24 часа без сарказма.

От Автора: Друзья, я сейчас немного дрожу, пока это пишу. Эта работа у меня лежала готовой уже около двух лет — полностью написанная, вычитанная, сохранённая… и всё это время я носила её с собой, как маленький секрет: то открывала, то закрывала, то думала “ещё не время”. А сегодня наконец-то дошли руки — и я правда счастлива (и ужасно волнуюсь), что могу её выложить. Пожалуйста, прочитайте и скажите, как вам… мне это очень-очень важно. Я надеюсь, вы полюбите именно такого Блейза Забини — моего «великолепного мерзавца», которого я обожаю всей душой. Именно таким я его вижу: острым, дерзким, красивым, иногда невыносимым — но живым, настоящим, с тем самым характером, от которого невозможно отвести взгляд. Если вас хоть где-то улыбнёт, согреет или зацепит — не молчите, пожалуйста: оставьте отзыв, поставьте лайк. Для меня это не просто “поддержка”, это мой двигатель, моя батарейка, мой повод садиться писать дальше и не прятать истории в папке “потом”. Мне безумно хочется услышать ваши эмоции: что понравилось, где вы смеялись, где замирали, какие фразы запомнились. И если эта история вам зайдёт, загляните, пожалуйста, в другие мои работы на странице — они тоже очень ждут своих читателей и ваших тёплых слов. Спасибо вам за то, что вы здесь. Правда.

***

Блейз Забини всегда входил в гостиную Слизерина так, будто она принадлежала ему не меньше, чем зелёный огонь в камине и тяжёлый запах старых книг. Не спеша — чтобы все успели заметить. Он просто оказывался в центре внимания, как хорошо поставленная точка в конце фразы: без неё всё выглядело незаконченным. Сегодня гостиная гудела привычно: кто-то спорил о расписании, кто-то лениво швырял карты, кто-то шептался в углу с видом людей, которые делают что-то запрещённое, но не настолько, чтобы за это было стыдно. Тёплый свет ламп ложился на зелёные обивки, на перила лестницы, на лица, где даже улыбки выглядели как маленькие дуэли. — Забини, — протянула Пенси, не оборачиваясь, но уже зная, что он вошёл. — Ты вовремя. Я почти начала думать, что ты занялся благотворительностью. Блейз снял перчатки медленно, как хирург перед операцией. — Не драматизируй, Пенси, — сказал он мягко. — Благотворительность требует души. — А у тебя есть? — лениво спросил кто-то с дивана. Блейз поднял глаза — и, конечно, это был Тео Нотт. Тео лежал так, будто диван был создан под него персонально, а весь Хогвартс — как минимум декорацией к его комедии. — Я могу одолжить на вечер, если тебе так интересно, — ответил Блейз. — Но предупреждаю: возврат по чеку, без гарантий. Пара человек хмыкнула. Кто-то — слишком громко. В Слизерине смех часто был валютой, и Блейз держал курс выше среднего. Он прошёл дальше, не ускоряя шаг. Взгляд скользнул по компании у камина, зацепился за Драко Малфоя — тот сидел чуть в стороне, как всегда. Присутствовал. Контролировал. Делал вид, что всё вокруг — не его дело, хотя любое “не его дело” в радиусе десяти метров от Малфоя почему-то начинало вести себя приличнее. Драко поднял глаза на Блейза ровно на секунду, и в этом взгляде было всё: “Я видел тебя. Ты видел, что я видел. Не устраивай представление.” Блейз слегка, почти незаметно, приподнял бровь. “Конечно.” И почти сразу — вот оно. Дафна Гринграсс. Она сидела у окна, куда редко садились те, кто хочет быть в центре. Там было темнее, прохладнее, спокойнее — место для тех, кто предпочитает не ловить внимание, а решать, кому его дать. На коленях у неё лежала книга; она не читала — скорее, держала её как повод не вступать в разговоры, которые ей неинтересны. Лицо — спокойное, почти без выражения. Волосы убраны так аккуратно, будто хаос не имел права приближаться к ней ближе чем на метр. И в этом было то, от чего Блейз каждый раз испытывал странное, неловкое чувство — как будто его идеальная броня вдруг становилась… слишком заметной. Он не задержал на ней взгляд. Разумеется, нет. Он просто прошёл, как будто всё в мире на месте, как будто сердце не делает глупых прыжков, когда она поднимает глаза. А она подняла. Без улыбки. Без приветствия. Просто короткий взгляд — спокойный, оценивающий, как у человека, который замечает всё лишнее и предпочитает не комментировать. Блейз на автомате приготовил фразу. Быструю. Колкую. Улыбку. Всё, что обычно держало его на дистанции от любых эмоций и любых вопросов. И вдруг понял, что эта фраза — слишком. Слишком очевидно: будто он старается показать, что ему всё равно. А ему было не всё равно уже давно. Настолько давно, что он научился превращать “не всё равно” в “мне смешно”, “я выше”, “я мимо”. Он повернул к креслам у камина и опустился, как будто это было решение, не имеющее отношения к Дафне. — Забини, — Тео щёлкнул пальцами перед его лицом. — Ты сейчас на секунду выглядел как человек, который подумал о чём-то искреннем. Ты в порядке? — Не в порядке, — сказал Блейз. — Я только что понял, что ты разговариваешь со мной. — Вот видишь, — Тео удовлетворённо вздохнул. — Снова здоров. Пенси фыркнула: — У него просто аллергия на тишину. Ему нужно кого-нибудь укусить, иначе он начинает ощущать эмоции. — Пенси, — Блейз повернулся к ней с той самой ленивой, красивой вежливостью, за которой скрывалась игла. — Я не кусаю. Я делаю людям прививку от иллюзий. — Слишком часто, — вмешался Драко, не поднимая голоса. — Вчера ты “привил” третьекурсника так, что он теперь боится произносить слово “презентация”. — Значит, я оказал миру услугу, — невозмутимо ответил Блейз. Смех прокатился лёгкой волной. Даже Дафна, кажется, слегка сдвинула взгляд — но не на него. На Тео. Как будто она оценивала не реплику, а то, как её приняли. И в этом был весь ужас: она замечала не слова — она замечала механизмы. Блейз любил механизмы. Он любил их настолько, что сам стал одним: без лишних деталей, без слабых мест. Кроме одного. Тео, как всегда, не мог оставить чужую слабость в покое. Особенно если она выглядела как потенциальный повод для веселья. — Слушай, — сказал он, подаваясь вперёд. — А ты можешь хотя бы один день прожить… без этого? — Без чего? — Блейз лениво повернул голову. — Без твоего лица в моём поле зрения? Это, кстати, звучит как мечта. — Без сарказма, — Тео улыбнулся слишком широко, слишком невинно. — Без вот этих твоих маленьких ножичков. Пенси тут же оживилась, как человек, которому предложили шоу. — О-о-о. Драко поднял взгляд. Дафна — тоже. Но её взгляд был другим: не “интересно”, а “проверим”. Блейз почувствовал это кожей. И почему-то именно это заставило его улыбнуться немного шире, чем следовало. — Тео, — произнёс он мягко, — сарказм — это не ножички. Это этикет. Я просто умею им пользоваться. — Да-да, — отмахнулся Тео. — И ты такой весь изысканный, что мир сам просит тебя его порезать. Вопрос простой: можешь сутки не язвить? — Могу, — сказал Блейз легко. — Я же не зверь. — Отлично, — Тео хлопнул ладонями, и в комнате стало тихо ровно настолько, насколько тишина вообще возможна в Слизерине. — Тогда пари. Блейз почувствовал, как внутри что-то упрямо напряглось. Он не любил ситуации, где его загоняли в рамки. Он сам предпочитал быть рамкой — для чужих попыток и чужих слабостей. — На что? — спросил он. — На желание, — радостно сказала Пенси. — Всегда на желание. — Я не исполняю желания, — спокойно ответил Блейз. — Я не фея. — Ты слишком красивый, чтобы не быть феей, — тут же выпалила Пенси и сама замерла, поняв, что сказала это вслух. Пара человек рассмеялась. Блейз взглянул на неё с лёгким сочувствием. — Это было неожиданно, — сказал он. — И очень смело. Запиши себе: больше так не делай. Тео поднял палец: — Желание будет приличное. Например… ты неделю не сможешь отказывать мне в мелких просьбах. — Подождите, — Блейз чуть прищурился. — А как вы собираетесь проверять “сарказм”? У каждого из вас своя травма и свой словарь. — Магия, — сказал Тео таким тоном, будто это объясняло всё на свете — и, к обыкновению, обычно объясняло. Он достал пергамент. Не обычный — плотный, тёплый на вид, с лёгким зеленоватым отливом. По краям дремали руны, едва видимые, как следы на стекле. — Ты же понимаешь, — Тео говорил почти ласково, — без фиксации это будет фарс. А я хочу искусство. — Ты хочешь унижение, — сухо поправил Драко. — И немного науки, — улыбнулся Тео. Пенси наклонилась ближе: — О, это рунический контракт? — Да, — Тео провёл палочкой над листом, и руны вспыхнули тонкими зелёными нитями. — Он будет отслеживать намерение. Не слова. Намерение уколоть. Унизить. Отшутиться так, чтобы стало легче тебе и хуже другим. У Блейза по спине прошёл лёгкий холодок. Потому что “так, чтобы стало легче тебе” звучало слишком точно. Будто договор писал кто-то, кто знал его изнутри. Он коротко посмотрел на Дафну — сам не понимая, зачем. Она сидела так же спокойно. Но в её взгляде было: “Сделай.” Не “сделай ради них”. Не “сделай ради веселья”. Просто: “Сделай. Если ты правда так уверен в себе.” Блейз ненавидел вызовы. Блейз обожал вызовы. Он взял пергамент, пробежал глазами строки — и увидел главное: “В течение двадцати четырёх часов Забини не может применять сарказм как способ причинить дискомфорт другому или избежать уязвимости. При попытке — магическая коррекция.” — “Избежать уязвимости”, — повторил он тихо, и на секунду ему стало смешно. — Тео, ты ходил к психотерапевту? — Я ходил к библиотекарю, — невинно ответил Тео. — Это хуже. — И что за “коррекция”? — Блейз поднял взгляд. Тео сиял. — Сюрприз. — Я ненавижу сюрпризы. — Подпиши, — Пенси уже практически подпрыгивала. Дафна подняла глаза от книги — и посмотрела прямо на Блейза. Без нажима. Без улыбки. Просто так, как будто ей действительно интересно, что он выберет. Блейз взял перо. — Условия уточняю, — сказал он ровно. — Если кто-то начнёт провоцировать меня специально, это считается нечестной игрой. — Это считается, Забини, иначе ты запугаешь всех вокруг, что бы тебе не говорили, и подходили к тебе в течении всего пари. — откликнулся Тео. — И я выбираю время, — продолжил Блейз. — Уже выбрал, — Тео ткнул палочкой в верхний угол пергамента, и там проступило: 00:00. — О, как мило, — протянула Пенси. — Ночь тоже входит. — Разумеется, — Тео сказал это так, будто сделал подарок. — У Блейза самое ядовитое время суток — между “после ужина” и “мне скучно”. — Ты так много обо мне знаешь, — Блейз прищурился. — Это пугает. — Мы друзья, — улыбнулся Тео. — Друзья обязаны знать, где у тебя слабые места. Блейз поставил подпись — ровную, красивую, как всегда. Пергамент дрогнул. Руны ожили, словно вдохнули. И тонкая зелёная вспышка сорвалась с края договора — не нитью-украшением, а знаком: коротким, резким, как печать. Она ударила в кожу его внутреннего запястья — и там проступила руна: изящная, почти каллиграфическая, будто татуировка из света. На секунду показалось, что символ “перетекает” на линию ладони — и снова собирается у запястья, как если бы руна выбирала место, где больнее всего будет напоминать о себе. Блейз моргнул. — Это что ещё за… — начал он. Пенси наклонилась, сияя: — О, она красивая. Как клеймо. — Я ничьё клеймо, — автоматически сказал Блейз. И в комнате стало слишком тихо. Потому что прямо над его головой, на уровне люстры, на секунду вспыхнула тонкая зелёная строка. “Сказал человек, который принадлежит своему образу.” Пенси подавилась смехом. Тео закрыл рот ладонью, но глаза у него сияли так, будто он только что сделал лучшую покупку года. Драко отвернулся, будто ему всё равно, но плечи едва заметно дрогнули. А Дафна смотрела на светящуюся строку без удивления. Потом перевела взгляд на Блейза — и уголок её губ дрогнул, не улыбкой, а мыслью: “Интересно.” Блейз медленно вдохнул. — Тео, — сказал он мягко. — Если ты думаешь, что я не переживу сутки без сарказма, ты явно недооцениваешь мою преданность традициям. — Это начнётся в полночь, — напомнил Тео. — У тебя есть время попрощаться с собой. Блейз поднялся, расправил мантию и сделал вид, что полностью контролирует ситуацию. И только проходя мимо окна, где сидела Дафна, заметил: она не вернулась к книге. Она смотрела ему вслед — спокойно, внимательно, как будто её интерес был не к пари, а к тому, что будет с ним, когда у него отнимут самый удобный способ прятаться.

***

Полночь наступила тихо, как всегда наступают вещи, от которых потом нельзя отмотать назад. В гостиной Слизерина погасли последние громкие разговоры, кто-то ушёл наверх, кто-то устроился ближе к камину — будто ожидал фейерверка. Тео сидел на подлокотнике кресла с видом человека, который уже победил. Пенси держала бокал с чем-то подозрительно тёмным и улыбалась так, будто это её личный праздник. Драко был рядом — молча, ровно, с выражением “я здесь только чтобы посмотреть, как ты проиграешь, и убедиться, что ты проиграл красиво”. Блейз стоял у камина, держа руки так, чтобы руна на запястье была под тканью рукава — и одновременно неизбежно ощущалась, как горячая точка на коже. — Пять… — протянула Пенси. — Не отсчитывай, — холодно сказал Блейз. — Это не казнь. — Это казнь, — возразил Тео. — Просто эстетичная. — Три, — продолжила Пенси нарочно громко. Блейз взглянул на неё так, как смотрят на комара, который решил, что он орёл. — Если ты не заткнёшься… Он не договорил. Потому что руна на запястье вдруг потеплела, будто улыбнулась. И над головой Блейза вспыхнула тонкая зелёная строка — как субтитр, который увидели все. “Он очень просит тебя заткнуться, Пенси.” Пенси моргнула. Потом расхохоталась так, что чуть не пролила бокал. — ОН ПРОСИТ! — выдохнула она. — Забини, ты просишь! Блейз медленно повернул голову к Тео. — Это… — начал он. “Это отвратительно.” — услужливо дописала магия. Тео поднял ладони: — Слушай, магия решила быть честной. Не со мной спорь. Драко, не меняя выражения лица, сказал: — Поздравляю. Твой внутренний голос теперь общественный. Блейз сжал челюсть. Он мог бы уйти. Демонстративно. Красиво. Сказать что-нибудь уничтожающее на прощание — и хлопнуть дверью. Но мысль об “уничтожающем” уже звучала как молоток по стеклу: понятно, чем закончится. — Хорошо, — сказал он ровно. — Значит, правила действуют. — Действуют, — подтвердил Тео. — До следующей полуночи. Сарказм как способ уколоть — запрещён. И особенно запрещён сарказм как способ спрятаться. — Спрятаться? — Блейз поднял бровь. — Я не прячусь. Руна отозвалась теплом. Над головой тут же вспыхнуло: “Я прячусь постоянно.” Пенси тихо, счастливо взвизгнула. — О, это будет лучше, чем я думала. — Это будет хуже, чем ты заслуживаешь, — автоматически ответил Блейз. Руна как будто “прикоснулась” к нерву — не болью, а строгим напоминанием. И его фраза изменилась на лету. — Это будет… — он замер, ощущая, как слово “хуже” пытается вырваться и не может. — …не самый лучший опыт для тебя. Гостиная снова взорвалась смехом. — Ты звучишь как письмо из Министерства, — сказал Драко. — Я ненавижу вас всех, — бросил Блейз. Надпись уточнила: “Я в отчаянии.” — Технически, — спокойно заметил Тео, — ненавидеть можно. Главное — не уколоть. Смотри, где у тебя грань. Блейз вдохнул так, будто собирался нырять. И тут дверь гостиной открылась. Дафна Гринграсс вошла бесшумно. Она была не в пижаме, как половина присутствующих, а в аккуратной домашней мантии, будто даже ночной режим у неё был дисциплинированнее, чем дневной у остальных. Она остановилась на пороге, взглядом оценила: толпа, театр, Блейз — и зелёные “субтитры”, которые явно теперь станут частью его биографии. — Уже началось? — спросила она тихо. Пенси радостно приподняла бокал: — Дафна, ты вовремя! Он уже два раза прокололся! Дафна не отреагировала. Просто прошла к своему месту у окна, села, сложила руки и посмотрела на Блейза так, как смотрят на эксперимент, который обещает интересные результаты. И Блейз почувствовал, как всё внутри выпрямилось. Как будто его позвоночник вспомнил, что он всё-таки не тряпка. Тео заметил это мгновенно. — Ну что, — протянул он, — раз у нас зрительница уровня Гринграсс, предлагаю первую проверку. Забини, скажи Дафне комплимент. Пенси ахнула, как будто ей подарили новый роман. Драко прикрыл глаза на секунду. Дафна даже не моргнула. — Нет, — сказал Блейз. Руна нагрелась. Надпись вспыхнула безжалостно: “Я не хочу выглядеть глупо.” В комнате стало тише. Пенси перестала смеяться. Даже огонь, кажется, стал вести себя приличнее. Тео улыбался, но уже аккуратнее. — Это не сарказм, Забини. Это трусость. — Тео, — голос Блейза был ровный, почти ленивый. — Если ты сейчас продолжишь… Руна потеплела ещё раз. “Я очень прошу тебя остановиться.” Блейз закрыл глаза на мгновение. Открыл. И почему-то улыбнулся другой улыбкой — короткой, напряжённой, как признание поражения в маленькой войне. — Хорошо, — сказал он. — Комплимент. Он посмотрел на Дафну — и понял, что на комплимент у него есть два пути. Один — привычный, блестящий, безопасный: с иглой. Чтобы всем было смешно, а ему не было стыдно. Второй — настоящий. И от него хотелось спрятаться сильнее, чем от любого проклятия. Дафна сидела спокойно. Но глаза у неё были сосредоточенные — она действительно ждала. Не спектакля. Ответа. Блейз открыл рот — и попытался выбрать первый вариант. Руна на запястье отозвалась явным теплом, почти предупреждением. Над головой мигнуло: “Не смей.” Гостиная не дышала. Блейз выдохнул. — Ты… — начал он, и голос на первом слове чуть дрогнул, что было недопустимо. — Ты всегда держишься так, будто тебе не нужно чужое одобрение. Дафна чуть приподняла бровь. — Это не комплимент, — сказала она. Блейз ощутил облегчение — и одновременно раздражение, потому что облегчение означало: он слишком много вложил. — Это наблюдение, — ответил он. Надпись дописала то, что он не сказал: “И мне это нравится.” Пенси издала звук, который нельзя было считать человеческим. Тео открыл рот, но впервые за вечер не нашёл слов. Дафна посмотрела на зелёную строку, потом на Блейза. И в её глазах мелькнуло что-то короткое. Не мягкость — скорее интерес, которому она обычно не позволяет подниматься на поверхность. — Понятно, — сказала она наконец. Спокойно. Почти сухо. — Тогда ты тоже держишься неплохо. Блейз почувствовал, как в груди что-то странно сжалось. Опасно. Тепло. Он тут же попытался спрятать это колкостью: — Спасибо, — начал он и уже собирался добавить что-то язвительное. Руна на запястье “щёлкнула” теплом. Надпись появилась раньше, чем он успел: “Спасибо. Мне важно, что ты это сказала.” Пенси уронила голову на подушку и затряслась от смеха. Драко медленно поднял взгляд на Блейза, как на человека, которого только что лишили палочки. — Всё, — сказал Блейз резко. — Хватит. Над головой уточнилось: “Мне нужно выйти, иначе я начну паниковать.” Он развернулся к лестнице. — Я иду спать. — Это разумно, — спокойно сказала Дафна. И добавила после паузы, почти невзначай: — Завтра тебе будет сложнее. Блейз замер на ступеньке. — Почему? — спросил он. Уже не вызовом. Дафна посмотрела на него ровно. — Потому что сегодня ты ещё надеешься, что это шутка. Руна на запястье потеплела, будто соглашаясь. И над головой возникла короткая строка: “Она права.” Блейз поднялся по лестнице, не оглядываясь. Он слышал смех Пенси, тихие комментарии Тео, лёгкий скрип кресла, когда Драко встал. Но сильнее всего он чувствовал не их. Он чувствовал взгляд Дафны — спокойный, внимательный — как тонкую линию на коже, которую невозможно стереть. И самое ужасное было в том, что ему хотелось, чтобы этот взгляд не исчезал.

***

Утро пришло слишком быстро — как наказание, которое не успели согласовать. Блейз проснулся ещё до того, как в спальне начали шевелиться другие. В темноте всё выглядело проще: потолок, шторы, собственная рука, лежащая на простыне. Он поднял её, будто проверяя, не приснилось ли. На внутренней стороне запястья, там, где кожа тоньше и пульс будто всегда на виду, светилась руна. Не ярко — но заметно. Как отметка, которую невозможно “случайно” не увидеть. Он провёл большим пальцем по линиям. Тепло отозвалось в ладони, будто руна не была рисунком, а чем-то живым, наблюдающим. — Чудесно, — прошептал Блейз. В ответ над кроватью на мгновение вспыхнули едва заметные зелёные буквы — и тут же потухли, словно магия напомнила: она всегда рядом. “Это не чудесно.” Блейз зарычал в подушку. Тихо. Аристократично. Без свидетелей. Свидетели в его жизни начинались с порога спальни. На лестнице в гостиную он встретил Тео — конечно. Тео сидел на ступеньках, как кот, который преградил дорогу не потому, что ему надо, а потому, что он может. — Доброе утро, — сказал Тео с притворной вежливостью. Блейз остановился ровно на одну ступень выше него. — Не произноси это, — предупредил он. Руна на запястье потеплела. Над головой вспыхнуло: “Мне неприятно, что ты счастлив.” Тео расплылся. — О, я счастлив не из-за утра. Я счастлив из-за тебя. — Я рад за тебя, — сказал Блейз автоматически, пытаясь вложить в это максимальное презрение. Слова у него во рту словно сгладились, стали приличными, как столовые приборы перед приёмом. — Я… — он сделал паузу, как будто проглотил косточку. — …понимаю. Надпись уточнила: “К сожалению.” — Мы начинаем день прекрасно, — заявил Тео. — Слушай, ты уже придумал стратегию? Потому что у меня для тебя плохие новости. Сегодня будет много людей. — Как будто в Хогвартсе бывает мало людей, — огрызнулся Блейз. Руна слегка ожгла теплом. “Мне нравится, когда всё под контролем.” Тео наклонил голову. — Ах. Значит, мы в зоне риска. — Тео, — произнёс Блейз очень мягко. — Если ты сегодня планируешь… Руна потеплела сильнее. “Если ты сегодня сделаешь еще хуже, я тебя возненавижу.” — …ты очень быстро окажешься моим любимым предметом для экспериментов, — договорил он вслух, стараясь спасти хоть остатки достоинства. Тео рассмеялся и отполз в сторону, будто великодушно отпуская добычу. — Удачи, Забини. И помни: самое опасное время — когда ты думаешь, что всё под контролем. Блейз прошёл мимо, не ответив. Молчание — единственная стратегия, которая пока не предавала. Или ему так казалось. Большой зал встретил его гулом голосов и запахом еды. Обычно это был фон. Сегодня — поле боя. Он взял тарелку, сел на привычное место, сделал вид, что у него есть цель, кроме как пережить следующие сколько-то часов, и сколько-то минут. На противоположной стороне стола Пенси уже заметила его и улыбалась тем самым выражением лица, с которым люди открывают коробку с фейерверками у себя в квартире. — Ну? — прошептала она, наклоняясь. — Как ночь? Ты плакал? Блейз даже не поднял глаз. — Пенси, — сказал он тихо. Руна потеплела. “Я прошу: не делай это.” Пенси моргнула и хихикнула, как ребёнок, который только что убедился, что кнопка работает. — Он просит, — сообщила она всем, кто был рядом. — Он официально просит. Блейз сжал нож так, как сжимают палочку перед дуэлью. — Ты сейчас очень гордишься собой, — произнёс он ледяно. Руна, почти с довольством, “подправила” намерение: — Ты сейчас… — голос у него внезапно стал чуть мягче, чем он хотел. — …очень довольна собой. Надпись добавила, как соль: “И я бы тоже был, если бы мне было не стыдно.” Пенси захлебнулась смехом. — Я умру, — выдохнула она. — Забини, пожалуйста, продолжай! — Я предпочёл бы, чтобы ты жила молча, — буркнул он. Руна отозвалась теплом. “Я предпочёл бы тишину.” Это звучало уже не как колкость, а как честная просьба. И это было хуже. Блейз опустил взгляд в тарелку и почувствовал на себе чужое внимание. Его всегда много. Но обычно он умел направлять его, как поток воды: куда нужно, сколько нужно, и так, чтобы никто не заметил, что им управляют. Сегодня внимание было другим. Сегодня оно было… заинтересованным. Слева от него тихо присел кто-то мелкий. Совсем. Первокурсник. С круглыми глазами и лицом человека, который только что перепутал дверь и сейчас будет наказан. — Э… простите, — начал первокурсник, уже краснея. — Я… мне сказали, что вы… что вы сегодня… Он замялся, будто произносить это вслух было опасно. — …нормальный. Пенси издала звук, похожий на всхлип восторга. Блейз медленно поднял голову. — Кто сказал? — спросил он. Первокурсник ткнул пальцем куда-то в пространство. — Все. Блейз откинулся на спинку с видом человека, которому сообщили, что его фамилию продали на рынке. — Это ошибка, — сказал он. Руна потеплела. “Я бы хотел, чтобы это было ошибкой.” Первокурсник смотрел на него во все глаза. — Мне просто… — он сжался. — Мне сказали, вы можете… вы можете сказать, как не опозориться на первом занятии с… профессором МакГонагалл. Я боюсь, что перепутаю… Блейз автоматически хотел сказать: “Если ты перепутаешь, то заслужишь”. Это было бы привычно. Легко. Удобно. Руна под пальцами — горячая точка на коже — будто подняла бровь. Предупредила. Блейз втянул воздух. — Не перепутаешь, — сказал он ровно. — Просто… заранее открой конспект и запиши три вещи, которые точно надо сказать. И не пытайся казаться умнее. МакГонагалл не любит спектакли. Она любит подготовку. Первокурсник моргнул. — Спасибо, — выдохнул он так, будто ему дали спасательный круг. И Блейз понял, что только что… помог. Не “сделал вид”. Не “разрешил”. А реально помог. Это ощущение было настолько чужим, что он попытался сразу его уничтожить. — И не подходи ко мне больше, — добавил он холодно. Руна потеплела. “Если тебе снова будет страшно — можешь спросить.” Блейз замер. Первокурсник улыбнулся — осторожно, но искренне. — Хорошо, — сказал он и исчез так быстро, будто боялся, что комплимент ему отменят. Пенси смотрела на Блейза с выражением: “я сейчас захлебнусь”. — Ты… только что… — она не договорила, потому что смеялась. — Ты только что был… — Я был вынужден, — процедил Блейз. Руна. “Я не хотел, чтобы ему было плохо.” Пенси вдохнула так, будто это её лично ранили романтикой. — О, я сохраню это в сердце, — прошептала она. Драко прошёл мимо и остановился на секунду, глядя на Блейза сверху вниз. — Похоже, — сказал он тихо, — Хогвартс обнаружил, что у тебя есть человеческие функции. — Это клевета, — сказал Блейз. Руна. “Это проблема.” Драко хмыкнул и ушёл дальше, не добавляя ничего. Блейз снова почувствовал взгляд. Не Пенси. Не первокурсника. Не зевак. Дафна сидела через проход, не слишком близко, не слишком далеко. Она не наблюдала демонстративно. Она просто… иногда поднимала глаза. И всякий раз это было ровно достаточно, чтобы Блейз вспоминал: его проверяют не на шоу. На правду. Она встретилась с ним взглядом — и как будто спросила: “Ну?” Блейз держал её взгляд одну секунду. Две. И в этот раз не отвёл первым. Это было ошибкой. Потому что внутри тут же поднялась паника: он не знает, что делать, если она будет видеть его таким. Он хотел отшутиться. Хотел сказать что-нибудь лёгкое, чтобы вернуть себе дистанцию. Что-нибудь вроде: “Если ты смотришь так, я начну подозревать, что ты интересуешься моей личностью.” Руна уже грела кожу, заранее. Блейз резко поднялся из-за стола, взял чашку и ушёл — не к выходу, а просто в сторону, к проходу между столами, будто у него срочное дело. Это было бегство. И руна на запястье не дала ему сделать вид, что это не так. Над головой, на уровне его собственного раздражения, вспыхнуло коротко и безжалостно: “Я не хочу, чтобы она видела меня таким.” Блейз ускорил шаг, пока буквы не успели привлечь слишком много внимания. Слава Мерлину, в Большом зале достаточно людей, чтобы все смотрели на всё одновременно и ни за чем не следили достаточно долго. Он выскользнул в коридор — прохладный, пустоватый, безопасный. Здесь было легче дышать. — Забини. Он обернулся. Дафна. Она шла к нему без спешки. Не как человек, который гонится. Как человек, который решил: “Я подойду — и ты не исчезнешь”. Блейз автоматически выпрямился. Включил привычный образ. Улыбка наготове. Ножичек — тоже. — Гринграсс, — произнёс он, стараясь звучать равнодушно. — Ты потерялась? Обычно ты не ходишь туда, где бывает свет. Руна на запястье потеплела настолько, что он почти почувствовал это в зубах. Слова, которые должны были уколоть, развернулись в другое. — Ты… — он замер, ощущая, как “где бывает свет” превращается в “где бывает много людей”. — …обычно не подходишь без причины. Надпись добавила: “И я рад, что ты подошла.” Блейз закрыл глаза на мгновение. Сдержал. Открыл. Дафна остановилась напротив. Близко, но не слишком — ровно на ту дистанцию, которую она выбирает сама. Она посмотрела на надпись, потом на него. — Это неудобно, — сказала она. — Это унизительно, — поправил Блейз. Руна ласково, почти насмешливо: “Это страшно.” Дафна чуть наклонила голову. — Страшно? — переспросила она, и в голосе у неё не было насмешки. Только уточнение. Блейз почувствовал, как внутри всё сжалось. Он мог бы соврать. Сказать, что ему смешно. Что это пустяк. Но руна — горячая точка на коже — уже показала, что ложь здесь не проходит, если она делается ради защиты. — Непривычно, — сказал он наконец вслух. Старательно нейтрально. — Люди… внезапно решили, что я им нужен. Дафна посмотрела на него так, будто видела шов на его идеально сшитом костюме. — А ты привык быть… недоступным, — сказала она. Это не было обвинением. Это было точным диагнозом. Блейз хотел ответить: “Недоступность — привилегия”, — но руна предупреждающе согрелась. Он выдохнул. — Я привык, что меня не трогают, — сказал он тихо. Надпись над головой появилась медленно, как если бы магия уважала этот момент: “Потому что тогда мне не больно.” Дафна моргнула. Один раз. И этого было достаточно, чтобы Блейз понял: он зашёл слишком далеко. Сказал слишком много. Он уже собирался отступить — шаг назад, улыбка, “я пошутил” — всё привычное. Но Дафна сделала то, чего он не ожидал: она не дала ему уйти. Не рукой. Не словами “стой”. Просто спросила: — Это пари… оно про сарказм? — Да, — сказал Блейз сквозь зубы. — Значит, ты не можешь… уколоть, — произнесла она, будто пробуя это на вкус. — Даже если хочешь? — Особенно если хочу, — ответил он автоматически. Руна: “Особенно рядом с тобой.” Блейз резко поднял руку, будто мог закрыть запястьем собственную голову и буквы над ней. — Прекрасно, — прошептал он. — Просто прекрасно. Дафна посмотрела на него — и впервые в её взгляде появилась не просто холодная заинтересованность. Там было что-то… человеческое. Тёплое, но осторожное, как ладонь, которую протягивают не чтобы взять, а чтобы проверить, не обожжёшься ли. — Тогда, — сказала она спокойно, — тебе придётся научиться говорить нормально. Блейз усмехнулся — почти искренне. — Я и так говорю нормально. Руна мягко отозвалась: “Я не знаю, как.” Дафна чуть приподняла бровь. И это было её версия смеха. — Это будет длинный день, Забини. Она развернулась и пошла обратно к Большому залу, оставив его в коридоре с руной на запястье, с правдой над головой и с ужасной мыслью: она не ушла в шоке. Она ушла… заинтересованной. Блейз стоял ещё пару секунд, потом медленно выдохнул. — Длинный день, — повторил он. Руна потеплела. “И я хочу, чтобы она была рядом.” Блейз закрыл лицо ладонью. И впервые за очень долгое время ему захотелось, чтобы весь Хогвартс, с его обитателями, провалился под землю. Хотя бы до завтра.

***

Зельеварение в Хогвартсе пахло так, будто кто-то пытался сварить одновременно лекарство, яд и чью-то совесть. Подземелья всегда встречали Блейза одинаково: холодом, сыростью, каменными стенами и тем особенным ощущением, что здесь любая ошибка будет иметь запах… и свидетелей. Обычно ему это нравилось. В подземельях легче держать лицо. Тут не принято улыбаться широко. Тут даже воздух уважает дистанцию. Сегодня воздух, кажется, был в курсе пари. Блейз шёл по коридору к кабинету, с руной на запястье под рукавом и настороженным внутренним чувством, что сейчас он снова станет общественным зрелищем. Слизеринцы впереди переговаривались вполголоса, как стая, у которой вдруг появился повод наблюдать за своим же хищником. У двери кабинета его догнал Тео. — Не переживай, — шепнул он с фальшивой заботой. — На зельях всё просто. Ты либо молчишь, либо тебя убивает профессор. — Удивительно, что тебя ещё не убили, — ответил Блейз автоматически. Руна на запястье потеплела. “Удивительно, что он ещё жив.” Тео улыбнулся — довольный, как кот. — Видишь? Ты можешь быть честным и без яда. — Я не честный, — процедил Блейз. — Я вынужденный. Руна: “Я в панике.” Тео прыснул. — Я бы сказал “держись”, но ты теперь буквально обязан держаться. Блейз резко толкнул дверь и вошёл в класс. Кабинет зельеварения был заполнен привычной смесью: котлы, пар, стук стекла, шорох пергамента, и лица, которые заранее готовились быть раздражёнными. На первом ряду — гриффиндорцы, как всегда, с видом “мы тут страдаем принципиально”. Когтевранцы уже раскладывали ингредиенты идеально по линиям. Пуффендуй шептался так, будто боялся разбудить котёл. Слизерин расселся ближе к центру, не потому что удобно, а потому что это место должно принадлежать им. Блейз автоматически пошёл к своему столу. И увидел, что у стола уже стоит Дафна. Она держала книгу по зельям в одной руке, а другой — крутила пробирку с чем-то серебристым. Спокойная, собранная, как будто у неё даже котлы кипят в правильном ритме. Она подняла глаза — ровно на секунду — и этого хватило, чтобы руна на запястье снова “вспомнила”, что её работа — делать Блейзу плохо. Он сел рядом, не показывая ни одного лишнего движения. — Привет, — сказала Дафна тихо. В её голосе не было ни насмешки, ни сочувствия. Просто факт. Как температура воды. Блейз хотел ответить что-нибудь привычное. Например: “Если бы это утро было добрым, мы бы не были здесь.” Или “Урок Зельеварения может быть добрым только для тех, кто не видел свое лицо до кофе”. Руна потеплела. Он поймал себя до того, как слова стали оружием. — Здравствуй, — сказал он вслух. И тут же почувствовал, как от этого его внутренне перекосило. Над головой вспыхнуло: “Я стараюсь.” Дафна посмотрела на буквы. Потом — на него. Её бровь поднялась едва заметно. — Это заметно, — сказала она. И Блейз снова ощутил то опасное тепло, от которого хотелось убежать. Слева кто-то громко кашлянул. — Ого, — прошептала Гермиона Грейнджер, сидевшая через проход у гриффиндорского стола. — Что это с Забини? Блейз поднял взгляд. Грейнджер смотрела на него так, будто увидела, как портрет в коридоре внезапно начал говорить на французском. Рядом с ней Рон Уизли наклонился и скептически прищурился. — Это подвох, — тихо сказал он. — Он либо хочет что-то украсть, либо хочет, чтобы ты почувствовала себя глупо. — Рон, — раздражённо прошептала Гермиона, — Ты слышал что он сказал? — Что-то без того, чтобы кого-то унизить? — подсказал Рон. — Значит, заболел. Блейз услышал. Конечно услышал. Он всегда слышал такие вещи. Обычно он бы повернулся и уничтожил Уизли одной репликой — аккуратно, красиво, так, чтобы Рон потом неделю вспоминал её ночью и краснел. Он даже уже приготовил фразу. Что-то вроде: “Уизли, не переживай, не все рождаются умными. Ты просто статистика.” Или “Да, я болен — аллергия на рыжих”. Руна на запястье отозвалась жаром ещё до того, как он повернул голову. Блейз сжал пальцы на столе и заставил себя остаться лицом к котлу. — Не реагируй, — очень тихо сказала Дафна, не глядя на него. — Он этого ждёт. Это было сказано спокойно, но точно. Как рецепт. Блейз выдохнул. — Я не реагирую, — сказал он так же тихо. Надпись над головой вспыхнула: “Я очень хочу.” Дафна едва заметно кивнула, как будто отметила: “Честно”. Дверь кабинета хлопнула. Шум стих, словно кто-то выключил звук. Профессор Снейп вошёл так, как входят люди, которые считают, что воздух обязан расступаться. Чёрная мантия шевельнулась. Взгляд прошёл по классу, как лезвие. Он остановился у доски. — Сегодня, — начал Снейп, — мы будем готовить противоядие к “Смеси Дурманящих Испарений”. Рецепт сложный. Ошибки будут… заметны. Пауза была из тех, после которых обычно кто-то уже внутренне умирает. — Работаете парами. Ингредиенты — на столе. Список — на доске. Мел начал сам писать. Белые строчки на чёрном фоне выглядели как приговор. Блейз машинально достал перо и пергамент. Дафна уже разложила всё по местам: чистая доска, нож, мерные ложки, порошки ровными кучками, как будто она собиралась не варить зелье, а проводить хирургическую операцию. — Ты режешь корень, — сказала она. — Я отмеряю. Потом меняемся. Это не было просьбой. Это было идеальным планом. Блейз кивнул. План — это безопасно. Он взял корень, поднял нож. И понял, что руки дрожат. Не сильно. Не так, чтобы кто-то заметил. Но достаточно, чтобы он заметил сам. Он ненавидел это. В обычный день он бы сказал что-нибудь — даже сам себе — чтобы закопать дрожь под слоем юмора. В обычный день он бы превратил слабость в шутку и забыл. Сегодня у него не было этого выхода. Руна на запястье согрелась, словно пристально наблюдала за каждым его движением. И, конечно, над головой вспыхнуло: “Я боюсь ошибиться при ней.” Блейз резко опустил руку, будто мог спрятать надпись в рукаве. Дафна посмотрела на него — и ничего не сказала. Не улыбнулась. Не подколола. Не сделала вид, что не видит. Она просто тихо подвинула к нему доску ближе. — Режь тоньше, — сказала она. — Тогда не будет горечь. Это была помощь. Чистая, без свидетелей, без театра. И от этого у Блейза снова сжалось внутри. Он начал резать. Слева от них котёл гриффиндорцев зашипел громче, чем следовало. — Нет-нет-нет, — прошипела Гермиона, наклоняясь над своим котлом. — Рон, ты добавил не три щепотки, а три горсти. — Я добавил “примерно”, — буркнул Рон. — В зельях не бывает “примерно”! — Так получилось, Гермиона, — мрачно ответил Рон. — Снейп всё равно нас ненавидит, и не поставит высокий бал. Снейп, словно подтверждая, прошёл мимо их стола. Остановился, глянул в котёл. — Уизли, — произнёс он, — если вы и дальше будете пользоваться принципом “примерно”, вам придётся научиться дышать “примерно” тоже. Рон покраснел. Гермиона зажмурилась. — А вы, мисс Грейнджер, — продолжил Снейп, — можете перестать смотреть на меня так, будто я лично виноват в вашей тяге к контролю. Гермиона открыла рот — и закрыла. Снейп двинулся дальше. И тут Рон, не выдержав, пробормотал достаточно громко: — Он просто наслаждается этим… Блейз услышал. И, к сожалению, Рон тоже заметил, что Блейз услышал. Уизли повернул голову и посмотрел на него — подозрительно, как на бомбу. — Что? — спросил Рон, почти вызывающе. — Тоже хочешь что-то сказать? Обычно это был бы подарок. Прямо в руки. Блейз мог бы разнести его за два слова. За “что-то”. За “тоже”. За сам факт существования. За нелепую уверенность, что он имеет право бросать вызов. И Блейз почувствовал, как сарказм поднимается внутри — привычный, сладкий, как яд, который он пил добровольно. Руна на запястье вспыхнула жаром. И Блейз понял: сейчас магия либо заставит его сказать правду, либо выставит его перед всем классом теми зелёными буквами, которые уже стали его персональной карой. Он медленно повернул голову к Рону. Гермиона тоже уставилась, почти забыв про котёл. В её глазах было честное, научное изумление. Дафна не смотрела на них. Она просто мешала зелье, как будто знала: это момент, который он должен пройти сам. Блейз открыл рот. И вместо привычной реплики выдохнул: — Нет. Рон моргнул. — Нет? — переспросил он. — Нет, — повторил Блейз. И добавил, потому что тишина требовала объяснения: — У тебя, наверняка, тяжелый день. Это было так не похоже на него, что даже воздух в подземельях на секунду растерялся. Над головой вспыхнуло: “Я не хочу быть причиной чужого позора.” Гермиона вытаращилась. — Это… — прошептала она. — Это невероятно. Рон посмотрел на него так, будто Блейз только что признался, что любит вязать. — Ты что, издеваешься? — подозрительно спросил Рон. Блейз почти улыбнулся — не колко, а устало. — Если бы я издевался... — сказал он. Руна потеплела, но не остановила. Потому что это было не “уколоть”, а… факт. Надпись добавила: “И я скучаю по этому.” Блейз вдохнул. Сдержался. Вернулся к котлу. И понял, что Гермиона продолжает смотреть на него, как на редкий артефакт. Она наклонилась к Рону и прошептала: — Рон. Он… не язвит. Это… это не похоже на него. И эти надписи над нам, похоже на несказанные мысли или что-то вроде того... — Я же говорил, — угрюмо пробормотал Рон, — это подвох. — Нет, — сказала Гермиона тихо, и в её голосе было больше интереса, чем тревоги. — Подвохи не пахнут… искренностью. Рон фыркнул. — Искренность у слизеринцев пахнет ядом. Блейз снова услышал. И снова захотел ответить. Руна согрелась. Дафна, не поднимая глаз, вдруг сказала: — Если ты сейчас скажешь хоть слово, мы упустим температуру. Это была идеальная причина. Спасательная. Она дала ему выход — не “я испугался”, а “мне нужно работать”. Блейз благодарно воспользовался. — Температура важнее, — сказал он. Надпись мигнула: “Я благодарен ей.” Дафна мешала зелье, но уголок её губ дрогнул — почти незаметно. Снейп прошёл между рядами и остановился у их стола. Взгляд его скользнул по ингредиентам, по идеально ровным нарезкам, по цвету жидкости. Он задержался на секунду — на руне на запястье Блейза, когда рукав чуть сполз. Только на секунду. Но Блейз почувствовал это как удар. Снейп поднял бровь. — Интересно, — произнёс он тихо. — Забини. Блейз напрягся. Снейп редко говорил “интересно” без того, чтобы за этим не следовала катастрофа. — Профессор? — ответил Блейз. Максимально нейтрально. Снейп посмотрел на котёл. — Ваша нарезка… точна. И вы молчите. Пауза. — Это новая форма наказания или новая форма эволюции? По классу прокатилась тихая волна смешков. Гриффиндорцы даже перестали шуметь — они не хотели это пропустить. Блейз почувствовал, как все взгляды снова вцепились в него. Сарказм подступил к горлу автоматически. Он уже видел идеальный ответ: “Это просто редкий случай, профессор, когда мне неинтересно разговаривать с людьми.” Руна на запястье вспыхнула. Блейз выдохнул. И, к своему ужасу, сказал правду: — Это… эксперимент, профессор. Надпись над головой вспыхнула тут же: “И мне трудно.” В классе стало тихо. Даже смешки оборвались, как будто кто-то резко закрыл книгу. Гермиона уставилась так, будто сейчас конспектирует реальность. Рон нахмурился, явно не зная, что делать с тем, что Забини признал “трудно”. Снейп смотрел на Блейза долго. Очень долго. А потом, к величайшему шоку всего класса, просто сказал: — Надеюсь, эксперимент окажется полезным. Иначе вы зря потратите время. И ушёл дальше. Блейз стоял, не двигаясь, пока шаги профессора не растворились. Дафна тихо перемешала зелье и сказала, не глядя на него: — Ты выдержал. Это была не похвала. Это было признание факта. И всё равно Блейзу захотелось провалиться. — Ещё рано праздновать, — сказал он. Руна согрелась. “Но я рад, что она это видит.” Дафна посмотрела на него — коротко, внимательно. — Я вижу, — сказала она. И в этот момент Блейз понял: вот оно. Самое опасное. Потому что если она будет видеть его таким — без брони — то его чувства перестанут быть его тайной. А он всю жизнь строил свою безопасность на том, что его тайны — это крепость. Котёл тихо булькнул, напоминая: температура. Рецепт. Контроль. Блейз наклонился к зелью, будто к спасению. И всё равно не смог удержаться от мысли, которая вспыхнула над головой зеленоватой строкой, как приговор на ближайшие двадцать четыре часа: “Это только начало.”

***

После урока коридор подземелий всегда напоминал поток: густой, шумный, пахнущий сыростью и чужими котлами. Ученики выливались из кабинета и расходились по каменным артериям, оставляя за собой пар, нервные смешки и бурчание про “зачем вообще нужны эти корни”. Блейз обычно выходил одним из первых — не потому что торопился, а потому что любил заканчивать разговоры раньше, чем они начинались. Сегодня он выходил так же. Голова — ровно. Шаг — уверенный. Лицо — идеально спокойное. Только руна на запястье под рукавом пульсировала теплом, будто кто-то держал там маленькое солнце, которое реагирует на каждую мысль. Дафна шла рядом первые несколько метров — молча, как будто они просто случайно оказались в одном направлении. И это было хуже, чем если бы она заговорила. Молчание рядом с ней не было пустым. Оно было внимательным. — Тебе правда не следовало отвечать Уизли, — сказала она наконец, не глядя на него. Спокойно. Как будто речь шла о погоде. Блейз хотел ответить: “Мне не нужны советы.” Хотел добавить что-нибудь красивое и колкое: “Если бы я хотел заботы, я бы завёл пуффендуйца.” Хотел вернуть привычную дистанцию. Руна под тканью потеплела заранее. — Я знаю, — сказал он. И тут же почувствовал, как его передёрнуло от собственной нормальности. Над головой вспыхнуло: “Но мне было приятно, что ты заметила.” Блейз хотел ускорил шаг, будто скорость могла стереть буквы. Но Дафна остановилась. Он остановился тоже — автоматически. Вот и всё. Никаких романтических причин. Просто логика. Дафна подняла на него взгляд. — Твои… надписи, — произнесла она, выбирая слово осторожно. — Они всегда появляются? Или ты можешь как-то это сдержать? — Когда я пытаюсь быть тем, кем я обычно бываю, — ответил Блейз сухо. Руна. “Когда я пытаюсь спрятаться.” Дафна посмотрела на него долгую секунду — и кивнула, будто услышала важное. — Тогда тебе придётся научиться не прятаться. Это звучало как приговор. Но от Дафны приговоры были… честными. Блейз открыл рот, чтобы сказать что-то — и понял, что не знает, что. Дафна слегка отступила, показывая, что разговор окончен. Она никогда не цеплялась за чужие эмоции. Не требовала продолжения. — Увидимся, Забини, — сказала она просто. И ушла, не оглядываясь, исчезая в потоке студентов так, будто её там не могло не быть. Блейз остался стоять. Руна мягко согрелась. “Мне стало пусто.” — Прекрасно, — прошептал он, и на этот раз магия даже не стала добавлять “не прекрасно”. Наверное, ей тоже было лень. Он повернулся, чтобы уйти — и тут услышал голос, который невозможно перепутать с подземельным эхом. — Забини! Гермиона Грейнджер шла к нему быстрым шагом, как человек, который принял решение и теперь будет внедрять его в реальность. За ней, чуть позади, тянулся Рон Уизли с выражением вечного подозрения и очень явного нежелания участвовать. — Можно… — Гермиона остановилась напротив Блейза, чуть запыхавшись, — можно задать вопрос? Блейз посмотрел на неё так, как обычно смотрят на просьбу “поговорить”. В обычный день он бы сказал: “Можно, но лучше не надо.” Или: “Ты и так задаёшь вопросы чаще, чем дышишь.” Руна на запястье потеплела, почти предупреждая: “Не делай этого.” — Задавай, — сказал он. Над головой появилось: “Я хочу уйти.” Рон фыркнул. — Ага. Видишь? Он даже это не скрывает. — Рон, — прошипела Гермиона, не отрывая взгляда от Блейза. — Это… это и есть странно. Она повернулась к Блейзу снова, уже мягче: — Я не пытаюсь… — она сглотнула, будто это было непривычно, — …лезть в личное. Просто… ты сегодня ведёшь себя иначе. — Спасибо за наблюдение, — сказал Блейз. Это звучало холодно. Почти как обычно. Он даже почти почувствовал облегчение. Руна шевельнулась. Надпись уточнила: “Я раздражён, потому что не контролирую это.” Гермиона смотрела на буквы так, будто это было доказательство теоремы. — Это руническое заклятие? — спросила она сразу, очень быстро. — Контракт? Ограничение на определённый тип намерения? Оно читает эмоциональный вектор, а не слова? Рон поднял руки: — Она началась. — Не мешай, — резко сказала Гермиона и снова посмотрела на Блейза. — Это Тео Нотт? Это его почерк. Он любит такие штуки. Он… он же не мог наложить на тебя это без согласия? Блейз сжал челюсть. Ему не нравилось, что его раскладывают на элементы, как ингредиенты на доске. — Я подписал, — сказал он коротко. Руна потеплела. “Потому что я не хотел выглядеть слабым.” Гермиона моргнула, будто это было неожиданно… и одновременно идеально логично. Рон нахмурился ещё сильнее. — Подписал? — переспросил он. — И что, теперь ходишь и… и говоришь правду? Это что, новый способ слизеринцев издеваться? Типа: “смотрите, я хороший”, а потом вытащите палочки? Блейз повернул голову к Рону. Вот сейчас он мог бы. Мог бы сделать то, что делал всегда: одним ударом слов поставить Уизли на место. Это было бы так легко, так приятно, так привычно — как снять туфли после бала. Он уже почувствовал вкус реплики. Привычный. Острый. Руна на запястье вспыхнула жаром — почти болезненно. Блейз замер. И понял, что ему не просто “нельзя”. Ему придётся выбирать другое. Он медленно выдохнул. — Уизли...— сказал он ровно. Рон открыл рот. И тут магия, как назло, добавила сверху: “Я скучаю по этому.” Рон поперхнулся собственной победой. Гермиона тихо ахнула — не от ужаса, а от восторга человека, который только что увидел редкий феномен. — Оно ещё и показывает несказанное, — прошептала она. — Это… это потрясающе. — Это унизительно, — поправил Блейз. Руна. “И страшно.” Рон смотрел на него так, будто хотел решить, можно ли это использовать против него на следующем уроке. — И что, — спросил Рон, — теперь ты ходишь и говоришь всем, что у тебя там… в голове? Блейз хотел сказать: “Слава Мерлину, нет, потому что там слишком умно для тебя.” Хотел — и почти почувствовал облегчение, что эта мысль хотя бы появилась. Руна потеплела. Он сдержался. — Только если пытаюсь кого-то уколоть, — сказал он. — Или спрятаться. Гермиона кивнула, будто ставила галочку. — Значит, это не заставляет тебя быть… добрым. Оно заставляет тебя быть… честным. Рон скривился. — Честным? Забини? Это звучит как… как если бы Снейп начал улыбаться. Блейз едва заметно усмехнулся. — Тогда вы бы все умерли от страха, — сказал он. Руна не остановила. Потому что это была не колкость, а общее наблюдение. И, к сожалению, правда. Надпись всё равно добавила: “И я бы тоже.” Гермиона снова посмотрела на него — внимательнее. — Слушай, — сказала она уже спокойнее, — ты можешь… ты можешь сказать, как долго это будет? — Сутки, — ответил Блейз. Рон вскинул брови. — Сутки? И ты согласился? — он покачал головой. — Либо ты отчаянный, либо… — Либо я проиграл спор, — сухо сказал Блейз. Руна. “Либо я хотел доказать.” Гермиона прищурилась. — Доказать? Кому? Блейз резко понял, что вот сейчас — ловушка. Настоящая. Не Тео. Не Пенси. А его собственная. Сказать “кому” — означало приблизиться к тому, что нельзя произносить без последствий. Он увидел перед собой Дафну в коридоре, её спокойный взгляд, её “тебе придётся научиться не прятаться”. Он не хотел, чтобы Грейнджер и Уизли лезли туда. — Никому, — сказал он. Руна потеплела, но не вспыхнула. Надпись появилась короткая и почти жалкая: “Ей.” Блейз застыл. Гермиона перевела взгляд на зелёные буквы. Потом на него. И впервые за всё время не сказала ни слова. Рон тоже увидел. — “Ей”? — повторил он с таким выражением, будто у него сейчас лопнет мозг. — Какой “ей”? Кому “ей”? Блейз резко шагнул ближе, так, чтобы Рон на секунду вспомнил: даже без сарказма Забини — всё ещё Забини. — Уизли, — сказал он очень тихо. — Не задавай вопросов, на которые ты не готов услышать ответ. Руна дрогнула, но не вмешалась. Потому что это было не “уколоть”, а предупредить. Гермиона вдруг кашлянула и сказала быстро: — Рон, хватит. Это не наше дело. Рон открыл рот, чтобы возмутиться — и тут где-то впереди, в потоке студентов, мелькнула светлая прядь. Дафна. Она уже была далеко. Но на секунду обернулась — не к ним, не к Грейнджер, не к Уизли. К Блейзу. И этого было достаточно, чтобы руна на запястье ответила мягким теплом, как шёпотом: “ты видел?” Над головой вспыхнула строчка — совсем короткая: “Она посмотрела.” Блейз стиснул зубы. Гермиона заметила его напряжение и… неожиданно сделала то, чего он от неё не ожидал. Она не полезла дальше. Она просто сказала — тихо, почти осторожно: — Я не буду спрашивать. Но… если это заклятие делает тебя честнее, это не обязательно плохо. Рон фыркнул: — Гермиона, ты сейчас защищаешь Забини? — Я сейчас, Рон, — резко сказала Гермиона, — констатирую факт. Как обычно. Блейз посмотрел на неё с тем самым выражением, которое обычно означало: “Ты сейчас попросишь быть моим другом?” Но руна быстро подсказала сверху: “Я удивлён.” Он вдохнул. — Спасибо, — сказал он. И добавил, потому что не знал, что ещё сказать: — Не делай из этого привычку. Руна, конечно: “Пожалуйста, не делай из этого привычку.” Гермиона улыбнулась — крошечно, как человек, который только что увидел невозможное и решил, что мир всё-таки интересный. — Не обещаю, — сказала она. Рон посмотрел на обоих и, кажется, понял, что он один против двух людей и одной руны. Он пробормотал что-то вроде “всё равно это подвох” и пошёл дальше по коридору. Гермиона задержалась на секунду. — Если это рунический контракт, — сказала она, снова включая свою “научную” интонацию, — будь осторожен: руны любят точность. Если ты начнёшь пытаться обойти их смысл, они начнут… углубляться. — Спасибо, Грейнджер, — сказал Блейз. — Теперь я буду спать ещё хуже. Руна: “Я благодарен.” Гермиона кивнула и ушла за Роном. Блейз остался один в коридоре. Вокруг шли люди, кто-то толкнул его плечом, кто-то извинился. Он даже не отреагировал. Он смотрел туда, где исчезла Дафна. И пытался убедить себя, что зелёные буквы — это не катастрофа. Но руна на запястье уже светилась слишком спокойно, слишком уверенно, будто знала, чем закончится этот день. Над головой вспыхнула новая строка — безжалостная, как приговор: “Теперь она знает, что ты способен чувствовать.” Блейз закрыл глаза и медленно выдохнул. — Я ненавижу магию, — прошептал он. Руна потеплела. “Нет. Ты ненавидишь, что тебя видят.” И в этом была самая точная формулировка из всех.

***

Большая перемена в Хогвартсе была не просто временем поесть. Это было время, когда школа официально разрешала всем быть громкими, голодными и социально опасными. Блейз вошёл в Большой зал с той же ровной осанкой, с какой вчера подписывал себе приговор. Это было почти смешно: внешне — всё на месте, внутри — руна на запястье тёплая, как предатель, и ощущение, что любой разговор может закончиться зелёными “субтитрами” над головой. Он сел за слизеринский стол не в центре — чуть сбоку, чтобы казалось: он “просто рядом”. В обычный день никто бы даже не заметил, что он выбирает угол. В обычный день все бы подумали, что это его решение, а не тактическая эвакуация. Дафна сидела через пару мест. Спокойная, как всегда, с чашкой чая, будто ничего в мире не может пошатнуть её личный климат. Она бросила на него взгляд — короткий, внимательный — и снова вернулась к тарелке. Блейз поймал себя на том, что это… приятно. И тут же захотел это уничтожить. Руна на запястье потеплела заранее, будто предупреждая: “Попробуй.” Рядом плюхнулась Пенси. — Ну что, — прошептала она, сияя глазами человека, который смотрит на трагедию как на развлечение. — Каково это — быть… человеческим? — Утомительно, — сказал Блейз. Над головой вспыхнуло: “Непривычно.” Пенси хихикнула. — Тебе идёт. — Это самое ужасное, что ты могла сказать, — буркнул он. Руна: “Мне это не нравится.” Пенси наклонилась ближе. — О, не ври. Ты кайфуешь. Ты просто не умеешь наслаждаться без страдания. Блейз открыл рот, чтобы ответить колко — и захлопнул его, вспомнив, что теперь каждый его колкий ответ будет либо запрещён, либо вывернут наружу в виде надписи, которая выставит его идиотом. Он взял вилку, аккуратно отрезал кусок чего-то мясного и сделал вид, что его интересуют только белки и углеводы. Это не помогло. Потому что на другой стороне стола Тео Нотт уже смотрел на него так, как смотрит человек, который только что нашёл кнопку “сделать хуже”. Тео медленно поднял бокал с тыквенным соком — почти торжественно. — Дамы и господа, — сказал он громко, чтобы услышали не только слизеринцы. — Предлагаю тост за самую редкую магическую аномалию этого года. Блейз не поднял глаза. Пенси прошептала: — О, нет. Драко, сидевший ближе к середине стола, даже не повернул головы, но его плечи слегка напряглись. Тонкая стадия “сейчас будет”. Дафна подняла взгляд на Тео — спокойно. Как на человека, который сейчас будет вести себя предсказуемо. — За что? — лениво спросил кто-то из слизеринцев. Тео улыбнулся шире. — За то, что Блейз Забини сутки не может язвить. И, как выяснилось, — Тео сделал паузу, наслаждаясь, — без сарказма он превращается… в милого. По столу прошла волна смешков. Даже несколько когтевранцев подняли головы, потому что “милый Забини” звучало как “вежливый Василиск”. Блейз медленно поднял взгляд. — Тео, — сказал он мягко. — Я надеюсь, ты подавишься. Руна потеплела. Над головой вспыхнуло: “Я надеюсь, ты остановишься.” Тео замер на секунду. Потом расплылся, как человек, который только что получил подарок. — О-о-о, — протянул он. — Ты надеешься, что я остановлюсь. Пенси захихикала, прикрывая рот ладонью. Драко наконец повернул голову и сказал сухо: — Нотт. Если ты сейчас доведёшь его до истерики, я тебя задушу. Вежливо. — Я делаю это ради науки, — невинно ответил Тео. — И ради Дафны. Дафна подняла бровь. — Ради меня? — переспросила она ровно. — Конечно, — Тео сделал вид, что искренен. — Ты же должна увидеть, как выглядит Забини, когда у него отняли единственный инструмент общения. Блейз почувствовал, как руна на запястье нагрелась. Не потому что он собирался уколоть. А потому что его “видят”. Его “показывают”. При ней. Он заставил себя улыбнуться. Не своей коронной. Той, которая не ранит. Слабой, почти экспериментальной. — Тео, — сказал он, — не драматизируй. У меня есть и другие инструменты. Руна отозвалась мягким теплом. Надпись дописала сверху: “Но они страшнее.” Тео поставил бокал на стол и наклонился вперёд, прямо как ведущий шоу. — Хорошо. Тогда проверим. Забини, скажи что-нибудь язвительное. Любое. О ком угодно. О… — Тео повернул голову и показательно посмотрел на Дафну. — О ней. По столу прокатилась такая тишина, будто кто-то разом выключил весь Большой зал. Даже на гриффиндорском столе кто-то замолчал. Гермиона подняла голову мгновенно. Рон тоже — с тем выражением, которое у него всегда было, когда назревала драма: “я не хочу, но я буду смотреть”. Дафна не дрогнула. Она просто повернулась к Блейзу. Её взгляд был спокойный. Без ловушки. Без насмешки. И от этого было хуже. Ловушки хотя бы можно распознать. Блейз почувствовал, как у него пересохло во рту. Он мог бы сказать что-то нейтральное, уйти в “наблюдение” и притвориться, что это не имеет значения. Но Тео хотел не нейтральное. Он хотел срыв. Хотел зрелище. Блейз перевёл взгляд на Тео и понял: если он сейчас “отступит”, Тео будет продолжать. Долго. Публично. До тех пор, пока не станет совсем плохо. Блейз снова посмотрел на Дафну. Руна на запястье начала греться сильнее, будто предвкушая, что сейчас в ход пойдут те слова, которые ему нельзя. Он медленно вдохнул. — Я не буду говорить о ней, — сказал он ровно. Тео прищурился. — Почему? Вот оно. Слово “почему” было опаснее любой провокации. Потому что на “почему” нельзя ответить красиво и безопасно, если правда слишком близко. Блейз открыл рот — и в голове уже вспыхнула реплика: “Потому что она выше твоих игр, Тео.” Это было бы почти нормально. Почти достойно. Но где-то глубже была другая правда, и руна знала её. Блейз сделал паузу — нарочно, чтобы выиграть секунду. — Потому что… — начал он. Руна потеплела. Над головой вспыхнуло раньше, чем он успел закончить: “Потому что мне важно, что она думает обо мне.” Пенси издала звук, будто у неё из лёгких вытащили воздух. Драко резко опустил взгляд в тарелку, как человек, который не хочет быть свидетелем романтики. На гриффиндорском столе Гермиона замерла с вилкой в воздухе. Рон прошептал: — Я сейчас умру. Тео медленно, очень медленно улыбнулся. — О, — сказал он тихо. — О-о-о. Дафна смотрела на зелёные буквы, потом на Блейза. В её лице не было ни победы, ни смеха. Только внимательность, которая вдруг стала… мягче. Не внешне. Внутри. Блейз почувствовал, как у него горят уши. Это было недопустимо. Он Забини. У Забини не горят уши. У Забини горят только чужие нервы. Он попытался спасти ситуацию. — Видишь? — сказал он Тео быстро. — Это всё магия. Она… Руна отозвалась, как будто наслаждаясь. “Это не всё магия.” Блейз закрыл глаза на секунду. Пенси выдохнула: — Я хочу умереть красиво. — Пенси, — сказал Драко сухо, не глядя на неё, — если ты умрёшь, то тихо. Я не выдержу лишнего шума. Тео опёрся локтями о стол и произнёс громче, чтобы услышала половина зала: — Забини, ты сейчас признался, что тебе важно мнение Дафны Гринграсс. Ты понимаешь, что это исторический момент? — Тео, — прошипел Блейз, — если ты ещё раз… Руна: “Если ты ещё раз, я разобью тебе лицо.” Пенси уткнулась лбом в стол и затряслась от смеха. Драко наконец посмотрел на Блейза прямо и произнёс, как приговор: — Ты обязан пережить этот день. Блейз выдохнул через нос. Медленно. Сдержанно. Дафна вдруг поставила чашку на стол. — Тео, — сказала она спокойно. Тео повернул к ней голову, сияя. — Дафна? — Ты закончил, — произнесла она ровно. Не вопросом. Фактом. Тео моргнул. — Я… я просто… — Ты закончил, — повторила Дафна, и в её голосе было что-то такое, от чего даже Тео вспомнил, что у него есть инстинкт самосохранения. Тео поднял руки. — Хорошо. Всё. Я невинен. Я вообще тут случайно. Пенси тихо прошептала: — Она его убила одной фразой. Дафна повернулась к Блейзу. — И ты тоже, — сказала она. Блейз моргнул. — Что “я тоже”? Дафна посмотрела на руническую надпись, которая уже потухла, и на него. — Ты тоже не обязан отвечать на чужие спектакли, — сказала она. Блейз почувствовал, как руна на запястье согрелась — мягко, почти благодарно. И, конечно же, над головой вспыхнуло: “ Я рад, что она рядом.” Блейз резко наклонил голову, будто мог спрятать это движение под видом “я посмотрел в тарелку”. — Спасибо, — сказал он хрипло. Он хотел добавить что-нибудь колкое, чтобы не было так… голо. Но руна уже предупреждала, и он знал: если он попробует спрятаться, станет только хуже. Дафна кивнула — коротко. — Не за что, — сказала она и снова взяла чашку. Это было её “я сделала шаг”. Тихий. Невидимый для большинства. Но для него — огромный. Тео, разумеется, не мог совсем сдаться. Он наклонился к Драко и прошептал так, чтобы Блейз услышал: — Слушай, я же говорил, что он влюблён. — Ты не говорил, — холодно ответил Драко. — Ты предполагал и надеялся. Пенси подняла голову от стола: — Я надеялась больше. — Заткнитесь, — сказал Блейз. Руна потеплела. “Пожалуйста.” Пенси снова начала смеяться. Блейз уставился в тарелку и понял, что, возможно, он не переживёт сутки. Но потом он поднял глаза и поймал взгляд Дафны. Она смотрела не насмешливо. Не победно. Спокойно. И — впервые — чуть теплее. И в этот момент Блейз понял: если он переживёт сутки, последствия будут куда страшнее, чем зелёные надписи. Потому что последствия будут настоящими.

***

В холле было шумно — как всегда после обеда. Поток учеников разливался по лестницам, хлопали двери, чьи-то голоса перекрывали друг друга. Но у Слизерина был свой закон: чем громче вокруг, тем тише внутри. Блейз шёл рядом с Дафной, и это “рядом” было самым странным состоянием из всех возможных. Они не держались за руки, не шли “парой”, не делали ничего, что могло бы стать сплетней. Просто совпали траектории. Просто оказались рядом. Просто… слишком правильно. У входа в слизеринскую гостиную дежурил портрет — сегодня особенно недовольный. Он буркнул пароль, проверил их обоих взглядом, будто сомневался, что впускать внутрь стоит даже своих. Дверь открылась. Гостиная встретила их знакомым зелёным полумраком и тихим потрескиванием камина. Большинство слизеринцев ещё болталось по коридорам, кто-то задержался в зале, кто-то ушёл наверх. Здесь было пустовато — редкая роскошь. Дафна прошла к окну и остановилась там, где обычно сидела. У окна всегда было прохладнее, и, кажется, даже воздух там держал дистанцию. Блейз остался у камина, потому что ему нужно было что-то, за что можно зацепиться: огонь, тепло, привычная поза человека, который не теряет равновесие. Тишина растянулась, как тонкая нить. Блейз почти услышал, как руна на запястье ждёт, когда он попробует что-нибудь сказать “как обычно”. Подсунуть улыбку. Подсунуть иглу. Дафна заговорила первой. — Ты понимаешь, что Тео не остановится? — спросила она спокойно. Блейз усмехнулся — почти автоматически. Но руна тут же отозвалась теплом, как напоминанием: осторожно. — Я знаю, — сказал он. — Это его кислород. Над головой мелькнуло: “И я устал от этого.” Дафна не отреагировала на надпись ни взглядом, ни жестом. Просто кивнула, будто услышала именно то, что надо. — Он делает это не потому, что злой, — сказала она. — Он делает это потому, что ты позволяешь. Это было сказано без обвинения. Как констатация в отчёте. Блейз почувствовал, как внутри поднимается привычная защита. Хотелось сразу вернуть баланс: “Я никому ничего не позволяю.” Хотелось сказать, что Дафна ошибается. Что она не понимает. Что она вообще не должна говорить так, как будто знает его. Руна на запястье потеплела заранее, как собака, которая почуяла движение. — Я не позволяю, — сказал Блейз ровно. И тут же над ним вспыхнуло: “Я позволяю, потому что так безопаснее.” Блейз замер, словно его поймали на месте преступления. Тишина сделалась гуще. Дафна посмотрела на зелёные буквы — коротко — и снова перевела взгляд на него. — Безопаснее? — переспросила она. Голос всё такой же спокойный, но теперь в нём появилось что-то… человеческое. Не холодное “интересно”, а “я хочу понять”. Блейз сглотнул. — Для них, — попытался выкрутиться он. — Тео опасен, если его не кормить. Руна ласково уточнила: “Для меня.” Блейз закрыл глаза на секунду. Он не мог заставить магию замолчать. Не мог “перетянуть” смысл. Он мог только перестать лгать. Или хотя бы перестать лгать в те моменты, когда он лжёт ради брони. Дафна ждала. Не давила. Не торопила. В этом было что-то ужасно… справедливое. Блейз выдохнул, медленно, как будто выпуская яд из лёгких. — Да, — сказал он тихо. — Для меня. Надпись не появилась — будто руна уважала простую честность и не требовала дублировать её сверху. Дафна чуть наклонила голову. — Ты прячешься за сарказмом, — сказала она. — Всегда. — Это звучит как диагноз, — попытался улыбнуться Блейз. Руна отозвалась теплом. “Это диагноз.” Дафна не улыбнулась. Но в её взгляде было что-то мягкое — не улыбка, а понимание. — Ты сегодня в обед… — она сделала паузу, выбирая слова, — выглядел так, будто тебя раздевают при всех. Блейз резко поднял на неё взгляд. Это попадало слишком точно. — Это… — он хотел сказать “не твоё дело”. Хотел сказать “мне всё равно”. Хотел сказать что угодно, лишь бы не признавать, что ему стыдно. Руна на запястье согрелась. Блейз закусил изнутри щёку. Сделал шаг ближе к окну, но не слишком — так, чтобы не нарушить её пространство. — Я ненавижу, когда меня видят, — сказал он наконец. Голос вышел глухим. И над головой вспыхнуло, тихо и безжалостно: “Особенно ты.” Блейз замер. Это было… слишком. Это было не просто “честно”. Это было интимно. Это было как снять перчатки и оставить пальцы на морозе. Дафна не отступила. Не смутилась. Не сделала вид, что не заметила. Она просто посмотрела на него чуть дольше. — Почему? — спросила она. Блейз усмехнулся коротко, почти жалко. — Потому что ты… — он сделал паузу, пытаясь найти безопасную формулировку. Руна, конечно, решила, что безопасных формулировок сегодня не будет. “Потому что рядом с тобой я хочу быть настоящим, а я не умею.” Блейз почувствовал, как у него загорелась кожа на шее. Он чуть отвёл взгляд, как будто мог спрятаться в камне стены. — Магия, — выдавил он, — очень… разговорчивая. Дафна вдруг тихо хмыкнула. Это не было смехом. Это было её версия “да, заметила”. — Магия просто делает видимым то, что ты привык прятать, — сказала она. — Она не придумывает за тебя. Блейз молчал. Обычно его молчание было оружием: заставляло других нервничать, заполнять паузы, выдавать себя. Сейчас его молчание было… растерянностью. Дафна положила ладонь на подоконник. Свет из окна падал ей на пальцы, и на секунду Блейзу показалось, что она выглядит менее “ледяной”, чем обычно. Мягкой. Просто живой. — Ты действительно думаешь, что если перестанешь язвить, — спросила она, — люди перестанут тебя уважать? Блейз хотел сказать “да”. Хотел сказать “они перестанут бояться”. Хотел сказать “бояться — это удобнее”. Руна на запястье потеплела, и надпись появилась сама, почти без звука: “Я боюсь, что ты перестанешь смотреть.” Блейз резко поднял руку, будто мог закрыть буквы. Пальцы дрогнули. Он ненавидел дрожь. Дафна посмотрела на него так, будто впервые увидела не “Забини”, а человека, который внутри всё время держит себя за горло, чтобы не задохнуться от чувств. Она сделала шаг ближе. Не резко. Осторожно. В её движениях не было романтической демонстрации. Просто решение: приблизиться — и не испугаться. — Я смотрю, — сказала она тихо. И это прозвучало сильнее, чем “я тебя люблю” в любом другом рту. Потому что Дафна не разбрасывалась словами. Блейз моргнул. — Это опасно, — прошептал он. Руна мягко уточнила: “Это самое лучшее.” Дафна чуть наклонила голову. — Ты можешь пережить сутки, Забини, — сказала она. — Но только если перестанешь пытаться выигрывать. Блейз хрипло выдохнул — почти смешок. — Я не умею не выигрывать. Руна: “Я не умею проигрывать красиво.” Дафна посмотрела ему прямо в глаза. — Тогда научись проигрывать честно, — сказала она. — Для начала — в мелочах. — Например? — спросил он, и в этом “например” впервые за день не было ни иглы, ни защиты. Просто вопрос. Дафна подняла руку — и очень аккуратно, как будто проверяя границы, коснулась пальцами его запястья. Не руны. Просто кожи рядом. Легко. Почти ничего. Но руна отозвалась теплом так резко, что Блейз почувствовал это в ладони, как удар сердца. Дафна опустила руку. — Например, — сказала она спокойно, — перестань думать, что тебе нужно что-то доказывать мне. Блейз застыл. Он хотел ответить “я ничего не доказываю”. Хотел солгать. Хотел спрятаться. Руна была милосердной ровно ноль секунд. Над головой вспыхнуло: “Я всё время пытаюсь доказать, что я достоин твоего взгляда.” В комнате стало тихо до звона. Блейз стоял, как будто на него вылили ледяную воду. Он не знал, что сказать после такого. Впервые в жизни его лишили слов не из-за страха, а из-за правды. Дафна смотрела на него спокойно. Но теперь в этом спокойствии было другое: не холод, а выбор. — Забини, — сказала она тихо. — Я не раздаю взгляды случайно. Он сглотнул. — И что это значит? — спросил он. Дафна сделала паузу. Очень короткую. Будто решила, насколько честной можно быть сразу. — Это значит, — сказала она, — что я заметила тебя давно. Блейз почувствовал, как руна на запястье потеплела так, будто сейчас расплавит кожу. И над головой вспыхнула короткая, почти детская строка, которую он не успел бы придумать даже под Веритасерумом: “Правда?” Дафна чуть приподняла бровь. — Да, — ответила она. И добавила, почти сухо, почти как шутку в её стиле: — Просто ты был слишком занят тем, чтобы казаться опасным. Блейз выдохнул — и на этот раз это было похоже на облегчение. Он не улыбнулся широко. Не мог. Но уголки губ дрогнули — впервые не как оружие, а как реакция. — Я и правда опасен, — сказал он. Руна: “Только не для тебя.” Дафна посмотрела на надпись и на него. — Посмотрим, — сказала она. И это было то самое ее “вперёд”, которое только возможно. Она развернулась к выходу из гостиной, будто оставляла ему пространство осознать, что произошло. У двери остановилась. — И, Блейз, — произнесла она, не оборачиваясь полностью, — если Тео снова начнёт… просто уходи. Ты ему ничего не должен. Он хотел ответить “мы так живём”. Хотел сделать из этого шутку. Руна согрелась. И Блейз сказал то, что было, пожалуй, самым осознанным его предложением за сутки: — Я попробую. Надпись не появилась. Будто руна решила: этого достаточно. Дафна кивнула — коротко — и ушла. Блейз остался один в зелёном полумраке гостиной, у камина, который потрескивал так, будто тоже смеялся над ним. Он поднял руку, посмотрел на руну. — Ты довольна? — спросил он тихо, обращаясь к магии, как к живому существу. Руна потеплела. Над головой вспыхнуло: “Я не магия. Это ты.” И впервые за долгое время он не знал, хочется ли ему спрятаться — или остаться таким, каким его только что увидели.

***

Вечер в Слизерине всегда наступал так, будто его кто-то специально репетировал: огонь в камине становился ярче, тени — длиннее, разговоры — тише и злее. Люди возвращались в гостиную не сразу, а порциями, и каждая порция приносила с собой новые сплетни, новые улыбки, новые причины быть настороже. Блейз появился одним из последних. Не потому что хотел эффект, а потому что слишком долго бродил по коридорам, пытаясь привести дыхание в порядок после разговора с Дафной. Разговор был… не опасным. Опасным было то, что он оказался хорошим. Руна на запястье успела остыть. Почти. Но стоило ему переступить порог гостиной, как она снова потеплела, будто почувствовала привычную атмосферу: здесь он всегда включал броню. Гостиная была наполовину полна. Тео уже сидел у камина и рассказывал что-то группе слизеринцев. Пенси устроилась на диване, как королева зрителей. Драко был на подоконнике — не рядом с Дафной, но и не слишком далеко: Малфой умел занимать пространство без того, чтобы казаться частью толпы. Дафна сидела там же, у окна, с книгой. Но теперь она действительно читала — или делала вид, что читает. Блейз не был уверен, что различает. Он прошёл чуть дальше, остановился, чтобы снять мантию, и поймал её взгляд. Короткий. Спокойный. “Держись.” Он не знал, придумал ли это сам или действительно увидел в её глазах. Тео, конечно, увидел всё. Он всегда видел всё. — О, — сказал Тео громко, когда Блейз только сделал шаг к креслам. — Наш герой вернулся. Как прошёл день, Забини? Сколько раз ты сегодня чуть не умер? — Я не умираю, — ответил Блейз автоматически. Руна на запястье потеплела. “Я был близок.” Кто-то фыркнул. Пенси даже хлопнула ладонью по подлокотнику. — Он был близок! — восхищённо повторила она, будто это достижение. Блейз сжал челюсть. Он сел, не рядом с Тео, но так, чтобы быть в поле зрения. В Слизерине “выйти из поля зрения” означало проиграть. Но сегодня он учился проигрывать по-новому. Честно. В мелочах. Дафна, как назло, тоже была в поле зрения. И это усложняло всё в тысячу раз. Тео поднялся и пошёл к нему, как ведущий вечернего шоу, который решил: пора начинать второй акт. — Я думаю, — произнёс Тео, разглядывая Блейза так, будто тот был редким насекомым под стеклом, — что ты сегодня слишком мало страдал публично. А публика у нас требовательная. — Тео, — Блейз произнёс это тихо, почти ласково. — Я предупреждаю. Руна потеплела: “Я устал.” Тео улыбнулся шире. — О, устал. Это мило. Но у нас ещё есть время до отбоя. Давай устроим маленькую игру. — Нет. Руна: “Пожалуйста.” Смех снова пробежал по комнате. Драко поднял голову, явно не одобряя направление вечера. — Нотт, — сказал он спокойно, — если ты сейчас доведёшь его до нервного тика, я на тебя пожалуюсь. Себе. — Драко, — Тео сделал невинное лицо, — не мешай дружбе. — Это не дружба, — сухо сказал Драко. — Это эксплуатация. Пенси радостно поддержала: — Но очень качественная. Тео усмехнулся и наклонился к Блейзу: — Ладно. Маленькая проверка. Ты ведь уже понял правила? Магия ловит намерение уколоть и намерение спрятаться. Значит… — Тео прищурился, — если ты сейчас попытаешься “уйти” красиво, это тоже будет считаться? Ведь уход — тоже способ спрятаться. Блейз почувствовал, как руна на запястье нагрелась: она тоже слушала. Это была ловушка. Очень слизеринская: загнать его в ситуацию, где любой вариант выглядит плохо. Если он останется — Тео будет давить. Если уйдёт — это станет “побегом”, и руна выдаст его. Дафна подняла взгляд от книги. Очень спокойно. Но Блейз увидел в этом взгляде то, что она сказала днём: “Ты ему ничего не должен.” Он вдохнул. И впервые за сутки решил сделать то, что не укладывалось в его привычные схемы: не выиграть. — Тео, — сказал он ровно, без угрозы, без яда. — Я не буду играть. В гостиной стало чуть тише, потому что это было неожиданно. Даже для Слизерина неожиданно. Руна потеплела. “Я выбираю себя.” Пенси открыла рот. — Забини, — выдохнула она, — это… неприлично. Тео замер на секунду. А потом улыбнулся ещё шире. — Выбираешь себя? — повторил он. — Как красиво. А выбираешь себя… ради кого? И Тео, конечно, повернул голову к Дафне. Комната тоже повернула. Почти незаметно — но повернула. Это был момент, когда весь Слизерин стал одним большим глазом. Блейз почувствовал, как у него внутри поднимается паника. Не потому что “все смотрят”. Он привык к взглядам. Паника была потому, что смотрит она. Он хотел сказать: “Не твое дело.” Хотел сказать: “Я выбираю себя ради того, чтобы не слушать тебя.” Хотел сказать что-нибудь, что вернёт контроль. Руна на запястье вспыхнула жаром, и Блейз понял: если он сейчас уколет, надписи сделают хуже. Если он сейчас спрячется, надписи сделают хуже. Единственный вариант — сказать правду. Или уйти, не пытаясь сделать уход победой. Он поднялся. Это движение само по себе было заявлением: “Я заканчиваю.” Тео сделал шаг вперёд, будто перекрывая дорогу — но не полностью. Ровно настолько, чтобы было ясно: “Я проверяю, решишься ли ты”. — Блейз, — сказал Тео мягко. — Если ты уйдёшь, все решат, что ты проиграл. Блейз посмотрел на него. И впервые за весь день ответил без привычной улыбки. — Пусть, — сказал он. Руна потеплела, но не наказала. Не вспыхнула. Не вывела надпись про “страшно”. Потому что это было не бегство и не поза. Это было решение. Но магия всё равно добавила — тихо, коротко, почти уважительно: “Мне всё равно.” Пенси ахнула — от восхищения или от ужаса, никто бы не сказал. — Он сказал “пусть”, — прошептала она, как будто это новое заклинание. Тео рассмеялся. — Ладно. Хорошо. Ты вырос, мой мальчик. Поздравляю. — И добавил, уже тише, почти лично: — Только не думай, что я не найду другой способ. Блейз не ответил. Он просто шагнул в сторону — обошёл Тео, как обходят препятствие на дороге, не удостаивая его даже статусом “враг”. И пошёл к лестнице. Он сделал три шага — и услышал, как кто-то тихо встал со своего места. Дафна. Она не подошла к нему сразу. Она просто встала, закрыла книгу и направилась в ту же сторону, будто у неё тоже внезапно появилось дело вне гостиной. Это было её версия “я с тобой”. Без слов. Без спектакля. Без демонстрации для Слизерина. И это было настолько сильнее любых признаний, что Блейз едва не остановился. Руна на запястье согрелась. Над головой вспыхнуло, но уже не ярко, а как шёпот: “Она идёт.” Блейз вышел в холодный коридор подземелий и поднялся по лестнице. Не быстро. Не медленно. Ровно. На площадке, где коридоры расходились, Дафна догнала его и остановилась рядом, не нарушая его пространства, но и не оставляя ему возможности сделать вид, что он один. — Ты ушёл, — сказала она тихо. — Да, — ответил Блейз. Он хотел добавить: “Впервые за сто лет.” Хотел сделать из этого шутку. Но не стал. Он учился. Дафна посмотрела на него. — Ты не убежал, — уточнила она. — Ты ушёл. Разница была огромной. И она это видела. Блейз выдохнул — и это был тот самый выдох, который снимает напряжение с плеч. — Я думал, руна меня выдаст, — признался он. Руна потеплела, будто довольная, что он сказал это сам. Надпись появилась на секунду: “Я горжусь.” Блейз закатил глаза. — Не надо, — прошептал он. Дафна, кажется, снова тихо хмыкнула — её вариант улыбки. — Завтра, — сказала она спокойно, — ты сможешь говорить, как обычно. — Да, — Блейз кивнул. — И всё вернётся на место. Руна отозвалась теплом. “Нет.” Блейз замер. Дафна посмотрела на надпись и на него. — Не всё, — сказала она тихо. Пауза повисла между ними, как тонкая стеклянная нить. Блейз медленно повернул к ней голову. — Дафна, — произнёс он так, как будто впервые назвал её по имени вслух без маски. — Я не знаю, что с этим делать. Руна согрелась, но на этот раз не выдала надпись. Как будто решила: пусть он скажет сам. Дафна смотрела на него спокойно. — Пока — ничего, — сказала она. — Просто переживи сутки. Он усмехнулся — не язвительно, а устало. — Отличный план. — Я люблю планы, — ответила она. И вдруг добавила, совсем тихо, почти невзначай: — И мне понравилось, что ты выбрал себя. Блейз почувствовал, как в груди что-то провалилось и тут же поднялось обратно — как будто сердце забыло, как вести себя нормально. Руна, конечно, не выдержала. Над головой вспыхнуло кратко: “Мне нравится, что ей нравится.” Блейз закрыл лицо ладонью. Дафна просто стояла рядом и ждала, пока он перестанет пытаться спрятаться даже от своего счастья. Через секунду он опустил руку. — Спасибо, — сказал он. Он хотел добавить что-нибудь колкое, но, к своему удивлению, не добавил. И это было его маленькой победой. Дафна кивнула. Она пошла дальше по коридору, а он остался на площадке ещё на секунду — потому что ему нужно было запомнить это ощущение: что кто-то рядом не потому, что смеётся, а потому что выбирает. Руна на запястье потеплела. И над головой вспыхнуло: “Я переживу.”

***

До полуночи оставалось немного времени, Блейз лежал в постели, смотрел в темноту и понял: он выжил. Он почти пережил эти сутки. Он лежал на спине и смотрел в потолок, как человек, который всю жизнь строил крепость, а потом обнаружил, что самое страшное в крепости — это то, что в ней одиноко. Руна на запястье светилась тускло, но тепло в коже было постоянным, как пульс: “я здесь”. Блейз поднял руку, посмотрел на символ и тихо сказал: — Сколько проблем ты мне принес... Над кроватью вспыхнуло: “Нет. Я защищаю тебя.” Блейз застонал и накрыл лицо подушкой. В гостиной Слизерина было все еще было многолюдно, как будто все специально не спешили ложиться спать, чтобы успеть посмотреть, как Забини окончательно превратится в общественное достояние. Пенси сидела у камина с чашкой чая и лицом человека, который собирается сделать заметки. — Доброй ночи, — пропела она, увидев Блейза. Блейз медленно спустился с лестницы, не глядя на неё. — Что-то придумали на последок? — сказал он. Руна потеплела. “Я готов терпеть.” Пенси счастливо улыбнулась: — О, спасибо. Это так романтично: “терпеть” меня. — Я бы попросил тебя не делать из этого драму, — пробормотал он. Руна: “Я бы попросил тишину.” Пенси вздохнула мечтательно: — Ты просишь тишину… Наверное, в душе ты поэт. — В душе я человек, который хочет исчезнуть, — буркнул Блейз и сразу понял, что это было слишком близко к правде. Руна вспыхнула: “Я уже устал.” Пенси, конечно, не могла не восхититься: — Какая чудесная ночь! Ты устал, Блейз? — Он устал последние семнадцать лет, — сухо сказал знакомый голос. Драко Малфой появился на лестнице — с идеально ровной осанкой и видом человека, который спустился сюда не потому, что ему интересно, а потому что он контролирует территорию. Он подошёл к Блейзу и остановился рядом так, будто это само собой разумеется. — Малфой, — Пенси прищурилась. — Ты теперь его телохранитель? — Я его санитарный кордон, — спокойно ответил Драко. — Чтобы вы все не довели его до истерики раньше, чем эта истерика станет эстетичной. Блейз повернул голову к Драко, пытаясь сделать вид, что это не трогает. Руна потеплела. “Он помогает.” Драко посмотрел на надпись, приподнял бровь и сказал сухо: — Я не помогаю. Я предотвращаю катастрофу. Это разные вещи. — Ты такой заботливый, — пропела Пенси. — Я такой прагматичный, — отрезал Драко. — Забини без сарказма — это социальная угроза. Я защищаю школу. Блейз хмыкнул. Почти искренне. И тут в гостиной появился Тео. Он был… подозрительно тихий. Не сиял. Не подпрыгивал. Не выглядел как человек, который сейчас нажмёт красную кнопку. Он просто подошёл, сунул руки в карманы и сказал: — Доброго вечера. Блейз замер. — Ты в порядке? — осторожно спросил он. Тео пожал плечами. — Я подумал, что, если я буду продолжать, ты реально меня убьёшь. Руна потеплела. “Он боится.” — Не бойся, — сказал Блейз автоматически. — Я бы убил тебя красиво. Руна тут же: “Я бы пожалел.” Тео фыркнул: — Вот! Вот это! Я уже почти привык, что твоя руна выдаёт тебя как открытую книгу. — Не называй это “моя руна”, — прошипел Блейз. — Она не моя. Она… временная. Руна невинно подсветилась: “Я часть тебя.” Блейз закрыл глаза. — Ты меня доведёшь. Тео неожиданно не улыбнулся шире. Он посмотрел на Блейза немного серьёзнее — ровно настолько, чтобы стало ясно: он тоже умеет быть человеком, просто обычно не хочет. — Слушай, — сказал Тео тише, — я похоже, сегодня перегнул. Пенси вскинула голову: — Что? Драко повернулся к Тео медленно: — Ты сейчас извинился? Тео шевельнул плечом. — Я сказал “перегнул”. Не надо лишних слов. Я слизеринец, у нас эмоции выдаются по талонам. Руна у Блейза потеплела. “Он правда переживает.” Блейз выдохнул. — Ты не перегнул, — сказал он не сразу. — Ты был… собой. Руна тут же подсказала: “И мне было больно.” Тео сморщился, как от кислого: — О, нет. Не начинай. Я не подписывался на “больно”. — Ты подписал меня, — напомнил Блейз. — Да, — признал Тео, — и, кажется, впервые в жизни я увидел, что ты не железный. Блейз хотел выдать колкость. Но руна уже грела запястье. И он вдруг понял, что сейчас ему не хочется защищаться от Тео. — Я и не железный, — сказал он спокойно. Надпись появилась тихо: “Я просто притворялся.” Пенси закрыла рот ладонью, как будто ей сейчас дадут пощёчину романтикой. Драко пробормотал: — Меня сейчас стошнит от искренности. Тео вздохнул, как человек, который принял решение и теперь ему с ним жить. — Ладно, — сказал он. — Я больше… — он помолчал, подбирая слово, — …не буду провоцировать. По крайней мере, не так, чтобы ты горел. — “По крайней мере”, — повторил Драко. — Очень честно. — Я учусь у лучшего, — Тео кивнул на Блейза. Блейз поднял бровь. — Не смей, — сказал он. Руна: “Мне приятно.” Тео усмехнулся — мягко. — Всё. Я молчу. И тут в гостиной появилась Дафна. Она вошла так тихо, что половина людей заметили её только потому, что внезапно стало… собраннее. Как будто комната сама выпрямилась. Она подошла к окну, как всегда. Но на секунду остановилась рядом с Блейзом — слишком близко, чтобы это было “случайно”, и слишком спокойно, чтобы это было “демонстративно”. — Доброй ночи, что тут за собрание?— сказала она. Блейз кивнул. — Привет, еще раз. Руна вспыхнула. “Я рад, что она здесь.” Пенси издала тихий писк и уткнулась в чашку. Драко, не глядя на Дафну, произнёс: — Я прошу вас обоих. Не делайте из этого трагедию. У меня слабые нервы на романтику. — У тебя слабые нервы на людей, — сухо сказала Дафна. Драко посмотрел на неё ровно. — Верно. И, к удивлению всех, Тео тихо рассмеялся. — Хорошо, — сказал он, глядя на Блейза. — Раз уж у нас сегодня ночь переосмысления и добрых дел, я дам тебе совет. Блейз прищурился: — Ты? — Да, я, — Тео поднял палец. — Когда кто-то начнёт тебя давить, не отвечай. Просто… — он сделал паузу, явно ненавидя себя за слово, — …дыши. Блейз молчал. Это было настолько странно, что руна даже не успела среагировать. Драко хмыкнул: — Это звучит так, будто ты прочитал книгу “Как не быть ужасным”. — Я прочитал первые две страницы, — честно сказал Тео. — Дальше стало страшно. Дафна сказала спокойно: — Две страницы — уже рекорд. Пенси подняла голову: — Я хочу жить в мире, где Тео Нотт читает книги по самоконтролю. — Не хочешь, — отрезал Драко. — Мир начнёт рушиться. Блейз вдруг усмехнулся. Настояще, едва заметно. Руна на запястье потеплела. “Мне легче.” И в этот момент Блейз понял: вот оно. Это и есть то, что важнее, чем зелёные надписи. То, что людям рядом с ним… стало легче. Вечер продолжался, и ближе к полуночи Тео держался — почти. Он то и дело открывал рот, чтобы бросить реплику, и закрывал его, как человек, который пытается бросить привычку. Драко сидел рядом с Блейзом так, будто охранял не друга — а порядок. Дафна — напротив, чуть в стороне, но в зоне взгляда. Тео сел тоже рядом — и Блейз мгновенно напрягся. Автоматически. — Расслабься, — сказал Тео тихо. — Я в режиме “не быть гадом”. — Это звучит как болезнь, — пробормотал Драко. Тео кивнул: — Да. Хроническая. С осложнениями. Пенси где-то сбоку прошептала: — С осложнениями на романтику. — Пенси, — Драко повернул к ней голову, — если ты ещё раз скажешь слово “романтика”, я тебя заколдую так, что ты будешь говорить только о гриффиндорцах, в частности о Уизли. Пенси побледнела. — Не надо… — прошептала она. — Я исправлюсь. Блейз не выдержал и тихо фыркнул. Руна потеплела. “Это смешно.” Дафна подняла глаза, увидела его реакцию и… уголок её губ дрогнул. Чуть-чуть. Блейз поймал этот микросдвиг и почувствовал, как внутри что-то расслабилось. Тео заметил — конечно заметил — и вместо того, чтобы ударить, сделал неожиданное: он просто тихо сказал Блейзу: — Я рад, что ты не сломался. Блейз замер на секунду. Руна потеплела. Но надпись не появилась, будто магия решила: “это твой момент, скажи сам.” Блейз посмотрел на Тео и выдавил, максимально не театрально: — Спасибо. Тео моргнул, как будто ему дали пощёчину. — Фу, — сказал он тут же. — Это было отвратительно. Больше так не делай. Драко сухо добавил: — Он сейчас расплачется от дружбы. Тео ткнул в него палочкой: — Молчи, Малфой. — Я молчу, — сказал Драко и тут же добавил: — Внутри. Руна у Блейза потеплела и, как назло, вывела над головой коротко: “Они оба защищают меня.” Пенси тихо ахнула. Дафна посмотрела на надпись и сказала ровно: — Да. Блейз резко опустил взгляд в кружку с чаем. — Можно мне просто насладиться вечером? — пробормотал он. Дафна ответила спокойно, как будто это самое простое в мире: — Насладись... И это было почти приказом. Но в этом приказе была забота — без сиропа, без демонстрации. Тео вдруг наклонился к Блейзу и прошептал: — Слушай. Если ты сегодня в конце суток… — он помолчал, подбирая слова, — …захочешь сказать ей что-то сам, без руны… я могу… — Тео скривился, будто слово больно, — …помочь. Блейз посмотрел на него в упор. — Тео, — сказал он тихо. — Ты умеешь помогать? Тео пожал плечами: — Нет. Но я умею делать вид. Драко добавил: — Делай вид тихо. Дафна, не вмешиваясь, только бросила на Блейза взгляд — спокойный, уверенный. “Ты справишься.” Блейз вдохнул. И руна на запястье вдруг согрелась не резко, не предательски, а мягко, как будто впервые за сутки была не наказанием, а поддержкой. Над головой вспыхнуло: “Я смогу сказать сам.”

***

Гостиная слизерина была местом, где люди делали вид, что расслаблены, но на самом деле держали ножи в карманах — на случай, если кто-то попытается подойти слишком близко. Обычно Блейз чувствовал себя здесь, как дома. До полуночи оставалось немного. Это ощущалось почти физически: не как тиканье часов, а как натянутый шёлк — ещё чуть-чуть, и он либо порвётся, либо станет узлом. Пенси сидела у камина с чашкой и лицом человека, который готов наблюдать трагедию эстетически. — Я не понимаю, — протянула она шёпотом, но достаточно громко для общества. — Почему это заканчивается в полночь? Я только втянулась. Блейз бросил на неё взгляд. — Сочувствую твоей пустоте внутри, — сказал он. Руна на запястье потеплела, и над головой, как всегда вовремя, вспыхнуло: «Сочувствую твоей громкости.» Пенси захихикала, почти счастливо: — Ну вот. Это же прекрасно. Ты даже когда пытаешься быть ужасным — становишься… пригодным для разговора. — Пенси, — сухо сказал Драко, не поднимая глаз от книги, — если ты назовёшь Забини “пригодным”, я тебя прокляну так, что ты начнёшь говорить только комплименты. — Это угроза? — оживилась Пенси. — Это профилактика, — отрезал Драко. Тео Нотт сидел на подлокотнике кресла и выглядел непривычно… тихим. Просто человеком, который внезапно заметил, что у других тоже есть нервы, и теперь не знает, куда девать это знание. Он покрутил в пальцах монету и посмотрел на Блейза. — Ты держишься, — сказал Тео осторожно, будто это слово можно сломать. — Да, — ответил Блейз. Руна: «И я хочу, чтобы это закончилось.» Тео поморщился, как будто его заставили съесть что-то полезное. — Да, да, — пробормотал он. — Я понял. Магия сегодня делает тебя… честным. — Не тебе жаловаться, — заметил Драко. — Ты и так всегда говоришь то, что думаешь. Просто обычно это то, что думать не надо. — Малфой, — Тео прищурился. — Я сейчас тебя ударю интеллектом. — Попробуй, — лениво ответил Драко. — У тебя закончится дыхание на третьем слове. Пенси прошептала в чашку: — У меня сейчас будет аллергия на их дружбу. Блейз не вмешивался. Он сидел чуть в стороне, ощущая, как руна под рукавом дышит теплом. Дафна была у камина — спокойно, собранно, как будто время не существовало. Она не наблюдала за ним нарочито. Она просто… была рядом в этом пространстве. И от этого было ещё труднее. Блейз поднял взгляд — и встретился с её глазами. Взгляд Дафны был короткий, тихий, но в нём было всё необходимое: “Если хочешь — уходи. Если хочешь — говори. Я не заставляю.” И почему-то от этого у Блейза внутри стало тесно, будто ему наконец дали выбор — и он не привык держать его в руках. Он поднялся. Тео тут же встрепенулся. — О! — прошептал он. — Он встаёт. Это либо героизм, либо побег. — Это не побег, — сказал Драко, не отрываясь от книги. — Это санитарная эвакуация. Он сейчас спасает нас от Пенси. — Я всё слышу! — возмутилась Пенси. — Отлично, — спокойно сказал Драко. — Значит, и исправишься. Блейз повернулся к Дафне. Она уже поднялась, как будто они договорились заранее, не говоря ни слова. — Пойдём, — сказал он тихо. Дафна кивнула. Они прошли к выходу из гостиной, и уже у двери Блейз услышал за спиной голос Тео — слишком громкий, чтобы это было случайно: — Малфой, ставлю галеон, что он поцелует её до полуночи. Драко, не поднимая глаз: — Ставлю два, что ты не доживёшь до конца дня, если продолжишь. — Слушай, — Тео фыркнул, — ты сегодня подозрительно защищаешь Забини. — Я защищаю атмосферу, — сухо ответил Драко. — Слизерин не переживёт, если Забини начнёт испытывать чувства публично. Мы потеряем лицо. Потом — власть. Потом — контроль. Потом — Пенси начнёт писать песни. — Я уже пишу, — прошептала Пенси с ужасом и восторгом одновременно. — Вот, — Драко перелистнул страницу. — Всё, как я и говорил. Тео тихо рассмеялся. И в этом смехе впервые не было злости — только слизеринская привычка. А Блейз и Дафна уже поднимались по лестнице. Коридоры наверху были тише. Камень под ногами казался холоднее, но тишина — честнее. Здесь не было толпы, не было театра, не было голосов, которые цепляются за каждую слабость. — Ванная старост, — сказала Дафна так, будто это было обычным делом. Блейз бросил на неё короткий взгляд: — Ты уверена? — Там нас не будут слушать, — ответила она. — И там тепло. Слово “тепло” в её устах звучало почти как уступка. Они дошли до горгулий. Та повернула каменную голову и зевнула так, будто тоже устала от драм. — Пароль, — пробасила она. Дафна произнесла его спокойно — что-то короткое, на латыни, звучащее как заклинание для порядка. Горгулья отъехала в сторону. И они вошли. Ванная старост была не комнатой — она была укрытием. Тёплый пар лежал в воздухе, как мягкая ткань. Вода в огромном бассейне светилась изнутри, отражая потолок, где звёзды были нарисованы так, будто действительно дышали. Мрамор под ногами казался тёплым, а свечи горели ровно, без сквозняков — словно здесь даже воздух умел держать себя в руках. Здесь не было свидетелей. Только шум воды и тишина, которая не давила. Блейз остановился у края бассейна и выдохнул так, будто впервые за день снял доспех. Дафна прошла чуть дальше и остановилась напротив — достаточно близко, чтобы между ними не было пустоты, и достаточно осторожно, чтобы не нарушить его границы. — До полуночи осталось… — начал Блейз. Руна под рукавом потеплела, словно соглашаясь: да, осталось. — Я знаю, — сказала Дафна. Он посмотрел на неё. — И что потом? — спросил он, и в этом вопросе было больше страха, чем он хотел показать. Дафна слегка наклонила голову. — Потом ты снова сможешь говорить, как привык, — ответила она. — Вопрос только… хочешь ли ты. Блейз усмехнулся — коротко, почти автоматически. Но это уже не было оружием. Скорее слабостью. — Я не знаю, как… — он запнулся, и руна тут же согрелась, готовая выдать всё за него. Блейз резко вытащил руку из рукава и сжал запястье ладонью, как будто мог удержать магию физически. — Нет, — тихо сказал он. — Не говори за меня. Не сейчас. Дафна не улыбнулась. Но в её взгляде было одобрение — спокойное, как “так и надо”. — Тогда говори сам, — сказала она. Блейз выдохнул. — Я привык, что меня боятся, — сказал он. — Это проще. Дафна молчала. Ждала. — А сегодня… — он поднял на неё глаза, — сегодня ты видишь меня. И я… — он снова запнулся, словно слово было слишком хрупким. В ванной было так тихо, что было слышно, как вода мягко касается камня. — И ты боишься, — подсказала Дафна без насмешки. Блейз кивнул — почти злой на себя. — Боюсь, — сказал он. — Что если ты увидишь меня настоящего… тебе это не понравится. И я не смогу вернуть назад. Дафна сделала шаг ближе. Совсем немного. Но этого оказалось достаточно, чтобы Блейз почувствовал тепло её присутствия, как будто оно прогревает холод внутри. — Мне нравится, — сказала она тихо. — Что ты перестал пытаться быть “опасным”. Блейз посмотрел на неё так, будто мир на секунду перестал быть враждебным. И руна вдруг… успокоилась. Тепло на запястье стало мягким, почти сонным. Словно она тоже ждала. Часы где-то в глубине замка начали отбивать четверти — глухо, далеко. До полуночи оставались минуты. Блейз вздохнул и сказал почти шёпотом: — Я хотел сказать тебе это сам. Без руны. Без магии. Просто… — он замолчал, потому что “просто” не подходило. Дафна подняла руку. Очень аккуратно — как будто проверяла, не испугается ли он. И коснулась его щеки кончиками пальцев. Лёгкое прикосновение — почти ничто. Но Блейз ощутил это так, будто к нему впервые прикоснулись не ради игры и не ради победы, а ради него. Он чуть наклонил голову к её ладони — совсем невольно. Как человек, который слишком долго не позволял себе быть живым. Дафна не отдёрнула руку. — Скажешь, — произнесла она. — Когда будет полночь. Он кивнул. Не доверяя голосу. И тогда часы пробили. Раз — и воздух будто дрогнул. Два — и руна на запястье вспыхнула мягким зелёным светом, словно последняя искра. Три — и символ начал таять, уходя под кожу, как вода в песок. К четвёртому удару на запястье осталось только слабое серебристое пятно — и оно тоже исчезло. Тишина. Никаких “субтитров”. Никаких зелёных строк. Никакой магии, которая говорит за него. Только он. Блейз медленно опустил руку и посмотрел на Дафну — так, будто впервые стоял перед ней без щита. — Дафна, — сказал он и удивился тому, как ровно прозвучал голос. — Мне важно, что ты видишь меня. Не образ. Меня. Дафна не ответила сразу. Её взгляд стал глубже — не холоднее, нет. Тише. Она сделала шаг ближе. И на этот раз Блейз не отступил. Не закрылся. Не пошутил. Её пальцы скользнули с его щеки к линии челюсти — едва касаясь, словно боялись спугнуть. Блейз поддался к ней — медленно, спрашивая разрешение движением — и коснулся её запястья. Тёплого, живого. Это прикосновение было осторожным, как первая строка письма. — Ты сказал сам, — прошептала Дафна. — Да, — выдохнул он. И тогда она подняла подбородок — совсем чуть-чуть. Это не было броском. Это было решение. Блейз наклонился к ней тоже — медленно, как будто боялся сделать слишком резкое движение и разрушить тишину между ними. И когда их губы встретились, это случилось так мягко, будто мир сделал вдох и не хотел выдыхать. Поцелуй был тёплым, нежным, совсем не торопливым. Сначала — лёгкое касание, почти проверка: правда ли это возможно, правда ли она не отступит, правда ли он не спрячется. Потом — чуть глубже, уверенно, но всё равно бережно, как будто они оба боялись не друг друга, а собственной силы. Блейз почувствовал, как в груди распускается что-то тихое и горячее, как огонь, который наконец перестал жечь и начал греть. Он прижал её чуть ближе — не резко, не жадно, а так, будто хочет запомнить: вот так выглядит спокойствие. Дафна на мгновение задержала дыхание, и Блейз поймал это — он замер, как будто тоже не хотел разрушить. Она коснулась его губ ещё раз — коротко, почти улыбкой — и снова поцеловала, чуть дольше, и в этом “дольше” было всё: “я здесь”, “я выбираю”, “я не испугалась”. Когда они наконец отстранились, между ними осталось тепло — будто воздух ещё помнил, как они были ближе. Дафна посмотрела на него. Блейз — на неё. И впервые за долгое время Забини не почувствовал необходимости сказать что-то умное или опасное. Ему хватило просто тихо выдохнуть: — Я… — и он замолчал. Дафна, почти невидимо, улыбнулась. — Я знаю, — сказала она. И этого было достаточно. А за стенами ванной, где-то внизу — Тео и Драко, разумеется, не могли не устроить своё. — Они ушли, — протянул Тео, глядя на лестницу. Драко перелистнул страницу: — Ушли. — Ты думаешь, он… — Тео понизил голос, как будто в гостиной есть датчики приличия. — Если ты сейчас скажешь слово “поцелуй”, — спокойно ответил Драко, — я выгоню тебя из Слизерина лично. — Я хотел сказать “погиб”, — тут же выкрутился Тео. — Он не погиб, — сухо сказал Драко. — Он просто стал человеком. Он научился выбирать себя. Тео тяжело вздохнул — театрально, но не зло. — Ладно, — сказал он. — Признаю. Это был хороший конец дня. Драко поднял глаза на секунду. — Ты растёшь, Нотт. — Не говори так, — испугался Тео. — Я сейчас начну испытывать гордость, а потом придётся лечиться. — Поздно, — сказал Драко. — Тебя уже видели. И где-то далеко, в коридорах, часы отстукивали новый день — уже без рун.

***

Утро после снятия руны оказалось подозрительно… обычным. Это было первое, что Блейз заметил: мир не взорвался, стены не треснули, Хогвартс не объявил траур по его сарказму. На запястье не горело, над головой не вспыхивало, никто не видел его мысли, как вывеску. И именно поэтому было странно. Он проснулся раньше будильника, полежал пару минут, слушая тишину, и впервые за долгое время понял: ему не хочется сразу надевать броню. Не потому, что он стал добрым. А потому, что броня вдруг показалась… тяжелее, чем раньше. Он поднял руку, посмотрел на чистую кожу и тихо сказал: — Отлично. Я снова свободен. Тишина не ответила ничем. И в этом было почти разочарование. В гостиной Слизерина было оживлённо — как всегда утром. Кто-то спорил о расписании, кто-то пил кофе, кто-то лениво листал “Ежедневный Пророк”. Пенси, конечно, была на своём месте — у камина, будто всю ночь несла караул у чужой личной жизни. Как только Блейз спустился, она подняла голову, распахнув глаза с выражением человека, который ждал продолжение сериала. — Ну?! — выдохнула она. — Руна ушла? Ты снова токсичный? Блейз остановился, посмотрел на неё и выдал ровно то, что было раньше легко, как дыхание: — Пенси, твоё любопытство — это отдельный вид преступления. Пенси блаженно зажмурилась. — О-о-о! Он вернулся! Драко, сидевший на подоконнике и притворяющийся мебелью, не поднимая глаз, сказал: — Не радуйся. Он просто снова умеет наносить урон без свидетелей. Блейз фыркнул. — Я наношу урон выборочно. — Да, — сухо согласился Драко. — Выборочно по самым слабым. Пенси гордо подняла подбородок: — Я не слабая. Я просто эмоциональная. — Ты просто громкая, — поправил её Блейз без улыбки, но и без яда. Пенси моргнула, будто не получила привычного укуса. — Это… — она нахмурилась. — Это даже не обидно. Это… факт. — Привыкай, — сказал Блейз и пошёл к камину. И только тогда понял, что вокруг стало на пару градусов тише. Потому что Тео Нотт тоже проснулся, тоже пришёл и теперь стоял у лестницы с видом человека, который всю ночь думал и теперь ненавидит себя за это. Тео посмотрел на Блейза и сказал осторожно: — Ну? Блейз поднял бровь. — “Ну” — это не вопрос. — Это оценка, — Тео скривился. — Ты… снова ты? Блейз хотел ответить: “Конечно, нет, я теперь нежный цветочек.” Хотел отшутиться. И вдруг понял, что шутка — это привычная дверь. Открыть её легко. Но он уже видел, что за ней может быть клетка. Он посмотрел на Тео спокойно. — Я снова умею язвить, — сказал Блейз. — Это не значит, что я обязан. Тео замер, как будто его слегка ударили правдой. Драко, не поднимая глаз, протянул: — О. Забини стал философом. — Я, наконец, стал собой, — ответил Блейз и тут же добавил, позволив себе каплю привычного: — Не перепутай. Драко хмыкнул: — Не перепутаю. Философы обычно бедные. Пенси тихо вздохнула: — Я скучаю по субтитрам. — Попроси у Тео, — сказал Блейз. — Он любит издевательства под видом искусства. Тео поднял руки: — Эй! Я уже исправляюсь. — Ты? — Драко наконец поднял взгляд. — Ты вчера сказал “извини” без истерики. — Я не сказал “извини”, — возмутился Тео. — Я сказал “перегнул”. — Это и есть “извини” на слизеринском, — спокойно заключил Драко. — Просто без унижения. Пенси шепнула: — Я хочу записывать ваши реплики. — Записывай молча, — сказал Драко. Тео снова посмотрел на Блейза. В глазах у него было то самое раздражённое сочувствие, которое у Нотта заменяло заботу. — Ладно, — сказал он, — раз уж ты снова “свободен”… я хочу проверить кое-что. Блейз мгновенно напрягся. — Тео. — Нет, не так, — Тео покачал головой. — Я не буду провоцировать. Я… — он вздохнул, — просто хочу убедиться, что ты не “сломался”. — Я не ломаюсь, — автоматически сказал Блейз и поймал себя: вот оно, снова. Он сделал паузу. — Я просто… поменял пару деталей, — добавил он уже честно. Драко, не теряя лица, выдал: — Поздравляю. Внутренний ремонт. Надеюсь, без перепланировки. Я не люблю сюрпризы. Пенси хихикнула: — А я люблю. — Мы знаем, — одновременно сказали Драко и Блейз. Пенси сияла, как человек, который только что получил семейный портрет. Тео покрутил монету и сказал: — Значит, давай так. Ты снова можешь язвить. Но если ты сегодня при всех скажешь Дафне что-нибудь… нормальное, я официально признаю, что ты стал другим. Блейз поднял бровь. — Тео, ты понимаешь, что это звучит как угроза? — Это мотивация, — важно поправил Тео. Драко лениво вставил: — Это шантаж на чувствах. Очень слизеринская техника. — Спасибо, Малфой, — Тео кивнул. — Я учился у вас. — Не называй это “у нас”, — сухо сказал Драко. — Я не хочу быть частью твоих ошибок. Блейз уже собирался ответить колко — и тут почувствовал, как в гостиную вошла тишина. Дафна. Она вошла так же спокойно, как всегда. И как всегда, вокруг неё люди будто вспоминали, что у них есть манеры. Она шла к окну — привычно, но сегодня в её движении было что-то другое. Не мягче. Просто… увереннее. Она взглянула на Блейза — и уголок её губ дрогнул. Почти невидимо. Так, как вчера в ванной. Блейз почувствовал, как внутри всё сдвинулось — не драматично, а тихо. Как будто он нашёл точку равновесия. Тео, разумеется, не удержался и прошептал Драко: — Смотри. Он сейчас или скажет что-то, или умрёт. Драко ответил так же шёпотом: — Если он умрёт, я тебя обвиню. — Это честно, — прошептал Тео. Блейз услышал. Конечно услышал. Он поднялся и пошёл к Дафне. Не демонстративно. Просто — как будто это нормально. Пенси вцепилась в чашку двумя руками. — Я не дышу, — прошептала она. — Дыши, — буркнул Драко. — Ты мне нужна живой, чтобы раздражать. Блейз остановился рядом с Дафной. Она подняла на него взгляд. — Доброе утро, — сказала она спокойно. И вот тут Блейз почувствовал, как старая версия его уже готова выдать что-то “эффектное”. Что-то острое. Что-то, что можно показать миру. Он мог. Но вместо этого он сказал просто: — Доброе. Я рад, что ты здесь. Тишина. Пенси издала звук чайника на грани кипения. Тео резко закрыл лицо ладонью. — О нет, — прошептал он. — Он реально сказал. Драко устало потер переносицу: — Я чувствую, как моя гордость умирает от чужой романтики. Дафна посмотрела на Блейза — спокойно. — Я тоже, — сказала она. И, после крошечной паузы, добавила почти сухо: — И ты выглядишь… выспавшимся. Это подозрительно. Блейз чуть усмехнулся — уже привычно. — Не бойся, — сказал он. — Это временно. Дафна, почти невидимо, улыбнулась глазами. — Надеюсь, — ответила она. Пенси застонала и уронила голову на подушку дивана. — Я умру, — прошептала она. — Я умру от счастья. — Умри тихо, — сказал Драко. Тео откашлялся, пытаясь выглядеть серьёзным, но у него не получилось. — Ладно, — произнёс он громко, чтобы все слышали. — Я официально признаю: Забини стал другим. И тут же добавил, быстро: — НЕНАДОЛГО! Это не значит, что он теперь хороший! Блейз повернул голову к Тео. — Тео, — сказал он мягко. — У тебя сейчас случится приступ? — Нет, — испугался Тео. — Это аллергия. Драко поднялся, убрал книгу под мышку и сказал, как ставя точку: — Всё. Я ухожу. Мне нужно побыть одному с мыслью, что я видел. Пенси подняла голову: — Ты же не уйдёшь? — Я уйду, — подтвердил Драко. — Это мой единственный способ выжить. Он ушёл к лестнице. Тео посмотрел ему вслед и прошептал: — Он вернётся через пять минут. Он просто драматизирует. Блейз усмехнулся. Дафна тихо сказала: — Не драматизирует. Он спасается. И это было смешно, потому что было правдой. Блейз посмотрел на Дафну — и вдруг понял, что может быть собой и при этом не терять её взгляд. Не удерживать. Не вымаливать. Просто быть. — Пойдём, — сказала Дафна. — У нас урок. Блейз кивнул. — Пойдём. Они вышли из гостиной. А позади, в зелёном полумраке, Тео посмотрел им вслед и сказал Пенси, почти благоговейно: — Мы потеряли Забини. Пенси прошептала: — Мы его улучшили. — Мы его испортили, — вздохнул Тео. И добавил, очень тихо, но честно: — И, кажется… ему так лучше. Пенси кивнула. — Да. И это была редкая секунда, когда даже Слизерин умел молчать по-доброму.