче звук. ​Курильщик ослабил хватку. Пальцы занемели. Он ненавидел эту тишину и то, как сильно его сюда тянуло. К этому запаху, к этим странным Птицам, к человеку, который носил странные украшения и вечно говорил загадками. ​— Уродство, — негромко сказал Курильщик, имея в виду то ли рисунок, то ли всё вокруг. ​Стервятник едва заметно улыбнулся одними уголками губ. — Привыкай. ​— Я не хочу... ​Курильщик с силой провел черту вдоль челюсти на портрете. Грифель хрустнул и сломался. ​— Всё, — он захлопнул альбом. — На сегодня хватит. ​Стервятник не шелохнулся. — Завтра придешь? ​Курильщик уже разворачивал коляску к выходу. Он хотел сказать «нет». Хотел уйти к Четвертой, к воплям Табаки, к чему-то нормальному. ​— Посмотрим, — буркнул он, не оборачиваясь, ​но уже знал, что вернется. После того разговора прошло три дня. Курильщик в Третью не заходил. Он убеждал себя, что занят, что в Четвертой слишком шумно и ему нужно рисовать эскизы для Табаки, но на самом деле он просто боялся. Боялся снова сесть на тот колченогий табурет и почувствовать на себе этот спокойный, всевидящий взгляд. ​Но Дом — место тесное. Они столкнулись в узком коридоре, ведущем к Могильнику. Свет здесь был тусклым, лампочки вечно мигали, отбрасывая на стены длинные, дерганые тени. Курильщик катил свою коляску, стараясь не задевать разбросанные по углам вещи. Стервятник шел навстречу. Он был один, без своей обычной свиты из Третьей.

​«Он был неестественно худ и длинен. Под черным трауром угадывались острые колени и локти. А когда он улыбался, становилось по-настоящему жутко — зубы у Стервятника были мелкие, острые, как у хищной рыбы, и их было слишком много».

​Курильщик инстинктивно притормозил. Сердце забилось чаще. Фазан внутри него вопил от ужаса. ​Стервятник остановился в метре от него. От него пахло формалином и сухими травами. В полумраке его лицо казалось лишь белой маской с провалами глаз. ​— Не заходишь... — печально констатировал Стервятник. ​— Занят был... ​Курильщик попытался объехать его, но Стервятник сделал шаг в сторону, перекрывая проход. В этом жесте не было агрессии, только мягкая, пугающая настойчивость. Он наклонился к Курильщику. ​Вблизи он выглядел еще страшнее. Тонкая кожа, обтягивающая скулы, шрамы, эта его акулья улыбка... Но в то же время... что-то в его движениях было гипнотическим. ​— Ты бледный, Курильщик, — прошептал Стервятник. — Дом тебя утомляет... ​И тут он сделал то, чего Курильщик боялся больше всего. Стервятник протянул руку и коснулся его щеки. Его пальцы были ледяными, тонкими, как кости. Черный ноготь прочертил холодную полосу по коже. ​Курильщика будто током ударило. Отвращение, паника и какое-то дикое, постыдное желание не отстраняться смешались в один тугой комок в животе. Это касание было неправильным. ​«Фу, — подумал Курильщик, но не шелохнулся. — Как это...». ​— У тебя жар, — Стервятник убрал руку. Его взгляд стал еще более изучающим. — Тебе нужно в Могильник. ​Курильщик сглотнул. В горле пересохло. ​— Я в порядке, — голос прозвучал хрипло. — Просто... душно здесь. ​Стервятник наконец-то отступил, освобождая проход. Курильщик, не помня себя от ужаса и неловкости, рванул колеса коляски вперед. Он ехал, не оглядываясь, чувствуя, как горит щека в том месте, где её коснулся этот ледяной, костлявый палец. ​Он ненавидел Дом. Ненавидел Стервятника. И больше всего — то, что в этот момент ему хотелось, чтобы тот коснулся его снова. На следующее утро Курильщик проснулся с тяжелой головой. В Четвертой было непривычно тихо, если не считать сопения Лорда и копошения Табаки в своих сундуках. Курильщик надеялся, что вчерашний эпизод в коридоре ему просто приснился, но щека до сих пор будто помнила холод костлявого пальца. ​Он только успел перебраться в коляску, когда дверь распахнулась. ​В проеме стоял Стервятник. В своей неизменной черной одежде, тонкий, и какой-то пугающе неуместный в хаосе Четвертой. Птицы редко заходили к Хламовникам без приглашения, а Папа Птиц — тем более. ​— Курильщик, — прошелестел он, игнорируя горы мусора под ногами. — Ты забыл свой альбом. Давно. В Третьей. ​Он протянул тетрадь. Пальцы в черных кружевах едва коснулись руки Курильщика, когда тот испуганно выхватил альбом. ​— О-о-о! — раздался вопль с кровати. Табаки, до этого момента изображавший спящего, взвился в воздух, как заведенная игрушка. — Что я вижу! Посыльные! Курьерская доставка! ​Курильщик покраснел так густо, что, казалось, сейчас загорится. — Табаки, заткнись. Он просто занес вещь. ​Стервятник даже не повернул головы в сторону Шакала. Он смотрел только на Курильщика — своими темными, обведенными тенями глазами. Его акулья улыбка была едва заметной, но от этого не менее жуткой. ​— Ты был так напуган вчера, что я решил облегчить тебе путь, — тихо произнес Стервятник. — Не стоит так пугаться. ​— Напуган? Напуган?! — Табаки уже спрыгнул на пол и начал кружить вокруг них, размахивая грязным шарфом. — О, наш нежный Курильщик в когтях Птицы! ​Шакал вдруг замер, вытянул лицо, сделал его постным и брезгливым — точная копия Курильщика в моменты его серьёзности. — «Ах, отойдите Стервятник, у меня наглаженные брюки!» — пропищал он тонким голосом. ​А потом мгновенно перекосился, вытянул шею и сложил руки в молитвенном жесте, копируя манеру Стервятника. — «О, мой юный Курильщик, пожалуйста, приди ко мне и поце...» ​— Табаки, перестань! — крикнул Курильщик, чувствуя, как внутри всё сжимается от стыда. Ему казалось, что все в комнате — Лорд, Македонский, спящий Слепой — видят его насквозь. Видят то, о чем он сам боялся думать. Что это не просто страх.

​«Табаки мог превратить любую трагедию в балаган за три секунды. Но самым страшным было то, что в его балагане всегда было слишком много правды».

​— И посмотрите на них! — Табаки неловко вскочил на тумбочку, простер руки к потолку. — Ромео и Джульетта! Идеальная пара! Горько!!! ​Стервятник наконец медленно повернулся к Табаки. В его взгляде не было злости, только какая-то бездонная, холодная скука. — Ты шумишь, Шакал... Не люблю такое... и птицы не любят. ​— А Птицы любят бывших Фазанов!? — ехидно прищурился Табаки. ​Курильщик не выдержал. Он резко развернул коляску, едва не сбив Табаки с его пьедестала, и рванул к выходу. Ему нужно было смыться. Скрыться от этого смеха, от этих острых зубов Стервятника, от этого запаха, который теперь, казалось, пропитал и его собственную одежду. ​«Это всё Дом, — твердил он себе, яростно крутя колеса. — Это просто этот проклятый Дом делает всех ненормальными. Я — нормальный». ​Но в ушах всё еще стоял голос Табаки: «Горько!». И это было самое страшное — то, что ему действительно было горько. И сладко одновременно... Вечером Стервятник пришел снова. На этот раз он не заходил внутрь — просто ждал в коридоре, прислонившись к обшарпанной стене рядом с дверью Четвертой. ​Курильщик выехал из комнаты, надеясь на тишину, и едва не врезался в него. ​— Нам нужно договорить, — тихо сказал Стервятник. Без свидетелей и без криков Табаки его голос звучал почти по-человечески, без привычной скуки. ​— Нам не о чем говорить, — Курильщик сжал поручни коляски так, что побелели костяшки. — Весь этот цирк утром... это было лишним. ​Стервятник медленно наклонился к нему. Его лицо было совсем близко — острые скулы, бледная кожа и этот немигающий взгляд. ​— Ты боишься не Табаки, — произнес он, и в его голосе проскользнула неожиданная нежность, от которой Курильщика передернуло. — Ты боишься того, что я вижу, когда... ​— Ничего ты не видишь! — сорвался Курильщик. Внутренний Фазан внутри него забился в истерике, выплескивая всё накопленное отвращение. — Ты просто... ты больной, Стервятник. Это ненормально! В Наружности на таких, как ты, смотрят с брезгливостью. И я смотрю так же! ​Стервятник замер. Его рука, занесенная для какого-то жеста, медленно опустилась. ​— Я выходец из Первой, — продолжал Курильщик, чувствуя, как слова режут воздух. — У нас были правила. Парни не смотрят так друг на друга. Не трогают за щеки. Не устраивают эти... свидания. Ты мне неприятен. Понимаешь? Твои зубы, твой запах... Всё это... уродство! ​Стервятник молчал. Его лицо не изменилось, но что-то в нем погасло. Он будто стал еще тоньше, еще прозрачнее. Улыбка — та самая, акулья — медленно сползла с его губ, оставив только прямую, горькую линию. ​Он осекся. Папа Птиц, который всегда знал ответ на любой вопрос Дома, сейчас выглядел просто глубоко несчастным, одиноким парнем, которого только что ударили наотмашь. ​— Я понял, — почти неслышно произнес Стервятник. Он выпрямился, и его одежда сухо зашуршала. — Прости, что навязывал тебе свое... уродство. ​Он развернулся и пошел прочь по коридору — прихрамывая сильнее, чем обычно, и не оборачиваясь. Его длинная тень изламывалась на стенах, пока не исчезла за поворотом. ​Курильщик остался один. Гнев, который только что распирал его, мгновенно испарился, оставив после себя липкую, серую пустоту. ​«Зачем я это сказал?» — пронеслось в голове. ​Он вспомнил глаза Стервятника в последнюю секунду. В них не было злости. Только тихая, привычная покорность судьбе. Курильщик посмотрел на свои руки. Они дрожали. ​Он победил. Он отстоял свою «нормальность». Он доказал, что он настоящий Фазан. Так почему же сейчас ему казалось, что он только что совершил самое подлое убийство в своей жизни?

​«В Доме слова весят больше, чем в Наружности. Здесь словом можно вылечить, а можно содрать кожу живьем. И Курильщик только что понял, что он — отличный освежеватель».

​Он хотел крикнуть вслед, позвать, извиниться... но голос застрял в горле. Что-то все ещё держало его за глотку, но сердце уже начало медленно разбиваться о холодные стены коридора. Курильщик чувствовал себя паршиво. Он нашел Табаки в углу Четвертой, где тот увлеченно обклеивал старую жестянку зеркальными осколками. В комнате было шумно, но Курильщику казалось, что его собственное дыхание заглушает всё вокруг. ​— Табаки, я, кажется, всё испортил. Совсем. ​Шакал даже не поднял головы. — Все что-то портят, Курильщик. Это закон Дома. ​— Я серьезно. Я наговорил Стервятнику лишнего. Про его внешность… про «нормальность». Я вел себя как последний Фазан. Что мне теперь делать? ​Табаки наконец отложил клей. Он посмотрел на Курильщика своим древним, колючим взглядом. В нем не было ни капли жалости. ​— А чего ты ждал? Папа Птиц видел изнанку мира, а ты пришел к нему со своей жизнью. Ты измерил его своей короткой логикой и удивляешься, почему он не вписался в масштаб? Ну ты и идиот! ​— Я просто испугался, — выдавил Курильщик, глядя в пол. — Того, что он… ну, ты понимаешь. ​— Не понимаю, — отрезал Табаки. — В Доме нет «этого» или «того». ​Курильщик отъехал к окну. Он ждал совета, а получил только холодный душ. ​Через десять минут Табаки, внезапно бросив свои дела, вскочил на коляску. Звеня амулетами, он пронесся мимо Курильщика и исчез за дверью. ​Он влетел в Третью без стука. Стервятник сидел в кресле среди своих птиц, неподвижный и печальный. В воздухе пахло пылью и пересохшей мятой. ​— Эй, Стервятник! — Табаки затормозил прямо перед его острыми коленями. — Твой художник окончательно раскис. Приезжал ко мне, ныл, что он дурак! ​Стервятник медленно поднял веки. — Он так и сказал?... ​— Ну... почти! ​Табаки хохотнул и так же стремительно вылетел вон. ​Стервятник остался в тишине. Теперь он знал не только то, что Курильщику стыдно, но и то, что тот не может перестать о нем думать... ​В Четвертой пахло догорающим воском и пылью. Ночь Сказок выпила из обитателей Дома все силы: тела лежали вповалку, перепутанные. Тишина была такой густой, что в ней тонул даже редкий храп. Курильщик лежал на краю, уставившись в потолок. Сон не шел. Каждое слово, брошенное Стервятнику в лицо, до сих пор кололо изнутри. ​Скрипнула половица. Тихий, сухой звук трости. ​Тень скользнула вдоль стены и замерла. Стервятник опустился на пол рядом с кроватью — медленно, с шелестом своих черных одежд. Он сел совсем близко, привалившись спиной к ножке. В слабом свете луны его лицо казалось вырезанным из кости: острые скулы, впалые щеки и немигающий взгляд, направленный прямо на Курильщика. ​Курильщик приподнялся на локте. Сердце колотилось где-то в горле. ​— Я не сплю, — прошептал он. ​Стервятник молчал. Его глаза, обведенные глубокими тенями, блестели в темноте. Он смотрел так долго и пристально, что Курильщику стало не по себе. В этом взгляде не было злости за дневную обиду. Было только бесконечное, пугающее любопытство.

​«В Ночь Сказок Дом становится общим. Здесь нет вожаков, есть только те, кто делит одну темноту на двоих».

​— Ты сказал, что я тебе неприятен, — голос Стервятника был едва слышным шуршанием. — Что я уродлив. ​Курильщик сглотнул. Жар стыда опалил лицо. — Я наврал. Я испугался. ​Стервятник наклонился ближе. Теперь Курильщик видел его совсем рядом: мелкие, острые зубы, тонкие губы и запах — формалин, сухие травы и что-то еще, неуловимое. ​— Чего именно ты испугался? — Стервятник протянул руку. Его ледяные пальцы с черными ногтями коснулись подбородка Курильщика, заставляя его поднять голову. ​Внутренний Фазан внутри Курильщика в последний раз попытался вырваться, прошипел что-то о приличиях и «правильности», но тут же захлебнулся. Курильщик вдруг понял: ему всё равно. На правила Первой, на воспитателей, на то, как это выглядит со стороны. ​Он сам подался вперед. ​Поцелуй был странным. Стервятник пах горечью и обидой. Его губы были сухими и прохладными, а острые зубы случайно задели нижнюю губу Курильщика, высекая искру острой, мгновенной боли и каплю крови. Курильщик зажмурился, вцепившись пальцами в кружевные манжеты Стервятника. Это было неправильно. Это было безумно. Это было «грязно» по всем меркам Наружности. Но в эту секунду, в этой комнате, полной спящих теней, это было единственным настоящим событием во вселенной. ​Стервятник отстранился первым, но руки не убрал. Его пальцы продолжали медленно очерчивать линию челюсти Курильщика, будто он запоминал его на ощупь. ​— Всё еще уродство? — тихо спросил он. Его акулья улыбка на этот раз была почти нежной. ​Курильщик выдохнул, чувствуя, как бешено колотится пульс. — Да. Но мне нравится. ​Стервятник прикрыл глаза и прижался лбом к его плечу. В ту ночь Курильщик наконец заснул обнимая его... Утро в Четвертой наступило внезапно и шумно. Солнечный луч пробил пыльное стекло и ударил Курильщику прямо в глаза. Он вздрогнул, мгновенно вспоминая всё: холодные пальцы, вкус горечи и черные кружева. Стервятника рядом уже не было. ​Курильщик судорожно поправил одеяло, чувствуя себя так, будто у него на лбу крупными буквами написано «Я ЦЕЛОВАЛ СТЕРВЯТНИКА». ​— О-о-о, наш принц соизволил открыть веки! — раздался бодрый вопль над самым ухом. ​Табаки сидел на краю своей кровати, свесив ноги, и с невероятным азартом жевал сухарь. Его глаза-щелочки блестели подозрительно ярко. ​— Прекрасная была ночь, а, Курильщик? Сказки, сны... орнитология? ​Курильщик замер, делая вид, что очень занят поиском тапок под кроватью. — Не понимаю, о чем ты. ​— Конечно-конечно! — Табаки подпрыгнул, звеня всеми своими медными побрякушками. — Ты не понимаешь, я не вижу, а Стервятник — просто случайный прохожий, который решил присесть на твою кровать, потому что у него ноги затекли! ​Он вдруг резко посерьезнел, перегнулся через поручень коляски и прошептал, обдавая Курильщика запахом мяты и специй: — Я видел, как вы обменивались любезностями. У Папы Птиц специфический прикус, да? Не порезался, Курильщик? ​Курильщик вспыхнул до корней волос и спрятал лицо в ладонях, губы и правда были покусаны в кровь. — Табаки, если ты хоть кому-нибудь... ​— Кому — «всем»? — Шакал расхохотался и хлопнул его по плечу. — Всем расскажу! Но ты молодец. Не расстраивай его, ладно?! ​Табаки вскочил на свою коляску и, вопя что-то невнятное про завтрак, умчался к выходу.

​Курильщик сжал руки в кулаки и впервые за долгое время улыбнулся.