однажды, в разгар самой пьяной тусовки, заплачешь и вспомнишь меня.

Финн никогда не считал себя идеальным — нет, никогда, ни при каких обстоятельствах. он даже не мог представить, что в нём вообще может быть хоть что-то идеальное. что именно? его биполярное расстройство, которое ломало ритм жизни и буквально мешало жить? или, может быть, глубокие психические травмы, оставшиеся с детства, въевшиеся в память и тело, как шрамы, которые не видно, но которые ноют по ночам и постоянно напоминают о себе? все это было слишком тяжёлым, слишком давящим, по-настоящему ужасным и иногда абсолютно невыносимым. и Вулфард это прекрасно понимал. он знал — не поверхностно, не вскользь, а до болезненной ясности. знал каждую свою слабость, каждую трещину в характере, каждую вспышку, каждое падение. он осознавал, насколько может быть отвратительным — резким, замкнутым, уставшим от самого себя. возможно, ему стоило бы сходить к психиатру, начать лечение, разобраться в себе, разложить всё по полочкам, принять помощь. он это понимал. но это же Финн. Финн, мать твою, Вулфард, который любит все попроще.  это Финн, который терпеть не может сложности, долгие разговоры и мучительные разборы внутренних проблем. Финн, который устает от собственного сознания быстрее, чем от внешнего мира. ему нравится, когда всё просто, ясно и без лишнего напряжения — когда не нужно копаться в прошлом, анализировать каждую эмоцию, искать причины и следствия. когда можно просто дышать, жить, существовать, не утопая в мыслях. когда всё вокруг кажется попроще, потише и хотя бы ненадолго перестаёт давить. но при этом Финну безумно, до дрожи в пальцах и сбоев дыхания, нравится сложный, невозможный, противоречивый Ноа Шнапп. Ноа — это не просто человек, это целый светлый мир, слишком чистый, слишком честный, слишком добрый для того хаоса, который Финн носит внутри себя годами. Ноа не скрывает, что тоже до безумия влюблён в Вулфарда — открыто, искренне, почти пугающе прямо, так, как умеют только те, кого ещё не научили прятать чувства. он смотрит на Финна так, будто тот — не сломанный, не уставший, не больной, а самый нежный и искренний человек на свете.  ох. Финн иногда думает, что всё это до чертиков неправильно. он не должен любить так сильно такого чистого, такого идеального Ноа, потому что отношения с человеком, у которого биполярка, — это, твою мать, почти эмоциональный суицид. это постоянные качели, вспышки, провалы, холод и жар, обещания и срывы. и Ноа знал. знал с самого начала, знал про диагноз, знал про детские травмы, про ночные кошмары, про злость без причины и апатию без конца. знал — и всё равно остался. он любит Финна до бабочек в животе, до глупой улыбки, до дрожащих ладоней, словно он маленькая девчонка, влюблённая в короля школы, и Финну это, сука, не нравится. не нравится, что Ноа словно зависим, словно цепляется за него, как за спасательный круг, не понимая, что сам Финн тонет. ведь Вулфард знает, какую сильную, невозможную, разрушающую боль он причиняет Ноа — словами, молчанием, вспышками, резкими уходами в себя. он знает, как ломает этого слишком доброго и честного человека, и от этого становится только хуже. потому что вина давит сильнее любых симптомов, потому что любить и ранить одновременно — это, блять, особый вид ада. и, наверное, это медленно убивает их двоих — одного своей любовью, другого своей болезнью. ⸻ наверное, съезжаться было самой тупой, самой фатальной ошибкой из всех возможных. той самой, после которой уже ничего нельзя открутить назад, как бы ты, блять, ни хотел. ведь Финн и сам не понял, как это вырвалось — не со зла, не специально, не осознанно. просто язык оказался быстрее разума. депрессивное состояние опять взяла его за горло, сдавила трахею, лишила воздуха и контроля. и он сказал. сказал то, что не забывается, остается остатком где-то внутри. — мне кажется, я тебя ненавижу, — произнес Финн глухо, будто под гипнозом, уставившись в серую стену напротив, словно он нашел что-то в ней поинтересней, чем в Ноа. снова эта ебучая депрессия. снова по кругу. снова в ту же вонючую яму, из которой он так и не научился выбираться. эти отношения медленно, методично разрушали их обоих. изнутри — ломая душу, нервы, психику. и снаружи — превращая любовь в измотанную, нервную тень самой себя. было видно невооружённым взглядом: они оба заебались. смертельно, до тошноты, до дрожи в руках. но при этом всё ещё оставались влюблёнными идиотами. тупыми, упрямыми, цепляющимися за чувство, которое уже давно истекало кровью. которые, сука, всё равно любили. спросите, пытался ли Ноа уговорить Финна сходить к психиатру? или хотя бы, мать его, к психологу? конечно. не раз. не два. десятки раз. он умолял, почти стоял на коленях, говорил, что это не приговор, что всё можно если не вылечить, то хотя бы приглушить. что даже это чёртово, ломающее изнутри — биполярное расстройство не конец света. что с ним можно жить, если не бежать от неё в алкоголь и сигаретный дым. Финн не то чтобы не хотел. он, скорее, боялся. боялся копаться в себе, боялся признать, что он сломан. и, честно, он просто не видел смысла. ему было куда проще залить всё это пивом, виски, чем угодно. проще шататься по барам, чем смотреть в лицо собственным демонам. проще забыться, чем лечиться. Шнаппу это поведение Вулфарда давно осточертело. изрядно, до скрежета зубов. он терпел годами — глотал обиды, закрывал глаза, молчал, когда хотелось орать. но, блять, устал. устал молчать. устал жить в постоянном ожидании очередного срыва, очередной пьянки, очередного «прости, я не хотел». и вот, когда Финн вместо того, чтобы хоть раз нормально разобраться в ссоре, начал поспешно собираться в клуб — лишь бы сбежать, лишь бы напиться — Ноа больше не смог. — вали, и забудь вообще дорогу к этой квартире, — орал он, срывая голос, с ненавистью и болью вперемешку. — ага, хорошо, ваще без проблем, — ответил Финн на похуй. так спокойно, будто сейчас решалась не судьба отношений, которые длились годами, а, сука, выбор пиццы на ужин. это наружное спокойствие убивало. резало сильнее крика. интересно, а внутри он такой же пустой? Финн был уже готов уйти. почти. рука легла на холодную ручку двери, пальцы сжались. ещё секунда — и щелчок. — стой. Ноа сказал это тихо, стоя позади Финна, прямиком за его спиной, так близко, но так далеко. сказал почти шёпотом. без крика. с каким-то жалким, обречённым остатком надежды, который самому было стыдно в себе признавать. Финн замер. — однажды, в разгар самой пьяной, тусовки, ты заплачешь и вспомнишь меня, — это прозвучало как проклятие. как приговор. Ноа прошипел это сквозь зубы, захлёбываясь злостью и болью, но в мёртвой тишине квартиры эти слова грохнули громче любого скандала. и, сука, оба они в этот момент понимали: что-то окончательно сломалось. и назад дороги уже нет.  ⸻ прошли месяцы с того момента. сколько именно — Ноа перестал считать. дни слиплись в один длинный, серый ком, и время потеряло форму. он перестал следить за датами, за числом на календаре, за собой. перестал вообще что-либо толком делать. работа, которую он когда-то, блять, по-настоящему любил, превратилась в рутину — тугую, вязкую, липкую, как засохший сироп. бессмысленную. ненужную. он делал всё на автомате, с пустым взглядом и вечной усталостью в плечах. Финн исчез. просто растворился, будто его никогда и не было. единственное, что Ноа узнал — обрывки из инстаграмного поста: «взял паузу», «нужен перерыв», «хочу разобраться в себе», «не буду появляться на интервью и мероприятиях некоторое время». и все. единственное, что мог знать Ноа. так по-детски глупо. так безответственно. впрочем, это было в стиле Вулфарда. исчезать, когда становится слишком больно. когда фаза ломается, когда внутри всё крошится, когда биполярка снова берёт руль и несёт хуй знает куда. а Ноа… Ноа потух. не резко, не сразу — медленно, почти незаметно. словно свет в нём выкручивали по щелчку вниз, вниз, пока не остался тусклый, едва живой огонёк. он не знал, где Финн. он ездил к нему домой, стоял под дверью, смотрел на чужие окна. ходил по клубам, по тем самым, где Финн любил пропадать ночами. всматривался в лица, ловил каждый похожий профиль. нету. его нигде не было. Финн будто умер — не физически, а так, хуже. пропал из реальности Ноа. мероприятия и интервью стали невыносимо пустыми. стерильными. без Финна всё было не так. не хватало его дурацких комментариев, его смеха, его вспышек — когда он в мании был яркий, живой, ебанутый и бесконечно притягательный. без него всё стало чертовски скучным, пресным, как выдохшееся вино. было ощущение, что Финн действовал на Ноа как наркотик. тяжёлый, разрушительный, но самый нужный. Ноа был зависим. до дрожи. до ломки. хоть и не хотел этого признавать. не хотел признавать, что влюблён до безумия. что жил Вулфардом полностью — его настроениями, его фазами, его светом и его тьмой. — Ноа, забей ты на Финна, он придурок полный, а ты ещё и убиваешься по нему, — Милли говорила это почти каждый день, с усталостью в голосе и злостью от бессилия. она была не единственной. Хлоя, его любимая сестра-близнец, тоже пыталась. осторожно, мягко, по-семейному. вытаскивала, тормошила, предлагала отвлечься. всё нахуй. безуспешно. Ноа вцепился в Финна мёртвой хваткой, не понимая, что тонет вместе с ним. и даже не пытаясь выплыть. — Милли, я не могу, — только и отвечал он. снова и снова. и это была правда. не мог. было тяжело. было больно. было невыносимо без Финна. и хуже всего — чувство вины. липкое, разъедающее. вина за тот день. за ту фразу. за то, что не удержал. за то, что, блять, не догадался, не спас, не был сильнее. знал, что у Финна расстройство, знал, но не смог сдержаться. дни тянулись мучительно долго. вечера стали одинаковыми. бокал вина — один, потом второй — превратился в привычку. почти в ритуал. Ноа начал выглядеть более живым: улыбался, выходил из дома, разговаривал. будто принял всё. но это была хуйня. снаружи — да, что-то изменилось. внутри — абсолютно нет. внутри всё так же болело, гнило и скучало. нет и ещё раз нет. Ноа не мог так просто отпустить Финна. человека с биполяркой, со срывами, с разрушительной любовью и адом в голове. человека, которого любил до безумия. даже если эта любовь ломала их обоих. ⸻ ещё один день. ещё один ебаный день без Финна. Ноа принял душ на автомате, почти не чувствуя горячей воды на коже. надел привычную домашнюю одежду — растянутые спортивные штаны, свободную, мягкую футболку, в которой когда-то спал Финн. эту мысль он, как всегда, старался оттолкнуть, но она всё равно прилипла, как жвачка к подошве. запрыгнул в уютные тапочки, те самые, которые Финн однажды назвал «дедовскими», но Ноа продолжал их носить. он сел на диван, утонул в его продавленных подушках, включил какой-то сериал — шумный, бессмысленный, ни о чём. просто чтобы было хоть что-то. теперь они остались вчетвером: он, дурацкий сериал, бокал вина и мысли о Финне. мысли тяжёлые, тягучие, липкие. они тянулись изнутри, отзывались где-то глубоко под рёбрами, болью, от которой невозможно отмахнуться. Шнапп словно провалился в транс. снова и снова погружался в Вулфарда — в его голос, в руки, в смех, в резкие перепады настроения, в эти биполярные качели, которые ломали обоих. он не услышал стук в дверь с первого раза. и со второго — тоже. только когда удары стали увереннее, громче, почти отчаянными, реальность нехотя вернулась. Ноа вздрогнул. блять. он медленно поплёлся к двери, волоча ноги, будто каждая из них весила по тонне. в голове мелькнула привычная мысль: наверное, Хлоя. или Милли. опять приехали спасать, убеждать, говорить, что «всё не потеряно», что «время лечит». и всё снова пойдёт по заезженной пластинке. Ноа натянет улыбку, скажет, что отпустил. что справляется. что всё нормально. а внутри будет знать — это пиздёж. такую любовь не отпускают. она срастается с тобой намертво. она остаётся на годы. но всё пошло нахуй не по плану. распахнув дверь, Ноа поднял свой уставший, выжженный взгляд — и мир будто треснул. Финн. Финн Вулфард. живой. настоящий. его Финн. чистый, аккуратный, будто только что вышел из другой жизни. без запаха алкоголя, без этого привычного табачного и клубного перегара. глаза красные, губы дрожат, руки нервно сжаты. Ноа не поверил своим глазам. сердце екнуло так сильно, что на секунду стало страшно. он неосознанно сделал шаг назад, будто боялся, что это галлюцинация, что сейчас всё рассыплется. Финн не дал ему времени. он просто рванул вперёд и накинулся на Ноа с объятиями — отчаянными, нуждающимися, родными до боли. такими, по которым Ноа сходил с ума каждую ночь. Ноа не оттолкнул. не смог. руки сами легли на спину Финна. — прости… прости, я такой дурак… — Финн говорил быстро, сбивчиво, захлёбываясь словами и слезами. — я… я не знаю, что со мной было… блять, я просто… просто исчез, как последний мудак… прости, что пропал, умоляю, прости меня… его голос дрожал, ломался. дыхания не хватало. он прижимался лбом к плечу Ноа, будто искал опору, будто боялся упасть. — я знаю, что поступил ужасно, по-детски, что сделал тебе больно… я умоляю, прости… я не могу больше без тебя, — слова сыпались, как из треснувшей груди. Финн вдруг отстранился и взял лицо Ноа в ладони. пальцы тёплые, знакомые до дрожи. глаза Ноа были влажными, блестящими, в них мешалось всё сразу: паника, любовь, страх, отчаяние и эта чёртова надежда. — Ноа… я запишусь к любому врачу. к любому, слышишь? хочешь — в больницу лягу, нахуй, куда угодно. я буду пить таблетки, ходить на терапию, всё, всё, что скажут… — он судорожно вдохнул. — только прости меня. поцелуй. обними. полюби меня снова. слёзы потекли по щекам, и он даже не пытался их вытереть. — я не могу без тебя. я реально умираю без тебя. без тебя мне хуже в тысячу раз… ты моё лекарство, самое настоящее… но я правда пойду к психиатру, я стану лучше, я изменюсь ради тебя, только… только… Финн не договорил. его голос утонул в рыдании. тело дрожало, словно его ломало изнутри. а Ноа стоял, глупо смотря в глаза напротив: он всё ещё любит его до безумия. даже зная, что будет сложно. даже зная, что это боль, страх и вечные качели. даже зная, что это, сука, опасно. и сердце, предательское сердце, уже делало свой выбор. выбор был сделан. не разумом — сердцем, блять, этим упрямым, сломанным сердцем. Ноа поцеловал Финна в губы. медленно, осторожно, будто боялся спугнуть момент, будто боялся, что всё это исчезнет, стоит моргнуть. поцелуй был трепетным, почти невесомым, но в нём было всё сразу — прощение, тоска, любовь, годы боли и ожидания. этот поцелуй заменил слова, которые застряли в горле, стал чем-то новым, хрупким и одновременно жизненно важным. Финн горячо выдохнул прямо в губы напротив и приоткрыл рот, углубляя поцелуй. не торопясь, словно учась заново. он прикусил губу Ноа — не больно, а так, как делал раньше, а потом провёл языком, будто пытался зализать все шрамы, все трещины, все ебаные раны, которые оставил после себя. поцелуй перестал быть просто нежным. он стал горячим, жадным, отчаянным. таким, будто это единственное, что ещё держит их на плаву. будто если они отпустят друг друга сейчас — всё рухнет окончательно. словно этот поцелуй мог спасти не только их отношения, но и их самих. Ноа потянул Финна за воротник куртки, резко, почти зло, прижал к себе и сам упёрся спиной в холодную стену коридора. дыхание сбилось. в груди пульсировало. поцелуй был солёным от слёз, от сломанности, но до безумия сладким — от чувств, от любви, от «ты всё ещё мой». в голове Ноа мелькали сотни вопросов: «где ты был?» «как ты выжил без меня?» «было ли тебе так же хуёво, как мне?» «что делала с тобой эта проклятая биполярка, пока ты пропадал?» но всё это растворилось. ушло нахуй на второй план. не сейчас. не в этот момент.  если честно, Ноа до конца не верил, что это реально. всё происходящее казалось чем-то неправильным, невозможным, почти запретным. слишком хорошо, чтобы быть правдой. слишком больно, чтобы закончиться счастливо. но поцелуй был. был и Финн. его дыхание, его руки, его дрожь — всё было настоящим. поцелуй двух когда-то потерянных мальчишек, которые прошли через ад и всё равно нашли друг друга, означал начало чего-то нового. не идеального — но живого. тёплого. настоящего. Ноа отстранился первым — воздуха катастрофически не хватало. он тяжело дышал, лоб упирался в лоб Финна. потом он поднял взгляд и посмотрел ему прямо в глаза. долго. внимательно. будто проверял — не исчезнет ли. и вдруг улыбнулся. нежно, искренне. так он улыбался только рядом с Финном. всегда. — ты даже не представляешь, как я скучал… — голос стал тихим, хриплым и низким, но Ноа не стал скрывать этого. — я ждал тебя каждый день. каждый, блять. Финн закрыл глаза, а по щекам снова потекли слёзы. он кивнул, не в силах сказать ни слова. Ноа больше не стал ждать. он снова прильнул губами к губам Финна, уже увереннее, крепче, будто говорил без слов: я здесь. я никуда не делся. и, сука, не делся бы. и где то глубоко внутри он знал: будет сложно. будет больно. будут срывы, страхи и тьма. но будет и это. эти поцелуи. эти взгляды. и шанс, пусть ебаный, хрупкий, но шанс начать снова. и вот они лежат на диване, в обнимку, на диване, который пережил их ссоры, примирения. плед сбился к чертям, подушка где-то под ребрами, но им плевать. сейчас вообще на всё плевать. пальцы переплетены между собой — крепко, чуть ли не болезненно, как будто если разжать, Финн снова исчезнет. они болтают, как обычно, не принужденно, вперемешку смеются над какой-то глупостью, вспоминают старые шутки, которые понятны только им двоим, а потом разговор сам собой, как всегда, сворачивает не туда — в тишину, в прошлое, в то, что болит. — Финн, где ты был все это время? — сглотнув спрашивает Ноа. голос дрожит, и он это ненавидит. он очень нуждается в ответе, как в кислороде.  Финн выдыхает медленно, будто готовится нырнуть в ледяную воду. — в Канаде, — он говорит тихо, почти виновато, — после того самого дня мне стало пиздец как плохо. башка не варила вообще. я даже в клуб не пошел. просто пришел домой и рухнул спать, как мертвец. а на следующий день я психанул. купил билет в Ванкувер… ну, знаешь, домой и всё такое. к родителям. просто сбежать. он делает паузу, сильнее сжимая пальцы Ноа. — я попросил их не принимать звонки от тебя. и только сейчас понимаю, каким я был дураком. конченым эгоистом. я ведь тогда думал только о себе, а только потом о тебе, — Вулфард делает паузу, — я решил, что ты отпустишь такого ужасного меня. забудешь. я, блять, надеялся на это. но сам не смог. ни на день. потому что я тебя люблю. слишком сильно. Финн целует Шнаппа в макушку, будто проверяя реальность. будто подтверждая: Ноа здесь. живой. рядом. никуда не делся. — я так и знал, что ты там, — шепчет Ноа. — даже хотел билеты купить. прилететь. проверить, правда ли ты там, а не в моей голове. смелости не хватило. да и времени… или я просто зассал, если честно. Ноа прижимается ближе, будто боится, что между ними снова появится расстояние. — как там семья? — тихо спрашивает он. — мама как? папа? Финн улыбается — широко, искренне, так, как он улыбается редко, но по-настоящему. — дурак ты, Ноа, — Финн замолкает, формулируя ответ, как будто это самый сложный вопрос в его жизни или математическая задача, глупо, —семья нормально. у родителей всё хорошо. они, кстати, помогли мне найти охуенного врача. реально. осталось только записаться. он здесь, в Нью-Йорке. — это… — Ноа останавливается и в груди становится немного легче, — это круто. я правда надеюсь, что всё станет лучше. — я тоже, Ноа. — Финн закрывает глаза. — я тоже. я устал так жить. и устал жить без тебя. они молчат. тишина между ними не давит — она тёплая, живая. Ноа осторожно поднимает руку и проводит пальцами по шее Финна, знакомо, как сотни раз до этого. Финн ловит его ладонь, целует костяшки пальцев, криво улыбается. они устраиваются удобнее, Ноа кладёт голову Финну на грудь, слушает его неровное, живое сердцебиение. Финн лениво гладит его по спине, рисует пальцами какие-то дурацкие узоры. за окном шумит город, Нью-Йорк не спит, а они, впервые за долгое время, просто лежат вместе. и в этом моменте нет обещаний, нет гарантий, нет «навсегда». есть только «сейчас». и этого, черт возьми, достаточно.