Эгоизм.

      Эмма проснулась от сообщения отца: «Всё в порядке, мама стабильна, она сейчас спит. Медсёстры рядом, не переживай».       Она выдохнула. Написала в ответ: «Спасибо, пап. Я вечером заеду».       Через минуту ответ: «Тут карантин, меня дальше пункта охраны не пустили. Не приезжай.»       Эмма задумалась. Набрала: «Когда её домой отпустят?» «Завтра, если останется стабильной.» Если.       Эмма смотрела на экран. Вся её жизнь последние месяцы — это «если» и «когда». Мама поправится, когда сделают операцию. Если химия не убьёт её раньше. Они о многом поговорят, когда она вернётся, если, конечно, она справится. Режим ожидания — то худшего, то лучшего. Она привыкла не строить планы, которые могут рухнуть в любую секунду. Жить, забывая, что есть это «сейчас», в котором мама наконец стабильна.       В груди глухо и привычно заныло. Как мозоль, как рана на пальце, которую вечно задеваешь.       Не верилось. Мысли сразу простраивали сценарии вперёд, каждый раз ища более худший вариант. А если завтра станет хуже? Если врачи ошиблись? Если это временное улучшение, за которым последует новый удар?       Эмма вдруг одернула себя. Она не хочет думать об этом «если». Не сейчас. Не в это утро, когда мама спокойно спит под присмотром медсестёр, когда сестра ещё в своей комнате, когда можно просто дышать, не зажимая грудную клетку от страха.       Она медленно вздохнула.       Жить сейчас. Радоваться сейчас. А потом, когда это посмеют отнять, крепиться ещё сильнее. Но тогда. А пока просто расслабиться. Поверить, что матери лучше.       Мысль казалась чужой с непривычки. Эмма давно не позволяла себе надежды, потому что слишком больно было обжигаться. Но сегодня, держа телефон в руке, глядя на сообщение отца, она наконец коротко улыбнулась.       Не облегчённо. Не счастливо. А спокойно. Как будто внутри что-то отпустило. Не до конца, не навсегда, но хотя бы на это утро.       Она отложила телефон. Села на кровати, потянулась, чувствуя, как хрустят позвонки. В комнате было тихо. За окном падали первые робкие снежинки.       Эмма не знала, сколько продлится это спокойствие. Может, час. Может, день. Может, его вовсе не существует, и она просто придумала его, чтобы не сойти с ума. Но сейчас оно было. И она решила ему верить.       Мир за окном жил своей жизнью — серой, неторопливой, зимней. А в доме что-то вдруг ожило. Звонкий звук вырвал её из размышлений.       В соседней комнате что-то громко упало. Громче, чем обычно. Эмма нахмурилась, поднялась с кровати, прошла к комнате сестры, легонько дёрнула дверь. — Вот чёрт! — выругалась та. — Оливия! — тут же шикнула старшая. — Ты как разговариваешь? — Да блин! Извини!       На полу учебники и разбитый глиняный горшочек. Всё в земле. Осколки разлетелись в разные стороны. — Ты не поранилась? — спросила Эмма, проходя ближе. — Нет, — пискнула Оливия. Она стояла на коленях, пытаясь собрать руками то, что ещё можно спасти. — А вот Шэгги... Как же он весь день будет без дома?       Она коснулась пальцем поникших листьев, осторожно, будто боясь сделать больно. Эмма вздохнула, присела рядом. — Ну... в тарелке поживёт денёк, ничего с ним не случится.       Она начала собирать крупные осколки, складывать их в сторону. Оливия смотрела на неё с надеждой. — Эмма... ты сходишь со мной за горшком? За подарками на Новый год? На выходных.       Старшая замерла на секунду. — Я пас. В обоих случаях. — Ну пожалуйста...       Эмма не ответила. Поднялась, вышла из комнаты, спустилась на кухню. Выбрала тарелку поглубже и застыла у раковины, глядя в окно. Она думала о Дженне. О том, что не знает, что ей подарить. О том, что ходить по магазинам одной — это бродить в темноте без фонарика. А Оливия... Оливия ориентируется в этих магазинах лучше любого навигатора. И ей правда нужна помощь. И Эмма устала. Устала всё решать одна. Жить сейчас. Радоваться сейчас.       Она почти рассмеялась вслух. Как просто сказать. Как трудно сделать. Но Оливия ждала. И Эмма устала быть той, кто всегда говорит «нет».       Она вздохнула, взяла тарелку и поднялась обратно.       Оливия сидела на кровати, скрестив руки на груди. Лицо нахмуренное, не обиженное, а скорее задумчивое. Эмма опустилась на колени рядом с рассыпанной землёй, начала пересыпать её в тарелку. — Ладно, — сказала она, не поднимая головы. — Завтра сходим.       Оливия вытаращила глаза. — Ты серьёзно? — Не заставляй меня повторять.       Оливия молчала несколько секунд. Смотрела на сестру так, будто видела её впервые. Или будто не узнавала. — Что? — спросила Эмма. — Ничего, — Оливия отвела взгляд, но уголки её губ дрогнули. — Просто ты редко соглашаешься.       Эмма ничего не ответила. Вернулась к земле. Но внутри что-то ёкнуло. Оливия права. Она редко соглашается. Потому что нет времени. Потому что устала. Потому что легче сказать «нет», чем потом искать силы.       Но сегодня она сказала «да». Оливия помолчала, потом тихо спросила: — Эмма, а с тобой всё в порядке? — Всё нормально, — ответила старшая. И сама удивилась тому, что это почти правда.       Она пересыпала последнюю землю. Помедлила. Потом сказала, глядя в тарелку, а не на сестру: — Я не знаю, что ей подарить. — Кому? — Оливия нахмурилась, но тут же поняла. — А, Дженне? — У неё есть всё. А если нет чего-то, она может себе это позволить. Я не могу купить ей что-то дорогое. А дарить ерунду... — Эмма замолчала.       Оливия смотрела на неё. Долго. Потом тепло улыбнулась. Почти по-взрослому. — Ты серьёзно думаешь, что ей нужны дорогие вещи? — А что? — Не знаю, — Оливия пожала плечами. — Мне кажется, она смотрит на тебя так, будто ты уже подарила ей что-то важное.       Эмма подняла голову. — Что? — Не знаю, — повторила Оливия. — Но ты же умная. Придумаешь.       Она встала, подошла к сестре и вдруг быстро, будто боясь, что передумает, обняла её за плечи. Эмма замерла. Оливия не была нежной. Никогда. — Ты только не думай, что я растрогалась, — буркнула младшая в её плечо. — Просто... — Я знаю, — сказала Эмма. Оливия замолчала. Не отпускала. И Эмма не торопила. — Спасибо, — сказала младшая наконец. — Что согласилась.       Эмма медленно подняла руку, положила на спину сестры. — Пожалуйста.       Они сидели так несколько секунд. Потом Оливия отстранилась, смущённая, и быстро вышла из комнаты, оставив Эмму одну.       Эмма смотрела ей вслед. И чувствовала не благодарность, не облегчение. Что-то другое. Опору. Оказывается, она не одна.       День шёл быстро. Эмма работала на складе — разбирала коробки, подписывала стеллажи, расставляла новые расходники по местам. Всё должно было быть идеально. Каждая банка, каждая упаковка на своём месте. Она любила этот порядок. В нём не было «если» и «когда». Было только «здесь» и «сейчас».       Но мысли всё равно были далеко. Может, мама поправится и всё вернётся на свои места? Может, Оливия заметит в сестре что-то кроме усталости? Может, они все вспомнят, каково это проводить Новый год со свечами на столах, с подарками, не думая, как жить завтра?       И...       Что дарить человеку, у которого есть всё? Что она может дать, чего у Дженны нет?       Она не заметила, как Дженна появилась в дверях.       Сначала просто тень в проёме, потом силуэт, потом она. Живая, тёплая, с лёгкой улыбкой на губах. Начальница прислонилась к косяку, скрестила руки на груди. Смотрела. — Ты сегодня задумчивая, — сказала она.       Эмма не напугалась. Привыкла уже, что та подкрадывается. — Просто многое в голове... — пожала плечами. — гудит.       Дженна нахмурилась. Медленно прошла ближе, не хотела спугнуть. — Что-то случилось?       Эмма подняла взгляд. Встретилась с тёмными глазами. И замерла на секунду. В них было что-то, от чего хотелось говорить правду. Всю. До конца. — В том-то и дело, что нет, — сказала она. И сама удивилась тому, как это прозвучало. Не облегчённо. Испуганно.       Она не верила, что всё в порядке. Который день. И это пугало.       Дженна смотрела на неё долго. Потом шагнула ещё ближе. — Я могу что-то сделать для тебя?       Эмма моргнула. Опустила взгляд в коробку. — Ага, ущипни меня.       Дженна резко цапнула её за плечо, но не больно. Эмма зашипела. Брюнетка коротко и звонко рассмеялась. Как колокольчик. — Ты сама просила!       Эмма выдохнула сквозь улыбку. Потёрла плечо. — Значит, всё-таки не сон? — Нет, — Дженна покачала головой. — Не сон.       Они помолчали. Дженна смотрела на руки Эммы. На то, как они расставляют предметы по стеллажам, как двигаются пальцы, как открытая ладонь поправляет этикетку. Она чуть склонила голову — сначала влево, потом вправо. Искала угол. Кадр. Ту самую точку, с которой картинка становится идеальной. — А ты чего тут? — спросила Эмма, не поднимая головы. — Нужна помощь? — Нет, — Дженна покачала головой. — Просто рабочий день уже закончился, кстати.       Эмма подняла голову. Не заметила. — Серьёзно? — Серьёзно.       Эмма оглядела склад. Вроде почти всё. Сосредоточенно провела маркером по коробке, выводя ровные буквы. — Ты домой? Я... я сейчас быстро уберу и поедем.       Дженна рассмеялась. Тихо, почти неслышно. — Я хотела попросить об уроке... — Эмма замерла. Маркер застыл в воздухе. — Но если ты хочешь домой, то... — Нет! — Эмма почти выкрикнула. — Нет... Давай, я дам тебе... урок.       Дженна кивнула. На лице сверкнула приятная вспышка. Она молчала, выбирая, как ответить, пока в глазах играли весёлые огоньки. — Конечно, Эмма, — сказала она просто.       И развернулась. Плавно пошла к выходу, не оборачиваясь.       Эмма смотрела ей вслед. Чувствовала, как колотится сердце. Как воздух в складе стал плотнее, горячее.       Она сделала глубокий вдох. Закрыла коробку, положила маркер на место.       Дженна ждала её в зале. Уже сидела за барабанами, крутила палочку между пальцев, смотрела куда-то в сторону и делала вид, что не заметила, как Эмма вошла. — Ты играла без меня? — спросила Эмма, подходя ближе, наблюдая как уверенно та держит палочки. Слишком уверенно для новичка. — Нет, — Дженна провела пальцем по тарелке, извлекая тонкий, звенящий звук. — Просто иногда тренировалась на ручках, когда уставала писать.       Она застучала палочками по малому барабану — громко, хаотично, но с каким-то своим, внутренним ритмом. И коротко хихикнула. — И возможно, смотрела пару видео...       Она улыбнулась Эмме. Открыто. Беззащитно. Так, что у той перехватило дыхание.       Эмма скрестила руки на груди, обиженно подняла бровь. — Что ж. Возможно... я смотрела фильм с тобой, так что история мне сегодня тоже не нужна. — Ах, так мы квиты? — улыбка Дженны стала смелой, широкой, почти оскалистой.       Эмма кивнула. Прислушалась к тому, как Дженна сбивается. Палочки живут своей жизнью, не попадают в такт, то спешат, то отстают. — У тебя нет ритма, — сказала она. — Есть, — Дженна нахмурилась, не останавливаясь. — Просто он свой. — Свой — это когда ты его чувствуешь. А ты его придумываешь.       Дженна остановилась. Повернулась на табурете. Посмотрела на Эмму снизу вверх. Та почувствовала себя не учителем, а ученицей. — Я слушаю, — сказала так, будто сделала одолжение.       Эмма подняла ладони и начала хлопать — ритмично, с одинаковыми короткими паузами. Дженна прислушалась, закачала головой. Её пальцы сжали палочки и застучали, стараясь следовать ритму Эммы. — Уже лучше... — кивнула та. — Теперь тебе нужно поддерживать разный ритм разными руками. Левой бей по тарелкам с той же скоростью, с которой я сейчас хлопала в ладоши. Правой бей по барабану каждый третий раз.       Дженна нахмурилась, сглотнула. — Поняла. — Сомневаюсь, — усмехнулась Эмма, наблюдая за тем, как неуверенно девушка замахивается для удара.       Звук заполнил помещение.       Они играли почти час. Дженна устала, но не хотела останавливаться. Освоила удары ногами. Сначала неуклюже, потом всё увереннее. Несколько раз сыграла чисто, и каждый раз поворачивалась к Эмме, чтобы проверить, заметила ли та. И каждый раз, встречая её взгляд, сбивалась. — Перестань смотреть на меня. — Но я учусь. — Нет, ты отвлекаешься. — И чья это вина? — улыбнулась Дженна, не отрывая взгляда от Эммы. Барабан продолжал звучать. — Просто отвернись, — шепнула Эмма.       Нового удара не последовало. Тишина упала в зале не сразу — мембраны ещё гудели пару секунд, но потом она заполнила всё, мягко и тяжело. Эмма слышала, как Дженна дышит. Как бьётся сердце.       Брюнетка отложила палочки. — Может, я специально смотрю на тебя.       Эмма не нашлась, что ответить. Только сжала губы, чтобы не улыбнуться. — Пойдём, — сказала Дженна, поднимаясь. — Я заберу свои вещи.       Они поднялись в кабинет. Дженна собрала бумаги, блокнот, ручки. Эмма стояла к ней спиной у окна и смотрела на темнеющее небо. За стеклом медленно кружил снег, крупные хлопья падали на подоконник. — Что ты хочешь на Новый год? — спросила Эмма. Не оборачиваясь.       Дженна замерла. Блокнот застыл в руках. — Ты о чём? — О подарке, — Эмма повернулась. — Я не знаю, что тебе подарить. У тебя есть всё.       Дженна смотрела на неё долго. Потом взяла в руки блокнот — потрёпанный, исписанный, толстый, с закладками разных цветов. — Вот, — сказала она. — Это всё, что мне нужно.       Эмма взглянула внимательнее. Потом подошла, взяла блокнот в руки. Открыла. Ровный почерк, рисунки, цифры, списки. Мысли. Строчки стихов?       Она постеснялась читать, только коснулась взглядом. — Это моё, — Дженна улыбнулась. — Всё, что важно. И он заканчивается. Страниц тридцать осталось.       Эмма смотрела на блокнот. Потом на Дженну. — Тридцать страниц — это месяц, если писать по одной в день. — Вот именно. — Но... я хочу подарить тебе большее, — сказала Эмма. — Блокнот... это не подарок. — А что?       Эмма задумалась. Провела пальцами по обложке, чувствуя шероховатую кожу. — Для тебя это необходимость. Придумай что-нибудь получше, а блокнот я тебе могу просто так купить. Не на Новый год.       Дженна склонила голову. Задумалась. Потом улыбнулась — медленно, с каким-то новым, незнакомым Эмме выражением. — Ну, — сказала она, — вообще-то, есть кое-что ещё.       Она подошла ближе. Остановилась в шаге. Взглянула снизу своими тёмными глазами. Зрачки расширились, и от карего цвета не осталось почти ничего.       Эмма сглотнула. — Да?       Дженна кивнула. Прикоснулась к её ладони. Пальцы у неё были прохладными. Или это у Эммы горела кожа? — И... что? — голос сел. Эмма боялась услышать ответ и вместе с тем желала этого.       Дженна облизнула губы. Чуть отступила назад, к столу. Облокотилась на него, скрестила руки на груди. Голова упала вниз. Девушка заставила себя вдохнуть, чтобы сбить напряжение. — Ты уже сделала мне самый лучший подарок, пригласив к вам на Новый год. Так что больше не думай об этом.       Эмма видела её тонкий силуэт. Помнила слишком чётко, слишком хорошо, как он ощущался под её весом. Воздух вдруг стал горячим, плотным. Она сделала несколько шагов ближе. — Ты правда это хотела сказать? — шепнула она. Голос дрогнул.       Дженна подняла голову. Скользнула взглядом по её лицу. — Нет, Эмма.       Дыхание сбилось. Сердце колотилось. — Неужели ты так сильно хочешь услышать то, о чём я себе думать-то не позволяю? — голос Дженны стал ласковым, почти нежным.       Эмма кивнула. Ощутила, как тонкие пальцы зарылись в её волосы, как по затылку пробежала мелкая дрожь. — Тогда тебе стоит спросить меня ещё раз. Эмма открыла рот и только шумно выдохнула. — Я...       Дженна положила ладонь на её плечо. Легко сжала. — Ты что?       Эмма молчала. Смотрела на её губы, на глаза, на улыбку, которая не исчезала. Чувствовала, как рука ползёт к шее. — Скажи мне... — она запнулась, потому что Дженна накручивала пряди волос у её затылка и легонько оттягивала. Кожа отзывалась жаром. — Что ты хотела сказать?       Дженна взглянула ей в глаза. Рука на затылке стала настойчивее, заставляя Эмму наклониться ближе. Горячие губы коснулись мочки уха. — Что мой идеальный подарок на Новый год — это ты, Эмма.       Эмма уронила голову на плечо Дженны. Её трясло. Мелко, стыдно, но так приятно.       Дженна гладила её спину. Легко, успокаивающе. — И какого услышать это? — спросила она.       Эмма дышала глубоко, горячо, не поднимая головы. — Слишком... приятно.       Эмма не помнила, как вышла из кабинета. Как спустилась по лестнице. Как оказалась на улице.       Она вбежала в дом, не раздеваясь. Скинула куртку на пол, прошла в свою комнату, упала на кровать лицом в подушку.       Её трясло. Не от холода, не от страха, не от тревоги. От того, что тело подводило. Отказывало. Требовало того, чего она не могла дать — здесь, сейчас, одна.       Щёки горели. Она прижалась к прохладной наволочке, но это не помогало. Жар был внутри. Глубоко. Он разливался по животу, поднимался к груди, сжимал горло.       Она дышала прерывисто, тяжело. Слышала выдохи и почти смущалась от этого сдавленного звука. Волосы растрепались, упали на лицо, но она не убрала их. Не было сил. — Чёрт, — прошептала она в подушку.       Она представила Дженну. Её руки на своих бёдрах. Её голос: «Мой идеальный подарок — это ты». Её горячие губы у своего уха.       Эмма сжала простыню, перевернулась на спину. Уставилась в потолок. В комнате было тихо. Только её дыхание, только стук сердца. И жар. Такой, что хотелось впустить морозный воздух внутрь.       Она провела руками по лицу. Кинула взгляд на окно. За стеклом кружил снег, крупный, медленный, почти гипнотический. И поняла — она не хочет остужаться. Не хочет бороться с этим невыносимым теплом.       Заворочалась, легла под одеяло. Накрыла глаза ладонью — так, чтобы темнота была плотной. Чтобы ничего не мешало.       Рука легла на горячий живот. Дыхание стало глубоким. Ладонь оказалась под футболкой и ткань защекотала кожу. Она вывела несколько узоров, представила пальцы Дженны — прохладные, тонкие — и вдруг сжала кожу, стиснула зубы.       Рука поползла вниз. Остановилась. Пальцы замерли на пуговице. — Нет, — прошептала Эмма. — Не надо.       Но рука не послушалась голоса. Она послушалась желания.       Телефон завибрировал. Эмма зло схватила его. Сообщение от Дженны. «Спишь?» Пальцы дрожали. Эмма смотрела на экран, не отвечая. Провела языком по губам.       «Нет» «Как Джули?» Девушка выдохнула. Слишком громко, разочарованно.       «Пожалуйста, давай не об этом» «Хорошо, тогда... Чем занимаешься?»       Эмма почувствовала как раскраснелись щеки. Пальцы забили по клавиатуре.       «Думаю о тебе» Ответ приходил чуть дольше. «Я заметила, как ты дрожала. И мне это понравилось. Я тоже думаю. О тебе.»       Сердце пропустило удар. Эмма прикусила губу, сильно, стараясь вернуть мысли к переписке. Написала что-то, потом стерла. Написала еще раз, почти отправила, но Дженна опередила: «Может, позвонить тебе? Долго печатаешь.» В ответ отправила короткое:       «Перестань... » «Я ничего не делаю. Просто сижу и думаю. А ты?»       «Вот именно, что ты ничего не делаешь» «Не понимаю, о чём ты. Но, кажется, мне нравится.»       Эмма откинулась на подушку, уставилась в потолок. В горле пересохло.       Возбуждение не ушло. Осталось тем же жаром, тем же тлеющим огоньком. И только один человек смог бы его унять. Но не сегодня.       Эмма закрыла глаза и убрала руку с пуговицы, потому что без нее это не имеет смысла.       А в это время Дженна сидела в темноте и перечитывала переписку. С самого начала.       Усмехнулась. Одними губами. Потом встала, подошла к столу. Во рту было сухо. Взяла стакан с водой. Сделала глоток. Поставила обратно. Вышло резче, чем хотела. Вода растеклась по столешнице.       Дженна смотрела на неё, не вытирая. Пальцы дрожали. Она думала об Эмме. И эти мысли были хлеще пощёчин. — Не думай об этом, — шепнула она вслух. Но она уже думала. И не могла перестать.       Она пошла в ванную, включила холодную воду. Подставила запястья под струю.       Пусть кровь остынет. Хотя бы на время. Но имя Эммы стучало в висках — в такт с сердцем.       И вода не помогала.