Сондер

      Илья сжал и разжал кулаки. Смотрел на Фраму. Тот явно чувствовал его взгляд, но специально смотрел куда-то вдаль. Посмотрел на Лёшу с Парадеевым — те были на другом конце, что-то обсуждали. Снова на Фраму. Илья подошёл ближе. — Саш. Ты… — слова не клеились. Он смотрел на Ермолаева, и тот наконец взглянул в ответ. Он встал рядом. — Что? Яцкевич, ища что сказать, оглядел его. — Почему ты... сам нам не позвонил? — Ты явно хотел не это спросить, — ответил тот холодно и чётко. — Да, не это! — он сорвался. — Почему ты сел именно на это место? Крыша огромная! Нахера вообще надо было на крышу лезть? — Что значит «именно это место»? — Ты знаешь. Зачем строить из себя дурачка? Саша оглядел его внимательным взглядом. — Пытаюсь понять. — Что понять?! Мы договорились не вспоминать. Не вспоминать это лето, не вспоминать, как ты меня чуть не… — он запнулся. — Чуть что? Илья не ответил. Саша добавил: — И ты сам это вспомнил. Без моей помощи. Илья поджал губы, отвёл глаза в сторону. — Илья? Яцкевич даже не посмотрел в его сторону. — Илья. Скажи что-нибудь. Я тебя не понимаю. — Я тоже, — он порывисто вздохнул. Развернулся, направился в сторону спуска с крыши. — Ты уходишь. Как тогда. Русый не остановился и скрылся где-то внизу. Саша смотрел ему вслед. Выдохнул. Подошёл к Лёше с Парадеевым, сел рядом с ними. — Что вы тут? — стараясь не думать о произошедшем диалоге, спросил Ермолаев. — Тут ебануто красиво, — улыбнулся Лёша. — Вот это я тоже забыл. Парадеев напряжённо взглянул на Сашу. — А что вы там? — В смысле? — не понял Фрама. — Вы с Ильёй. Почему он ушёл? Фрама отвёл взгляд. — Спроси что-нибудь полегче, — буркнул он. Лёша всё ещё поражённо смотрел на плавный закат, тучи и кривые деревья. — Дай фотик, Ермолаев. Я хочу запомнить этот вид навсегда. Ермолаев покривился. — Зачем? Унылый вид. Я бы не хотел такое помнить. — Ну ты и не будешь. Фотик дай. Брюнет с таким видом, будто он делает что-то невероятно тяжёлое, начал рыскать камеру в сумке. — А, точняк. У парня своего спрашивай. Я ему отдал, — Фрама закусил губы, спрятав улыбку, уже представляя реакцию Деревяшкина. — Чего? — Лёша моргнул несколько раз. — Какого такого парня? Парадеев рассмеялся. — Лёш! Он знает. — Зачем ты ему рассказал?! — Он сам догадался. И ты сам лез ко мне всё утро. Лёша закатил глаза. — Ебланы. Дайте камеру уже. — Да нет у меня! — развёл руками Парадеев. — Ты же у меня её схватил из рук сразу же. Шатен замолчал, задумавшись. — Вы чего? — Фрама слегка нервно рассмеялся. — Придурки, куда вы камеру мою посеяли? — Да подожди ты. Я… Вспомнил. Илье её отдал. — А где Илья? — задался вопросом Парадеев. — Он… где-то… — Лёша посмотрел на ребят. — Сгоняйте за ним. Надо вместе сфоткаться, кстати. — Ага. И я видел, что наша хэллоуинская у тебя на столе лежит до сих пор, — подметил блондин. — Ну да. — За Ильёй сами идите, — сказал Ермолаев. Парадеев, чуть задумавшись, посмотрел на Лёшу. — Лёх, сходи ты. Ты ж её ему отдал. — Ладно, — он встал. — Ладно, схожу я один. Тут же не ходит маньяк-охранник. — Не нагнетай. Илья далеко не ушёл. А если ушёл, то приходи к нам, будем его искать. — Понял...       Лёша спустился вниз. Прошёл пару минут, шарахаясь каждого шороха. Увидел Илью — сидящего, забившегося в угол. Вряд ли он сел туда целенаправленно — скорее, его покинули силы, и он просто приземлился на пол. — Илья? — позвал он того тихо. Тот не вздрогнул. Смотрел куда-то в окно пустым взглядом. — М? Лёша присел рядом, так ничего и не сказав. Илья задал вопрос: — Ты чего пришёл? — Камера у тебя? — Да, должна быть… — Отдашь, когда я пойду. Илья посмотрел на него тупо. — А ты остаёшься? — Да. Илья… Ты как? — Нормально. — А честно? — Не очень, — Илья усмехнулся, но усмешка вышла кривой, невесёлой. — Конечно, не очень. Я же ушёл. Опять. Они просидели в тишине пару минут. Деревяшкин тяжело вздохнул, собравшись с мыслями. — Илюх, слушай. Я тоже всё время убегаю. Но однажды мне захотелось убежать настолько, что меня не хватило. Начались наркотики. И я до сих пор боюсь сорваться. Особенно когда хуёво. Поэтому я звоню Парадеевичу. Становится легче. Понимаешь? У тебя всё не настолько запущено. — Нет, — Илья покачал головой. — Я тоже боюсь сорваться. И для меня позвонить — это намного хуже. И я срываюсь. Каждый раз. Лёша смотрел на него долго. — Ты… Подожди. Ты о чём? О ком? — Херню сказал. Забей. — Илья? — Забей. Деревяшкин вскинул бровь, решил, что вернётся к этому позже. — Пошли. — Не хочу. — Пойдём! Надо сфоткаться. Вместе. — В другой раз. — Ну и сиди тут, — Лёша встал, отряхнул джинсы. — Не буду тебя мучать. Но фотик дай.       Илья остался один. В углу, у грязного окна. Оставаться одному на заброшке было плохой идеей, учитывая их недавний побег, но сейчас ему было глубоко всё равно на всех маньяков и убийц. Он закрыл глаза. Прислонился затылком к холодной стене. За окном моросило. Он думал о том, как тогда, летом, сидел на этой же крыше. Фрама был рядом — так близко, что можно было разглядеть каждую ресницу. Илья чувствовал его дыхание, слышал, как бьётся его сердце — или это своё? Он уже не помнил. Помнил только, как испугался. Не Фрамы. Себя. Своих рук, которые тянулись к нему. Своих мыслей, которые кружились вокруг одного и того же: «А что, если он тоже? А что, если нет? А что, если я всё испорчу?» Илья тогда встал и ушёл. Не потому, что не хотел остаться. А потому, что не знал, что будет, если останется. А потом были дни, недели, месяцы. Он начал встречаться с Кристиной. Она была его щитом. С ней он был «нормальным». Без неё оставался один на один с правдой о себе. Пытался убедить себя, что всё правильно, что так и должно быть, что он просто ошибся. Но по ночам, лёжа в кровати, он снова и снова прокручивал тот вечер. И ненавидел себя за то, что не обернулся. Ненавидел дурацкие сны, в которых было то, что он пытался подавить: чувства, желание. Сны преследовали его даже на той хэллоуинской ночёвке, даже в отношениях с Голубиной. И после. Илья вырос с чётким знанием: есть «нормально» и есть «неправильно». Мальчики дружат с девочками, женятся, заводят детей. А всё остальное — позор, болезнь, что-то, о чём не говорят вслух. Отец, когда смотрел телевизор и видел «таких», кривился и бросал: «Больные уроды». Мама отводила глаза и молчала. Илья запомнил это намертво. Если он признается — не только Фраме, но и самому себе — что он «такой», то станет для отца тем самым уродом. И он не знал, что хуже: потерять Фраму или потерять отца. Или потерять себя — того, кем его привыкли видеть. И если он признается Фраме — что тогда? Фрама уйдёт? Скажет Илье, что он его разочаровал? Или останется, но всё изменится? Ответов не было. Только дождь и тяжесть в груди, которую невозможно выдохнуть.

***

      Прошло полчаса. Илья так и не вернулся на крышу, и вчетвером они встретились только когда пошли назад. Вопросов никто не задавал.       Они перелезли забор Старта. Всё ещё капал дождь. Побежали на остановку. Было общепринятое решение поехать на автобусе — идти долго, а на улице слякоть и моросит. Почти общепринятое. — Когда мы по-вашему сможем погулять под дождём? — Лёше совсем не хотелось ехать в автобусе. — Надеюсь, никогда, — сказал Ермолаев. — Ну ты и душный. — Лёш, ну не издевайся, — жалобно произнёс Парадеев. — Я не издеваюсь! Саш. Слушай… — он взял блондина за рукав, отвёл в сторону. Куда-то под дерево, ближе к забору. Фрама и Илья остались вдвоём на остановке. Они так и не проронили ни слова между собой. Фрама сделал несколько шагов вперёд, выглядывая транспорт. Илья смотрел ему в спину. — Сань, — вдруг позвал его он. — Я… слишком резко отреагировал. Не знаю почему. Прости. Тот обернулся. Он всё ещё стоял под дождём. — Точно не знаешь? Внутри Ильи что-то оборвалось. Да, он знал. Агрессия, которую он предпочитал сдерживать, выплеснулась как защита. Защита от собственных мыслей, воспоминаний, чувств. — Не стой под дождём, — лишь ответил Илья. — Мне нормально, — он отвернулся. Яцкевич, переборов что-то внутри себя, встал с ним рядом. — Мне правда жаль, Сань. Я… — Илюш, — прервал его брюнет. — Мне надо не извинений. Всё нормально. Русый нахмурил брови. — А что тебе надо? — Ответы, — кратко ответил он. — Вот автобус едет. Где Саша с Лёхой? Ермолаев направился к ним почти сразу. Илья, постояв минуту наедине, последовал за ним. В итоге Парадеев с Лёшей решили пойти пешком. Точнее, один решил, а у другого не осталось выбора.       В автобусе было душно, тихо и напряжённо. Ермолаев сидел у окна, но не видел города — только отражение Ильи в стекле. Илья же старался изо всех сил найти что-то интересное в телефоне, на полу, в любой другой стороне, противоположной той, где сидел Саша. Но он не выдержал, обернулся к нему. Его профиль, мокрые волосы, руки. Почему-то дыхание спёрло, но сказать получилось: — Сань. «Каких именно ответов?» — крутилось в голове. «Ты так и не ответил, почему именно на то место. Хотел мою реакцию посмотреть? Ну и как?» Брюнет молча повернул голову к нему. — Как думаешь, это охранник был? — спросил Яцкевич. — Ну, тот мужик, от которого мы бежали. Знакомый старый механизм. Илья клялся, что прямо сейчас лопнет от напряжения, если спросит что-нибудь поважнее. — Не знаю, — Фрама вскинул плечами. — Но сомневаюсь. Лёха сказал, что там не было и не может быть охранников. Но и сомневаюсь, что это какой-то маньяк. — Он тебе тоже про маньяка говорил? — Да! На крыше. Задрал. А ведь это он всех звал на заброшку. — Ага, — Илья рассмеялся, наверное, первый раз за вечер. — Вообще дебил. — Кстати, пока тебя не было… — он начал увлечённо рассказывать про намеченные планы на ближайшую неделю. Они так и разговаривали без остановки обо всём, пока не разошлись. Напряжение спало. Вопросы остались. У обоих. А Лёша с Сашей тем временем шли по мокрым улицам. Они нарочно выбрали самую длинную дорогу. Лёша шагал по лужам, не глядя под ноги, раскинув руки, будто хотел обнять всё небо. — Ты охренел? — крикнул Саша, уворачиваясь от брызг. — Не парься, дождь лечебный! — От идиотизма? — И от него тоже! Лёша развернулся, пошёл спиной вперёд, глядя на Сашу. Весь мокрый, счастливый, с волосами, прилипшими ко лбу. — Не смотри на меня так, — сказал Саша, сбиваясь с шага. — А как на тебя смотреть? — Нормально. — Не умею. Саша ускорился, поравнялся с ним, толкнул плечом. Лёша толкнул в ответ. Они чуть не свалились в лужу, засмеялись, до боли в животе. — Мы промокли насквозь! — констатировал Саша. — Ага. — До нитки. — Угу. — Нам ещё идти и идти. — Ну и что? Саша посмотрел на него. На счастливого, мокрого, дурацкого Лёшу. — Ничего, — сказал он. — Погнали. И они пошли дальше. Лужи, брызги, дождь и смех.