Трамп/Чарли Кирк

Расположившись на удобном кожаном диване верхнего этажа Trump Hotel, Чарли листал последнее издание OutThere Magazine. Гостиная была выдержана в коричневых тонах, отсылающих к той самой дешевой роскоши, что так характерна для Трампа. Чарли не отличался особой чувствительностью к эстетике, он был типичным представителем класса так называемых реднеков. Его нисколько не смущали неумело подобранные картины, развешанные в коридоре. Не тревожили его взгляд и неудачно расставленные античные статуи, которые Трамп заботливо разместил в их общем номере. Лишь одна статуя беспокоила Кирка, статуя Александра. Он восхищался его тягой к власти, к подчинению. Впрочем, из-за скудности собственного образования Чарли не знал, к чему в итоге привела эта сила. Для него Македонский был идеалом, покорителем персов, страстным любовником и храбрым мужем неких золотых времен, о которых он абсолютно ничего не знал. Не обремененный интеллектом, не обезображенный эрудицией, он думал о Гефистионе. Он не понимал, как Александр мог так грязно сношаться с Клеопатрой, когда рядом был такой красавчик, как Гефистион. Разумеется, образованный читатель может отметить поразительную отрывочность знаний Кирка. Как это, Александр и Клеопатра? Ведь царица Египта была у Цезаря. И откуда Чарли вообще знает Гефистиона? Чарли почерпнул свои знания из дешевой американской порнографии категории Б и из такой же дешевой книжонки, которую маленький Чарли побежал покупать сразу же после просмотра той порнушки. Книгу он так и не дочитал, слишком сложным оказалось подобное времяпрепровождение для юного Кирка. В дешевой порнухе его поразили власть, грубая сила, тяжелая, давящая доминантность, с которыми Александр превосходил Клеопатру. Та покорность, вязкая, почти болезненная кротость и податливость, с которыми она соглашалась, с тихой, внутренней скорбью от осознания собственного подчиненного положения, на все его, порой откровенно неадекватные, требования. Чарли изумился тому, насколько ему приятна эта власть над существами покорными, покорными поневоле. Знал ли тогда маленький Чарли, насколько то грязное видео, снятое в душной дешевой студии, среди фальшивых, облупленных декораций, изменит его жизнь и предопределит его карьеру. Насколько ему понравилось то унижение, тягучее, липкое, та медленная, обреченная покорность, с которой на несчастного, уставшего мужчину с синтоловыми мышцами, загримированного под Александра, смотрит Клеопатра. Тот животный, сдерживаемый страх в ее глазах. Ее упругое, нагое тело, напряженное и готовое отдаться прямо здесь и сейчас. Ее сладкая, почти нарочитая уязвимость и вызывающая беззащитность перед силой, безусловно, пробуждали в Кирке смутные, тяжелые эротические импульсы. Но ему не хватало, мучительно не хватало именно этой женской красоты. В самых скрытых, влажных и потаенных фантазиях он представлял себя на его месте. Но почему же эти фантазии были потаенными? Разве кто-нибудь из нас, мужчин, не представлял себя Александром, берущим силой пусть и не Таис, но Роксану? Чарли же представлял себя Александром, грубо, жестко, почти бесстыдно берущим сзади Гефестиона. Чарли выстроил свою карьеру на этом затаенном желании видеть страх и ненависть в глазах студентов. Он колесил по демократическим штатам Америки, выбирал слабых и либеральных студентов и начинал измываться над ними, испытывая при этом чувство собственного превосходства. Погруженный в эти воспоминания, Чарли не заметил, как в апартаменты вошел Дональд. Пожалуй, стоит сказать пару слов и об апартаментах, в которых они проживали. Апартаменты Трампа это избыточный деревенский лоск, возведенный в культ. Повсюду позолота, тяжелая коричневая кожа, массивная мебель, лепнина и балюстрады. Пространство давит демонстративной дороговизной. Золото здесь не акцент, а идеология. Интерьер кричит о статусе и цене и при этом упорно молчит о вкусе. Псевдоимперский шик, купеческое узорочье, роскошь без меры. Трамп был существом мазохистическим по самой своей природе, сродни австрийскому прародителю этого термина, Леопольду Мазоху, автору любимой книги Дональда, «Венеры в мехах». Его влекло не унижение как вспышка, а унижение как форма искусства, как выстроенный, холодный, безошибочный ритуал. Он положил на это жизнь. Быть униженным своей славянской женой. Не грубо, не хаотично, а красиво, почти торжественно. Приезжая в Нью-Йорк, Трамп неизменно снимал целый этаж в одном из пятизвездочных отелей. Не ради роскоши, ради стерильной изоляции. Он приезжал с подчиненными, чья задача была проста и беспощадна. Контроль. Ни одна мышь. Ни один лишний звук. Ни один взгляд. Даже камеры должны были быть слепы. Пространство очищалось до предела, чтобы в нем осталось лишь он, ожидание и власть, перевернутая с ног на голову. Заселившись, он сбрасывал привычную оболочку. Образ силы. Образ хозяина. Он облачался в форму подчинения, гладкую, холодную, плотно облегающую тело, превращающую его в объект. В ожидание. В вещь. Затем он отправлял Меланию, всегда анонимно, бродить по самым грязным кварталам города. По улицам, где асфальт пропитан потом, пылью и презрением. Ее каблуки собирали на себя город, его низость, его тяжесть, его грязную энергию. Затем он начинал с бешеной, почти жадной страстью вылизывать каждый миллиметр ее каблуков. Грязные, мерзкие каблуки, будто побывавшие в каждой луже и собравшие на себя всю пыль и всю грязь этого индустриального города. И всего через несколько минут они уже блестели идеально, как новые. Трамп ползал за ней на поводке и целовал каждый и бился головой о те места которых она касалась теми каблуками. Та ночь с Клинтоном была другой. Не грубой и не показной. Холодной. Выверенной. Без суеты и без игры в театральное унижение. Там не было привычного ритуала, не было заранее выученных ролей. Было спокойное, уверенное присутствие и ощущение, что над ним не измываются, а распоряжаются. Клинтон не старался подавлять. Он просто не спрашивал. Не повышал голос. Не ускорялся. От этого Трамп чувствовал себя еще ниже, еще пустее. Впервые унижение не возбуждало сразу. Оно копилось. Давило. Оставалось внутри, как тяжелый осадок. Утром Трамп понял, что прежние формы больше не работают. Каблуки. Латекс. Поводок. Все это стало слишком знакомым, слишком безопасным. Он знал каждое движение заранее. А ему больше не нужна была игра. Ему нужен был хозяин. Теперь он хотел подчиняться новому существу. Не женщине. Не равному. Кому-то холодному, жесткому, чуждому. Тому, кто не разделяет ритуал, а использует его. Этим существом был Кирк. Кирк был тупым до прозрачности. Реднек без рефлексии, без сомнений, без внутреннего тормоза. Он не выстраивал сценариев, не чувствовал символов, не понимал тонких игр. Он просто делал. Давил. Приказывал. Смотрел сверху вниз так, как смотрят не на партнера, а на вещь, которая временно под рукой. И именно это сломало Трампа окончательно. В том самом отеле, утонувшем в позолоте, тяжелой коже и фальшивом величии, все происходило без ритуала. Кирк не готовился. Не создавал атмосферу. Он просто входил в пространство и занимал его. Садился. Клал ноги. Приказывал коротко и грубо. Иногда не приказывал вовсе, просто ждал, пока Трамп сам догадается. Кирк не умел унижать красиво. Он унижал походя. Не задумываясь. Мог забыть о Трампе на полчаса, уткнувшись в телефон или телевизор. И это действовало сильнее любого продуманного сценария. Трамп начинал существовать только в паузах между чужими движениями. В этом отеле не было эротики в привычном смысле. Была тупая, животная иерархия. Кирк не наслаждался властью, он ее не осознавал. А Трамп чувствовал ее каждой секундой. Он видел, что для Кирка он не объект желания, а раздражающая, но полезная мелочь. И это было самым сильным возбуждением за всю его жизнь. Иногда Кирк смеялся. Иногда раздражался. Иногда был просто равнодушен. Он не понимал, что происходит. И именно поэтому происходило все. Трамп понял простую вещь. С умными можно играть. С жестокими можно торговаться. А с тупыми можно только подчиняться. Иногда Чарли использовал Дональда как предмет, его возбуждало что Президент США, стоит как подставка для его ног, пока тот смотрит телевизор. Это тешило дёшевое самолюбие Чарли. Кирк был типичным представителем эмоциональных качелей. Иногда он подпускал Трампа к себе и даже показушно восхищался им. Оранжевого старика тешило такое внимание от Господина. Иногда Трамп присутствовал на прямых трансялциях Кирка, косвенно конечно. Пока Кирк рассказывал очередную несуразицу про аборты, Трамп под столом как испуганный ребенок, облизывал и посасывал его большой палец ноги. Во время особенно ожесточенных онлайн дебатов Чарли позволял себе пнуть несчастного Трампа по лицу. Да, Чарли был тем еще мудаком, ту злость, и то желание унижать он выражал в настолько мерзкой и отвратительной форме. Трамп очень сильно обижался на Чарли когда тот пинал его по лицу, он улетал на остров Эпштейна и очень долго и горько плакал. Он писал Кирку полные слез и страданий сообщения. Он запирался в ванной и пропадал там часами. Сидел на холодном кафельном полуголый, опустошенный, ссутулившийся под струями душа. Вода текла лениво, почти без напора, и только эти редкие струйки напоминали, что время вообще движется. Иногда он ложился прямо на плитку, прижимаясь к ней спиной, будто искал хоть какую-то опору. Смотрел пустыми глазами на лейку душа, из которой лился кипяток, и не отходил. Вода жгла кожу, но ему было все равно. Внутри было хуже. Чарли не обращал на это никакого внимания. Для существа эгоцентричного, лишенного эмпатии, каким был Кирк, подобные страдания не стоили ровным счетом ничего. Ему было просто наплевать. Трамп стоял рядом, молча, как предмет мебели, как тумбочка для ног. Стоял с детской, тщательно скрываемой надеждой в глазах. Ждал хоть жеста, хоть намека на тепло, на внимание, на что-то похожее на любовь. Но Кирк оставался холоден и пуст. Смотрел сквозь него. По щекам Дональда медленно текли редкие слезы, смывая автозагар, оставляя неровные, жалкие разводы. Он не вытирал их. Он надеялся, что Чарли заметит. Чарли не замечал.