Доешь свой сэндвич с тунцом

      — Это просто слишком… — Шейн замолкает, рукой слегка потирая подбородок. — Прости.       — Холландер, — бормочет Илья, неловко ёрзая на диване. Он совсем не понимает паники Шейна. — Холландер.       — Прости, — повторяет Шейн, собирая остатки своей одежды, и разворачивается, направляясь к выходу.       Просто имя. Всё, что сказал Розанов, — одно имя, но это было его имя. Шейн. И оно будто мёдом стекло с губ Ильи, но это было чересчур поспешно. Дурацкое осознание бьёт в грудь, едва Холландер касается дверной ручки.       Сколько можно притворяться, что его устраивает такое положение вещей? Прятки по углам, тайные ночи пару раз в год — конечно, этого недостаточно. Просто не может быть достаточно, но в то же время это ощущается каким-то перебором.       Шейну хочется большего, только ему до ужаса страшно от того, что его мир просто развалится на куски, потому что Илья-чёртов-Розанов просто не может хотеть этого «большего» с ним. У Ильи уже есть горячая бостонская девчонка, с которой он спит, и Холландер об этом знает.       Он опускает глаза, взглядом упираясь в свои туфли, и делает глубокий вдох, прежде чем открыть дверь, но его останавливает звук приближающихся шагов.       — Подожди, — со своим привычным акцентом просит Розанов. — Не уходи.       — Я… — Шейн осекается и даже не решается обернуться, чтобы посмотреть в его глаза. — Мне лучше уйти.       — Посмотри на меня, Холландер.       Конечно, Шейн разворачивается. Он ненавидит то, каким послушным становится рядом с Ильёй, но всё равно готов делать всё, о чём бы тот ни попросил.       Они встречаются глазами, и Холландер изо всех сил старается не соскользнуть взглядом ниже, чтобы не смотреть на желанное тело. Он устало опускает плечи и только сейчас понимает, что собирался уйти в одежде Розанова.       — Пойдём, — мягко говорит Илья. — Сядем обратно и поговорим, ладно?       Шейн нерешительно кивает и медленно плетётся назад в гостиную, растягивая каждый шаг. Они усаживаются на разные края дивана, как и сидели до этого, и на несколько секунд Холландер даже забывает, из-за чего вообще хотел уйти.       — Я чувствую себя идиотом, — себе под нос бормочет Шейн, снова избегая чужого взгляда.       — Почему? Потому что ты испугался? — усмехается Розанов. — Как девчонка?       — Иди нахуй.       — Подумаешь, — Илья закатывает глаза. — Шейн — это твоё имя, разве нет?       — Не понимаю, как ты умудряешься сейчас быть ещё большим мудаком, чем ты есть, — со стоном выдаёт Холландер, роняя голову на руки.       — Холландер, в чём проблема?       А проблема в том, что Шейн Холландер беззаветно влюблён в Илью Розанова и знает, что это невзаимно.       — Ты приходишь сюда, мы трахаемся, я готовлю тебе еду, и мы проводим время вместе, — обыденным тоном продолжает Розанов, будто не видя в своих словах ничего необычного. — Это просто.       Шейн закатывает глаза, наконец поднимает голову и злым взглядом впивается в глаза Ильи. Он злится на всё: на себя, на ситуацию и, конечно, на Розанова, потому что это совсем не просто. Как это вообще может быть просто?       — Ничего из этого не «просто» для меня, Илья, — грустно усмехается Холландер. — Это… это…       — Что? — перебивает его Розанов, не давая закончить мысль.       — Что-то большее.       — Большее? — Илья слегка приподнимает брови. — Что ты имеешь в виду?       — Господи, — еле слышно выдыхает Шейн. — Это же не просто перепихоны.       — Не надо, — отрезает Розанов. — Не делай этого. Мы не можем.       Он пересаживается чуть ближе к Холландеру, и они оба чувствуют, что напряжение внутри становится уже почти невыносимым. Шейну хочется уйти. Хочется провалиться сквозь землю и остаться там до конца своих дней, только бы не продолжать этот разговор. Но Илья смотрит как-то испуганно, и Холландер не совсем понимает почему.       — А ты бы хотел? — тихо спрашивает он.       — Это неважно, — отворачиваясь, отвечает Розанов.       — Это важно! Я что-то чувствую к тебе, Илья.       — Тебе кажется, — отрицательно качая головой, открещивается от его слов Розанов, но когда он всё-таки снова поднимает взгляд, Шейн замечает, как глаза напротив начинают заволакиваться влажной пеленой.       Он тут же смягчается и пересаживается ещё ближе к Илье:       — Мне даже кажется, что я чувствую к тебе больше, чем нужно.       — Ты не должен это говорить, — с нервным смешком выдаёт Розанов, снова качая головой.       — Я уже начинаю об этом жалеть, — еле слышно признаётся Холландер.       Они сидят в тишине, совершенно не зная, что делать и что говорить ещё. С одной стороны, стало легче от того, что это наконец-то прозвучало открыто, а с другой — обоим стало страшнее. Они боятся своих чувств, боятся друг друга и боятся того, что на самом деле значили эти слова. Чёрт возьми, они ведь соперники! Между ними не может быть вообще никаких отношений, и они оба это знают.       Шейн понимает, что это рискованно. Он ненавидит рисковать и очень хочет остаться в своём коконе из осторожности, но именно сейчас, единственный раз в жизни, Шейн Холландер решает быть храбрым.       — Я хочу тебя, — вплотную подвигаясь к Илье, говорит он и кладёт руку на бедро Розанова, слегка сжимая пальцы. — Я хочу тебя во всех смыслах, и меня пугает это.       Илья смотрит на него, уже не скрывая слёз:       — Это неправда. Этого не будет. Мы не можем.       — Мы можем попробовать.       — Мы не можем открыться, — отчаянно качает головой Розанов. — Это невозможно.       — Нам не нужно это делать. По крайней мере, пока. Но я точно знаю, что я хочу большего, чем вечно прятаться по углам, как мы делаем это уже годами.       Шейн смотрит, как Илья накрывает его руку своей и слегка сжимает её, следом переплетая их пальцы, и они оба погружаются в раздумья, деля одни мысли на двоих. Неужели они правда могут это сделать — просто не думать ни о чём и начать встречаться? Это снова будет втайне и вдали от всех, но они же могут справиться.       Внутренний голос Холландера громко орёт о том, что ему нужно уходить, закрыть за собой дверь и ни в коем случае не оборачиваться, но он посылает всё к чёрту. Хотя бы раз в жизни Шейн хочет побыть эгоистом. Он одержим Розановым так же, как хоккеем, — этими эмоциональными американскими горками и этим адреналином. Ему нужно это. Ему нужен Илья. Целиком.       — Илья… — шепчет Холландер и ласково касается чужого лица, притягивая его к себе.       Он целует медленно, потихоньку раздувая в груди большое пламя из маленькой искры, и это именно то, чего не хватало Розанову, чтобы наконец-то признаться самому себе: Шейн нужен ему так же сильно.       — Шейн… — прямо в губы выдыхает Илья и добавляет уже на русском: — Я тоже хочу тебя.       Холландер обожает, как Розанов говорит на родном языке, и это поджигает его изнутри вне зависимости от того, что именно произносит Илья.       — Что это значит?       Розанов слегка отстраняется, внимательнее вглядываясь в заинтересованные карие глаза, и тепло улыбается, отпуская себя:       — Я тоже хочу тебя, — переводит он, и Шейн видит, как загорается его взгляд. — А теперь доешь свой сэндвич с тунцом, пока он не остыл.