С повадкой кошки

15/08/1993

начало конца

Всё началось с того, что, вообще-то, не должно было начинаться вовсе. Юле уже было почти семнадцать.  Ну, как, почти… еще больше пяти месяцев до дня рождения, но всё равно!  Почти, почти, почти. Почти, вообще, довольно противное слово. Когда много раз его повторяешь подряд, оно перестает иметь смысл. И это дурацкое почти Юля слышала довольно часто, и обычно это было редко в хорошем смысле.  Наш коллектив на втором месте, но мы почти заняли первое!  Ты написала работу, Юля, почти на отлично! Не хватило-то всего пару баллов… Ты почти моя лучшая подруга! Ну, после Кати. Но ты всё равно моя подруга! Это слово раздражало. Будто било по ушам неприятным молоточком дзынь-дзынь-дзынь. Почти! Словно Юля нечто постоянно недостаточное, недотягивающее до идеала.  Вечное недо.  То, что началось в середине августа, действительно не должно было начинаться.  Юля это знала, просто всё закрутилось очень быстро и непонятно.  В тот день было действительно душно и жарко, как подобает обычному августовскому дню. Воздух был влажным и тяжелым, но было тепло. Где-то в воздухе чирикали неизвестные птицы, шелестели листья, пахло землёй и травой. Зелень цвела. Городок вокруг казался таким маленьким, словно хлебная крошка на ладони, и было чувство, словно можно сжать город в кулак и растереть в пыль. Юля восемь лет верно прослужила местному вокальному коллективу; пропахала со своими девчонками и пацанами в душном музыкальном классе, протряслась в автобусах и поездах с костюмами в чехлах, пропустила кучу уроков, чтобы разъезжать по другим городам на конкурсы, и теперь….  …и теперь, кажется, наступила справедливость.  На них, шестнадцатилетних желторотых птенцов, свалилось счастье — свобода, снижение контроля и, наконец, весёлая разгульная жизнь.   У них была очень приятная руководительница, которая больше напоминала им взрослую старшую сестру, которая может и принести своим младшеньким бутылку вина, поговорить о школе, о мальчиках, и подсказать, какую кофту лучше взять, а какая не идёт по типу фигуры.  Елена Витальевна была их любимой подружкой.  И эта любимая подружка часто брала своих маленьких девочек и мальчиков туда, где им совсем не было места.  Её объяснением всегда служило одно: «Так там же сегодня за музыку отвечает наш, этот, как его…» — и дальше следовало любое имя звукорежиссёра из какого-то ДК или кого-то, с кем она пересекалась на конкурсах или концертах. Она считала это достойным оправданием того, что она тащила семь шестнадцатилеток в самые гущи дискотек и клубов, в которых им явно не было места.  Хотя в то время им казалось, что это очень круто и по-взрослому!  Когда из любимая Виталька — так звали их руководительницу за глаза — снова позвала ребят после репетиции повеселиться, Юля с удовольствием отпросилась у матери. Сказала, что они с девчонками просто решили устроить ночёвку у Светы, одной из их коллектива.  Мама проглотила ложь с лёгкостью. Её в принципе уже давно не особо волновало то, где пропадает дочь: она разрешила ей устроиться в кафе, сама иногда наливает ей дома вина и никогда не спрашивает, куда она пошла гулять. Но Юле показалось, что маму всё же надо предупредить, что её ночью, скорее всего, не будет. Она всё ещё была немного в трансе и так и не смогла отойти от ухода отца, хотя это было почти шесть лет назад: до сих пор так и не убрала его вещи из прихожей, и его черные кожаные сапоги часто мозолили Юле глаза.  Знать его ей не хотелось. Как и видеть. Мысли о том, что с ним, и где же он теперь, с какой женщиной теперь живет, и есть ли у них ребенок, казались ей резьбой по сердцу.  Юле не хотелось обманывать маму, просто как бы сильно она не старалась быть идеальной дочерью, ей было всего шестнадцать.  Хотелось риска! Веселья!  Молодой организм требовал делать глупости и попадать в неприятности!  Поэтому Юля и пошла туда, не зная, к чему это всё приведет.  Хотя… Ладно.  Если бы она знала, во что выльется тот поход в «Онтарио», то она бы всё равно пошла. Юля бы отматывала время назад снова и снова, если бы могла оказываться в то время, когда ещё все было так сладко-конфетно и пахло юностью и счастьем.  В «Онтарио» было шумно. Эта дискотека считалась одной из самых нормальных и хороших в городе, потому что сюда билеты стоили целых 500 рублей с одного носа, и из-за этого никаких подозрительных и странных личностей не наблюдалось. И всё же люди внутри делились на несколько слоёв: обычные парни и девушки, пришедшие потанцевать и, возможно, расслабиться, женщины с бойким макияжем и в смущающей одежде, ищущие расслабления другого рода, и… мужчины, взрослые мужчины, пьющие крепкий алкоголь, пахнущие табаком и кожаными куртками и чем-то железным.  И к ним прибились семеро подростков, вошедшие туда так, словно вся эта дискотека принадлежала им одним, словно все эти взрослые люди были лишь массовкой на фоне них — ярких, веселых и, несомненно, умеющих танцевать так, как никто другой никогда бы в жизни не смог. Это было заблуждением, но в шестнадцать лет им хотелось в это верить. Елена Витальевна оставила подростков одних и быстро нашла свою знакомую компанию из таких же женщин в возрасте, но до сих пор ещё очень активных и весёлых.  Музыка была громкой, с тяжёлым, давящим битом, от которого дрожали не только пол и стены, но и кости внутри. Воздух, густой от сигаретного дыма, сладковатого парфюма и пота, казалось, можно было резать ножом. Девочки были рядом: Света с Катей визжали от восторга и мотали головами, их тёмные волосы хлестали по бедолагам, которые оказались рядом с ними. Маришка, наоборот, танцевала с закрытыми глазами, улыбаясь чему-то своему, погружённая в ритм. Они были фоном, ярким, шумным, родным, и их смех и возгласы прорывались сквозь какофонию басов, как сквозь толщу воды. Серёга, высокий и угловатый, пытался изображать крутые танцевальные па, подгляденные в клипах, и постоянно наступал кому-нибудь на ноги. Димка просто подпрыгивал на месте, улыбаясь во весь рот, его очки сползли на самый кончик носа, а бедный Андрей и вовсе старался сжаться в комок и спрятаться где-то в темных углах.  Юля кружилась, и мир вокруг превращался в цветной калейдоскоп: мелькали лица незнакомцев, блеск стёкол в барной стойке, ослепительные пятна от вращающегося зеркального шара на потолке, рассыпавшиеся по толпе тысячами дрожащих бликов. На мгновение она поймала свой собственный взгляд в одном из зеркал, и на неё оттуда глядела какая-то незнакомая, растрёпанная, с блестящими глазами и разгорячённым лицом девочка. Весёлая. И явно счастливая. Её мыльный пузырь, ограждающий от взрослых людей вокруг, внезапно лопнул в тот момент, когда кто-то, вероятно, неприлично пьяный, развязно пробирался через всю толпу, не обращая внимания на то, кого и с какой силой он отпихивает со своего пути. Юля почувствовала, как чья-то влажная и неприятно горячая ладонь коснулась её плеча и откинула куда-то вправо.  Народу было много и попасть прямо под ноги в гущу толпы, где многие были на каблуках или танкетках, было не самым приятным исходом.  Юля уже была морально готова к тому, что получит сегодня от какой-нибудь дамы по лицу остриём шпильки, но её кто-то аккуратно обхватил за плечи и вернул в вертикальное положение. В нос ударило запахом кожи и курева. Она быстро обернулась, глянула на своего спасителя от выбитых глаз: высокий и широкий парень с темными волосами, слегка кучерявыми и будто наспех зачесанными мокрой рукой назад, с лёгкой ноткой удивления смотрел на неё глазами непонятного в темноте цвета.  — Ты зачем в центр выперлась? — он проорал ей на ухо, чтобы перекричать голос в колонках. — Я случайно! — также громко попыталась ответить ему Юля. Он помолчал секунды три, потом похлопал её по плечу и спокойно бросил: — Стой рядом, тебя не тронут. И вот эти слова упали куда-то ей за грудину и заставили сердцевидную мышцу неприятно затрепетать! Юля сначала пару раз оглянулась, потом осторожно глянула на парня снова и мазнула взглядом по окружению вокруг него, но, казалось, её действительно никто не трогал. Её словно затянула в новый мыльный пузырь, внутрь которого никто не пробирался: боялся или просто не имел желания? Неважно.  Но то яркое и безбашенное веселье всё равно куда-то испарилось. Осталось только легкое покачивание бедрами в такт музыки. — Чего скучаешь? — шершавая рука упала ей на плечи. Это снова он! — Я? — взвизгнула от неожиданности Юля. — Нет! Не скучаю! — Скучаешь! Она снова глянула на него и из-за этого пришлось слегка задрать голову.  — Да я как-то… устала уже, — она махнула головой и коряво улыбнулась. — Так давай присядем, — он потянул её куда-то за собой, не оставляя шанса остаться в гуще людей, и подвёл к небольшой барной стойке. Кивнул какому-то парню, бросил ему: — Вован, налей мне стопку и, — он снова глянул на Юлю, — чё ты пьёшь? Вообще она пьёт не особо много.  А если и пьёт, то только то дешёвое и кислое шампанское, что им притаскивала всегда Виталька за хорошие выступления, но этот ответ она предпочла сохранить в тайне. Ей показалось, что если она такое выдаст, то на неё все эти массивные мужчины и разукрашенные женщины посмотрят с таким непониманием, с каким смотрят на диких зверей или несмышленых детей.  — Да мне что угодно… Что послаще есть! — Замешай-ка ей «Лонг Айленд», — бросил парень, уже получив к этому времени свою стопку водки и тут же осушивший её.  Юля неловко уставилась на его профиль. Ситуация была непонятной и даже немного тревожной, но он сидел молча, смотрел прямо и постукивал большим пальцем по стеклу стакана. — А как тебя зовут? — она не выдержала и ляпнула первое попавшееся. Парень медленно перевел взгляд на неё и выдал простое: «Петя». Петя. Хорошее имя. Пётр значит скала, каменный. Юля почему-то подумала, что имя ему подходит.  И тут лицо этого Пети растянулось в лёгкой ухмылке, от которой у него глаза превратились в узкие щёлочки, как у лиса.  — Чё, отряхнулась? Нормально? — взгляд у него был слегка насмешливым и ироничным. — Тут народ бывает… такой. Немного весёлый. — Да нормально всё, — отмахнулась она, стараясь уже больше на него не смотреть.  Перед ней вежливо поставили большой стакан с мутно-янтарной жидкостью с кубиками льда, лимоном и трубочкой. Выглядело подозрительно, но пахло вкусно. — Пей, — проинструктировал он её, как ребёнка. — Пью, — борзо огрызнулась Юля, сделала глоток из зеленой трубочки и, ощутив на языке лёгкое шипение газировки, смешенное с алкоголем, удивлённо моргнула. Вкусно. Непривычно немного, после кислятины-шампанского, и очень-очень хорошо. Она сделала ещё пару глотков, прежде чем Петя её приостановил. — Куда разогналась, чемпион? На взлёт пошла? — он постучал пальцем по её стакану. — Уже половину выдула. Ещё заказать? — Не, — она отмахнулась от него снова. — Я обычно не пью много, мне хватит. — Ну да, я вижу… Ей дико непривычна эта ситуация: стоять у бара со взрослым мужчиной. Она чувствовала себя одновременно и избранной, и не в своей тарелке, словно её, как домашнюю кошечку, хозяева внезапно выкинули жить во двор, кишащий дикими котами.   Решив, что как-то уже неприлично так глухо игнорировать того, кто её, во-первых, спас от падения в толпе, а, во-вторых, угостил напитком, Юля решила сказать что-нибудь ещё. — Тут, конечно, круто, — она пожала плечами, мешая трубочкой лёд в мутной коричневой жидкости. — Я раньше на таких не была… Ну, я была на дискотеках, но тут и музыка другая, и помещение больше, и… люди всё равно другие. Даже охранник какой-то огромный, а не как обычно, бабушки какие-то.  Петя отчего-то хихикнул, как мальчик, и провёл ладонью по лицу. — Тебе сколько? Юля задумалась. На неё с прищуром глядели глаза-щёлочки. Подумала около шести секунд и решила правду не скрывать: — Шестнадцать, — и после небольшой паузы добавила: — В апреле семнадцать. Я уже взрослая! Даже паспорт есть. — Шестнадцать. Понял, — он задумчиво протянул, подперев подбородок ладонью.  Махнул свободной рукой Вовану, и тот, не спрашивая быстро поставил перед ним ещё одну стопку водки. — Ты хоть тут не одна? — Не-ет, я же не дура! — засмеялась Юля, потянув напиток. — Тут мои ребята с коллектива и наша руководительница… Но я их немного потеряла в толпе. — Руководительница? Она вас сюда притащила? — спокойно спросил Петя, и в голосе у него не было ни непонимания, ни злости, ни любопытства. Безразличие, подпитанное лёгким интересом к непонятному существу, выбивающемуся из общей привычной картины действительности. — Она просто считает, что нам нужно, ну, привыкать к этому всему: к шуму, к людям, к… ну… — Тащить сюда козляток и думать, что никто не захочет им их головёшки открутить — это взрослый поступок. Юля пожала плечами, сделала ещё глоток коктейля. Он приятно обжигал внутри, но делал с желудком странные вещи: заставлял его журчать и недовольно издавать рыкающие звуки. Улыбка стала сама липнуть к лицу, хотя было не особо смешно, а глаза и голова стали какими-то неповоротливыми и лишились точной координации, словно ватные.   — Зато она очень весёлая… — голова Юли замоталась вверх-вниз, как болванчик. — И мы её все обожаем. Мы с ней в начале лета ездили на фестиваль, второе место заняли! — её черные глаза заблестели.  — Чё? Какой фестиваль? — просипел Петя, проглотив водку и слегка сморщившись.  — Вокальный, — Юля прощебетала. — Ну, я пою, вроде как. И вот мы ездим по конкурсам с ребятами, выступаем… Места занимаем… Он почему-то внимательно на неё посмотрел, словно запоминая слова. — И чё поёте? — Да разное. Обычно какие-то вот песни для конкурсов… Мне они не особо нравятся. Ну, есть пара прикольных, там… «опять этот стук по карниза-ам, опять бессонница в но-о-очь,» — она нараспев протянула, хотя немного хрипела от алкоголя на связках. — Но мне больше нравится петь именно классическое что-то. Как в музыкалке учили. Я тогда солировала даже, помню.  Вот это Петя почему-то слушал внимательно. Даже не стучал пальцем по поверхности барной стойки, а просто смотрел ей в лицо и послушно, молча слушал, скорее даже впитывал.  — Классическое… что поёшь?  — Из классики?… Эм… — она неловко пробурчала, сминая зубами трубочку. — Иногда романсы, иногда оперу. Опера тяжело даётся, конечно…  — Опера это хорошо, — он зачем-то сказал, пожал плечами, будто это что-то обыденное, а потом пригубил водку, словно заливая эти слова поглубже в себя. — Но вообще это всё херня. Музыка эта всякая… Херня. Полная.  — Чего? — Да я так… Пусть девки голосят, а парням не надо, это ж для пидоров, — он шлепнул стаканом по деревянной поверхности барной стойки. — Вован, подлей, а!  — Так ты сказал, что тебе нравится. — Чё? Я не говорил что мне нравится. — Но ты сказал что опера — хорошо. Значит тебе нравится, нет? — Для петухов эта вся херня, услышала? Всё… Я чё, по-твоему, кто? Петух? А? Скажи мне? — Ну вроде нет. Юля посмотрела на него искоса, потом вдруг подперла щеку кулаком и широко улыбнулась. — Но а если по-честному? Какая опера тебе нравится? А? Петь? — и сверкнула белым рядом зубов. Один из них — правый клык — кривовато торчал чуть в сторону и напоминал кошачий.  Петя почему-то подумал, что она похожа на кошку, очень надоедливую, но мягкую и приятную на ощупь. Которую вроде бы надо прогнать, но выпускать не хочется. — Ты дурная? — его тяжелый взгляд уставился в её тёмные глаза.  — Нет, — она, видимо, немного расслабившись, даже слегка тронула его локоть своим в попытке приободрить. — Давай, колись. Не смущайся! Я никому не скажу!  — Отвали от меня… Всё, иди к своим, не делай мозги, — он положил ладонь ей на лоб, отодвигая от себя.  — Петя-Петя-Петя, давай я буду угадывать, — она засмеялась, хватая его запястье двумя своими ладонями и отлепляя от своей головы. — Так, ну, какой автор? Глинка? Бородин? Мусоргский? — Мусоров не люблю точно, — Петя тут же отрезал, снова ткнув ей пальцев в лоб. — Мелкотня, ты должна заткнуться. — Нет, мне нравится. Слушай, кто там ещё есть? Чайковский? Ну? Петя свёл темные и пушистые брови на переносице, недовольно и раздраженно прожигая на ее чистом и бледном лбе огромную дыру, представляя, как он сейчас пульнет ей между глаз какой-нибудь ложкой.  — Я тебе чё сказал? — Значит, Чайковский, — задумалась Юля, улыбаясь, будто только что выиграла огромный денежный приз. — Прикольно. Это круто. Ты хорошо. Я серьёзно. Нет лучше на свете мужчины, который умеет петь или любит музыку. — Это пидор, а не мужик, — поправил её Петя, но без энтузиазма.  — Ты как дятел. — Чё? Ещё раз? — Как дятел одно и то же долбишь. — Я тебе щас по голове долбить буду, ты язык-то придержи… — Петя снова и снова тыкал пальцем ей в лоб, наслаждаясь тем, как её голова отпрыгивала вперед-назад, как у неваляшки.  — А ты руки придержать не хочешь? — Не горю желанием.  Юля вдруг задумалась и замолчала, не обращая внимания на то, как Петя продолжает издеваться над её лбом.  — Нет, музыка — это хорошо.  Петя вдруг останавливается, тоже замолкает и внимательно смотрит на её лицо. Замечает, как русые завитки у висков прилипли к розовой от жары и коктейля коже.  — Возможно, — он покрутил в руках стакан с водкой. — Ты учишься? — Ну… да, — она глянула на него искоса. — В сентябре в одиннадцатый и… — Забываю всё время, что эти идиоты сделали ещё один класс, — он устало потер лицо, потом провёл ладонями по волосам, слегка растрепав зачёсанные кудри. — Оставили бы десять для умников и восемь для таких, как я, нормальных людей.  — Да… лучше бы не делали, — она вздохнула. — Сейчас такая неразбериха с этими всеми учебниками… Так ещё и классы добавили.  — Где учишься? — Петя вдруг слегка подобрел и даже смягчился. Даже смотрел какой-то слегка заинтересованно: полное безразличие медленно пропадало из его глаз.  — Да там… так. В сто третьей, — она лениво пожала плечами. — Мама так гордится, что я в математическом классе, а там от математики одно название. У нас никто не умеет вообще ничего, понимаешь?  — А ты? — А чё я? — Юля вздернула темные брови и закатила глаза. — А я хорошистка. — Ну и дура, значит, — он дал ей щелбан по носу, а потом вдруг снова криво улыбнулся, отчего его мрачное лицо превратилось в смесь раздражения и смеха.  — Я не дура, — Юля ткнула его локтем и засмеялась. Потом вдруг резко перестала смеяться и посмотрела исподлобья, а потом зачем-то снова повторила, но уже как-то обиженно и с хлипким вызовом в голосе: — Я не дура.  — Хорош, хорош, как скажешь… — он замолчал. — Тебя как звать? — Никак.  — Хорошо, как скажешь, Никак, — Петя наигранно вздохнул, положил щеку на стойку и уставился на её профиль. — А я тебе доверился… И имя сказал… А ты… — А я Юля, — она снова улыбнулась.  Настроение уже скакала туда-сюда, и, наверное, надо было предупредить Вована, чтоб не лил слишком много алкоголя в её коктейль, но было уже поздновато.  — Очень приятно, — он подмигнул. — Ладно. — То есть, не взаимно?  — Пока что нет. Петя снова засмеялся себе в кулак, помотал головой и устало вздохнул. — Тебя родители не убьют за такое? — кивнул в сторону её стакана. — Тебя немного унесло. — Мама не особо переживает, — Юля пожала плечами, обхватив губами трубочку. — Она думает, я уже достаточно взрослая. Даже разрешила в кафе устроиться. Так что я… ужасно-ужасно занятая. И работаю, и учусь… и пою. Вот такая я… классная. — А батя твой? Я бы тебя ремнём выпорол на его месте, — Петя широко улыбнулся. — Хорошо, что ты не на его месте, — она пожала плечами, но её лицо заметно помрачнело. — У меня его нет. По лицу у Пети улыбка медленно трансформировалась в нейтральное выражение. Взгляд у него не наполнился жалостью, брови домиком не сделались, а изо рта не стали вылетать ненормальные звуки сумасшедших, которые они пытались извлекать для утешения и сюсюканья в виде «у-у-у», или «о-о, это так жа-алко.» Нет, он просто смотрел на неё так, словно она только что сказала о том, что на улице прохладно: констатация факта. Обычное принятие не особо важной информации, которую тебе все-таки рассказали, хотя ты и не горел желанием узнать. Но глаза не были безразличными. Скорее, просто следящими за выражением её лица и словами, которые выпадают из её губ. Просто наблюдение.  Юле вдруг от этого стало даже как-то легче и приятнее. Её не пожалели, как маленькую сопливую девочку, но и не послали далеко и надолго на красивые три буквы: её коротко выслушали и дали понять, что информация получена.  Петя смотрел в её лицо, разглаженное, не особо грустное, и сам расслабился.  — Это жёстко. Умер? — Нет, ушёл, — она пожала плечами, равнодушно помешивая остатки коктейля на дне стакана трубочкой. Лёд позвякивал о стекло.  — Тоже жёстко, — Петя помолчал. — Ну, он сделал свой выбор, чё могу сказать. Его путь. Можно батю ненавидеть или презирать, но от этого он в семью не вернётся, да? Говорил он с такой простотой и жёсткой ясностью, что Юля даже прониклась и ей вдруг стало легче. И правда, что толку от того, что её раздражает любое напоминание о нём в квартире? Он не придёт домой, не вернётся к ним никогда хотя бы просто потому, что он их больше не любит. — Обычно мне всегда говорили другое, — она задумчиво протянула, но уголки губ снова поползли вверх. — Ты классный.  — Мне обычно тоже всегда другое говорят, — Петя пожал плечами. — Но да, я классный.  Его взгляд скользнул куда-то над её светлой макушкой и лицо его на пару секунд потемнело и окаменело, стало каким-то жестким и непривычно взрослым.  — Давай, дуй к своим, мелкотня, — он похлопал её по плечу, снова потянул за собой.  Юля скривилась, поняла, что уходить от него не хотелось.  — А вы что, всё? Домой?  — Юль, давай, беги. Дойдёшь? Не шатаешься же?  — Да нет… — Ну вот, умница же. Давай к своим, мне идти надо, — он легонько щёлкнул её по носу. — Голос береги. Мне нравится.  И он ушёл. Растворился тёмным пятном среди гущи людей и разноцветных световых пятен на стенах.  Юля вдруг остро ощутила, что действительно осталась полностью одна в толпе, которая сжималась вокруг неё, словно удавка. Она быстро юркнула в направлении, откуда помнила, что пришла. Спасительная фиолетовая ветровка Кати спасла её и послужила ярким маяком, к которому она пробирались через пьяные двигающиеся тела.  — Юль? А ты где была? — удивлённо пробормотала Света. — Ты как-то потерялась.  — Мы думали ты уже сама домой ушла, — Маришка склонила голову набок.  — Или тебя украли! — весело добавила Катя.     — Да я… Так. Ничего. Было ощущение, что говорить о Пете им не стоило, как и Витальке. Она бы, возможно, никогда бы больше в такие места их не взяла.  Юля вдруг грустно вздохнула: они наверняка больше не встретятся. Ну и ладно. Зато её кто-то понял.