depending

— Ты чёртов мазохист, Ли Минхо! — голос Джисона сорвался, дрожа от смеси ярости и леденящего ужаса. Он видел это и раньше — эту грань, за которой Минхо переставал контролировать боль, уходя в опасное забытье, но каждый раз это было словно впервые, словно он заново тонул в пучине отчаяния. Он грубо перевернул парня на бок, боясь увидеть худшее. Минхо едва реагировал — кожа алебастровая, почти прозрачная, словно на ней скоро проступят вены, дыхание прерывистое, поверхностное. Джисон в панике: руки трясутся как осенние листья на ветру, в висках бешено стучит, кровь барабанит, он так устал от этого замкнутого круга, от этой чёртовой зависимости, где он — спаситель, а Минхо — жертва. — Ебанный наркоман! Если ты сейчас сдохнешь, то мне даже не будет тебя жаль! — выплюнул он слова, полные гнева и бессилия, но тут же осёкся, почувствовав, как под его пальцами тело Минхо скрутило в жуткой судороге. Он знал, что это такое, видел не раз, и каждый раз сердце уходило в пятки, заставляя задыхаться от ужаса. Не теряя ни секунды, Хан сдёрнул с себя лёгкую рубашку, скомкал её в неровный комок и с дрожью в пальцах, осторожно протолкнул в рот Минхо, чтобы тот не прикусил язык, чтобы не захлебнулся в собственной крови. Парень бился в бешеном конвульсивном ритме, глаза закатились под веки, обнажая белки, из горла вырывались хриплые, булькающие звуки, от которых кровь стыла в жилах. «Скоро должна приехать скорая…скоро они выбьют эту дурь из тебя…скоро я выбью эту дурь из тебя, если ты выживешь…скоро я сойду с ума с тобой, в долбаной психушке, где мы будем привязаны друг к другу цепью…» — безумные мысли проносились в голове Джисона, смешиваясь в хаотический поток паники и отчаяния. Он что есть силы держал парня за плечи, боясь, что тот вырвется, поранится, умрёт прямо у него на руках. Он столько раз представлял это, но сейчас, когда это было реально, он чувствовал только леденящий страх. Скорая приехала неожиданно быстро, словно услышав его беззвучный крик. Медики в считанные секунды оценили критичность ситуации, уложили Минхо на носилки, не задавая лишних вопросов. Джисона сначала не хотели брать с собой — он ведь не родственник, а просто случайный свидетель, — но он, срывающимся голосом, полным отчаяния, выпалил: — Я его жених! Пожалуйста, возьмите меня! Врачи неодобрительно переглянулись, видя его бледное лицо, трясущиеся руки и безумный блеск в глазах, но все же кивнули, впуская его в машину. — Передозировка, господин Хан. Вы точно уверены, что вам не нужна помощь? В стационаре ему окажут всю необходимую поддержку, — участливо сказал врач, наблюдая, как Джисон нервно теребит край майки, комкая ткань в руках, и грызёт губы до крови, оставляя на них алые полосы, — Господин Хан, может, вам дать успокоительное? Вы в шоковом состоянии. — Нет, ничего не надо… Никакой долбаной помощи не надо. И успокоительное, — резко ответил он, стараясь держать голос ровным, но выдавая своё состояние дёргающейся челюстью, — быстро подсаживаюсь, а то стану таким же, как он. Он бросил короткий, полный горечи, взгляд на молодого человека, который безвольно лежал на больничной койке, подключенный к капельнице, словно марионетка, зависящая от каждого глотка воздуха. Пульс слабый, но стабильный. Жить будет. Пока будет. Врач лишь молча кивнул, выражая сочувствие, и вышел, бросив на прощание: — Зовите, если что-то понадобится. Постарайтесь отдохнуть, вам тоже нужна помощь. Джисон подошёл к койке, словно примагниченный, присел рядом и долго всматривался в лицо Минхо, пытаясь найти в нем хоть какие-то признаки жизни. Тот казался таким беззащитным, почти прозрачным, словно его скоро смоет, и он исчезнет. Он привык видеть Минхо сильным, дерзким, уверенным, а сейчас перед ним лежал сломанный мальчик, и вина за это давила на него. — Ты ведь уже очнулся? — грубо процедил Хан, его голос был тих, едва слышен, но в нем сквозила смесь злости и надежды. Глаза Ли были закрыты, но из-под ресниц — медленно, предательски — потекли слёзы, скатываясь по бледным щекам, и тут на лице проступила ухмылка. Идиотская, самодовольная ухмылка, которая заставила Джисона скрипнуть зубами от ярости. — Не реви, тряпка. Ты сам довёл себя до такого состояния, — Джисон впервые видел, как плачет Ли, и вместо ожидаемого облегчения, что-то внутри сжалось от боли и ярости. Раньше он никогда не видел его таким уязвимым. Вот бы это видеть всегда… чтобы знал своё место. Он наклонился к уху Минхо и тихо, почти шёпотом, произнёс: — я уничтожу тебя. «И себя вместе с тобой.» В палате повисла тяжёлая, гнетущая тишина, нарушаемая только мерными сигналами аппаратуры, отсчитывающими каждое мгновение их безумного совместного существования.

***

Парня выписали через три недели. Джисон был поникшим все это время — редко навещал, гостинцы не приносил, просто тихо сидел в палате, открывал окно и курил в него, а потом сразу же уходил. Без слов, без «как ты?», без «почему ты это сделал?». Просто смотрел — мучительно, долго, в душу, в сердце Ли Минхо. Они приехали в квартиру, сварили рамён — густой, ароматный бульон с лапшой, кусочками кимчи и зелёным луком, — поели в молчании и легли спать, даже не взглянув друг на друга. Минхо проснулся глубокой ночью от нехватки кислорода. Открыв глаза, он увидел Джисона: тот ревел, слёзы катились по щекам, а руки сжимали горло Ли, душил — боже, как же это было красиво в полумраке комнаты, освещённой только лунным светом из окна. На лице Минхо появилась дурацкая ухмылка, будто он знал, чем закончится это все. — Нет, не улыбайся, — процедил Джисон сквозь рыдания, пальцы дрожали, но хватка не ослабевала, — я говорил, что уничтожу тебя. Я это сделаю. Я устал ругаться, поэтому...будем драться. Минхо оттолкнул его резко, и Джисон свалился с кровати, ударившись плечом о край тумбочки. Минхо встал — медленно, как хищник, надвигаясь шагами, полными уверенной силы. Парень пятился назад, ползая по ковру, глаза расширенные от смеси страха и ярости, но в глубине них все ещё тлел тот самый мучительный взгляд, что преследовал Минхо в больнице. Комната казалась слишком тесной для их эмоций: воздух пропитался запахом рамёна и сигаретного дыма, а сердцебиение эхом отдавалось в ушах. — Ты думаешь, это конец? — прошептал Минхо, нависая над Джисоном. Он чувствовал, как дрожит под ним тело парня, мелкая, почти незаметная дрожь, выдававшая бурю, что бушевала внутри. В глазах Хана плескалась целая гамма чувств — страх, конечно, но и ещё что-то, что-то тёмное и манящее, притягивающее, как магнит. Хан замер, дыхание сбивчивое, прерывистое, словно он бежал долгий и изнурительный марафон. На миг показалось, что он вот-вот сломается, рассыплется на тысячи осколков, что его нужно будет собирать по всей квартире, осколки боли, вины и отчаяния. Но вместо этого Джисон потянулся рукой, медленно, почти нерешительно, будто касаясь раскалённого железа, и обхватил запястье Минхо. Не для отпора — для удержания. Пальцы сжались крепко, словно это был последний шанс удержаться на краю пропасти. — Это только начало, — прошептал Джисон в ответ, его голос был хриплым, почти неслышным, но каждое слово прозвучало, как вызов. И в следующее мгновение он вцепился в губы Минхо, словно за соломинку, за спасательный круг, утопающий в океане вины и сожаления. Это был отчаянный, почти безумный поцелуй. Минхо ответил, не сразу, в некотором оцепенении, но потом сдался, позволив захлестнуть себя этой волне. Началась борьба за первенство, ожесточённая и беспощадная. Они кусались — жестоко, больно, до крови, словно пытались вырвать друг у друга все слова, которые не были сказаны, все чувства, которые были похоронены слишком глубоко. В этом поцелуе не было нежности, не было любви — только ярость, боль и отчаянное желание почувствовать хоть что-то, кроме пустоты. Их губы кровоточили, вперемешку со слезами, которые продолжали неудержимо литься по щекам Джисона. — Ненавижу тебя, — выдыхал Джисон в перерывах между удушающими поцелуями, его голос дрожал от напряжения, — лучше бы ты сдох от этой передозировки, лучше бы я никогда тебя не встречал, лучше бы… — не успел он закончить, захлебнуться в потоке проклятий, как Минхо снова набросился на него, впечатываясь в губы, заглушая каждое слово, словно затыкая пробкой фонтан ненависти. — Да? Так сильно ненавидишь меня? — прорычал Минхо, отстраняясь, его глаза горели тёмным, недобрым огнём, — что плачешь, что сейчас лежишь подо мной, что буквально через пять минут будешь просить о большем, правда ли ненавидишь меня? — ухмылка, кривая и злая, исказила его лицо. Он видел, как в глазах Джисона сверкнула новая волна ярости, смешанная с отчаянием и болью. — Всем своим поганым сердцем, — выплюнул Хан, и в следующее мгновение его кулак врезался в скулу Минхо. Боль пронзила лицо, и в носу резко запахло кровью. Минхо отшатнулся, сплёвывая кровь на ковёр, но взгляд его оставался неизменным, не угасающим. Ярость и желание взяли верх. Стремительным движением он схватил Джисона за лодыжку, резко притягивая его к себе, лишая опоры. — Я тоже тебя ненавижу, — прошипел Минхо, опускаясь ниже и стягивая штаны с Джисона. Тот брыкался, отбивался, пытался ударить в живот, но Минхо словно не замечал боли. Все это было неважно, все это было ничто по сравнению с тем, что бушевало внутри. Хотелось подчинить, не приласкать, не утешить, не успокоить. Хотелось прижать к матрасу так сильно, чтобы Джисон не мог шевелиться, чтобы он только кричал и мычал от своей безвыходности. Хотелось, чтобы каждая клеточка его тела дрожала от ярости и бессилия. Минхо рывком поднимает Джисона и бросает на кровать. Пока тот пытается сообразить, дезориентированный, где он находится, Минхо достаёт шнурок из своих шорт. Нужно было чем-то закрепить руки парню, связать его, чтобы тот не брыкался и не мешал. — Нет, я не дамся тебе так просто, — выдохнул Хан, его голос дрожал от напряжения и злости, когда он попытался встать с кровати, отползая назад, насколько позволяли связанные руки. Но Минхо, не медля ни секунды, сел на него верхом, прижимая бедра к его телу, чтобы лишить всякой возможности сопротивления. Быстро схватил его руки и перевязал шнурком через спинку кровати, затягивая узел с расчётливой жестокостью, чтобы он держал крепко, но оставлял место для боли, — я не оставлю живого места на тебе, не сегодня, так завтра, — прошептал парень, его слова повисли в воздухе, тяжелые, как угроза, от которой комната словно сжалась. — Правда, что ли? Как страшно… — огрызнулся Минхо, его губы снова искривились в насмешке, но в глазах мелькнуло что-то дикое, неукротимое. Ли, увлечённый этим забавным зрелищем — связанным парнем, который все ещё пытается цепляться за остатки достоинства, — не заметил, как Джисон вцепился взглядом в его бедра, выжидая момент. В следующую секунду нога Джисона взметнулась, и удар пришёлся прямо в пах. Боль взорвалась ослепительной вспышкой, Минхо сразу же прикрылся руками, согнувшись пополам. — Ублюдок, — процедил он сквозь стиснутые зубы, ярость вспыхнула с новой силой, смешиваясь с возбуждением. Резко встав с Джисона и перевернув его спиной к себе, Минхо сделал это с такой силой, что руки парня оказались в крайне неудобном положении — вывернутыми назад, натянутыми через спинку кровати, оставляя неизбежные следы и синяки на запястьях и плечах, которые будут ныть ещё долго, напоминая о этой ночи каждый раз, когда он посмотрит на своё отражение. Джисон дёрнулся, пытаясь вырваться, его мышцы напряглись в отчаянной борьбе, но шнурок впивался в кожу, не давая шанса на свободу, только усиливая ощущение беспомощности. Минхо резко стащил с него боксеры, обнажая тело, которое он знал наизусть — каждую линию, каждую реакцию, — и достал смазку из-под подушки, где она всегда лежала наготове; он всегда был готов, всегда знал, что их всё это заканчивается вот так, в вихре боли и желания, где ненависть перетекает в нечто более глубокое, более разрушительное. Джисон что-то кричал, скулил, его голос эхом отражался от стен комнаты, полный ярости и отчаяния, полный тех эмоций, что копились месяцами, но Минхо не слышал, он был как будто не здесь, в каком-то тумане, где реальность сжималась до одного — до ритма их дыхания и жара, что нарастал между ними, обжигая кожу, заставляя сердце биться чаще. Выдавив смазку на пальцы и приставив к колечку мышц Джисона сразу два пальца, он вошел, но… было слишком легко, пальцы быстро проскользнули, что Минхо даже не понял, что толком произошло — тело Джисона словно ждало этого, предавая его собственные слова, раскрываясь с почти предательской готовностью. — Ненавидишь, говоришь? — прошептал Минхо на ухо Хана, его голос стал низким, почти интимным, обдавая горячим дыханием шею, от которого по коже побежали мурашки, — что готовился, знал, что я возьму тебя, что не оставлю на тебе живого места, а ты специально брыкаешься, как шлюха недотраханная. Давай, скажи мне ещё раз, как сильно ты хочешь уничтожить меня. Джисон зарычал, выгибаясь под ним, его тело сжималось вокруг пальцев, но в голосе уже сквозила трещина — смесь ненависти и желания, которая делала его слова слабее, чем он хотел, — да, хочу… уничтожить тебя, ебанный нарик, разорвать на части, — выдохнул он, но слова вышли прерывистыми, прерываемыми стонами, когда Минхо добавил третий палец, двигаясь медленнее, дразня, растягивая момент, чтобы каждый толчок отзывался эхом в их телах. Минхо усмехнулся, наклоняясь ближе, чтобы его губы коснулись уха Джисона, и прошептал: — Тогда попробуй. Но пока ты связан, а я внутри тебя, это я уничтожу тебя первым, — он замедлил движения, давая Джисону почувствовать каждую секунду, каждое вторжение, каждую волну жара, что нарастала, заставляя тело предавать разум. Минхо быстро стянул шорты и боксеры с себя, его собственное возбуждение уже граничило с болью, и вошёл одним резким движением, заполняя Джисона полностью, заставляя его тело задрожать от внезапного вторжения. Джисон уткнулся лицом в подушку, что-то бормоча сквозь стиснутые зубы, его слова утонули в ткани, но Минхо слышал их — смесь проклятий и стонов, которые только подстёгивали его. Он схватил Джисона за бедра, впиваясь пальцами в кожу, и начал двигаться, грубо, без пощады, каждый толчок — как удар, как способ выплеснуть всю накопившуюся ярость. — Смотри на себя, — прорычал Минхо, наклоняясь вперёд, чтобы его голос звучал прямо у уха, полный насмешки и доминирования, каждое слово как удар, проникающий глубже, чем его тело, — лежишь здесь, связанный, как жалкая шлюшка, и все равно течёшь от меня. Ненавидишь? А тело твоё кричит обратное. Проси, Джисон, проси, чтобы я трахнул тебя сильнее, или признай, что ты просто моя игрушка, которую я использую, когда захочу, и бросаю потом, как сломанную куклу. Джисон дёрнулся, пытаясь отвернуться, его щеки горели от стыда, а тело предавало его с каждым толчком, но шнурок и вес Минхо не давали ни малейшего шанса на сопротивление, только усиливая ощущение полной беспомощности, которая жгла изнутри, смешиваясь с жаром желания. Он только смог выдохнуть сквозь подушку, его голос дрожал, полный ярости и отчаяния: — Заткнись… ублюдок, я не… — Но слова прервались стоном, когда Минхо замедлился, дразня, не давая облегчения, растягивая каждое движение в медленную пытку, заставляя Джисона чувствовать каждую частичку себя, каждую волну унижения, что накатывала, как прилив. — Не хочешь просить? — усмехнулся Минхо, его смех был низким, вибрация от него отдавалась в спине Джисона, и он шлёпнул по бедру, оставляя красный след, который пульсировал болью, напоминая о контроле, о том, кто здесь хозяин. — Тогда лежи и терпи, как хороший мальчик. Ты же для этого создан — для того, чтобы я ломал тебя снова и снова, чтобы ты корчился подо мной, умоляя о большем, несмотря на всю свою ненависть. Смотри, как ты мокрый, как твоё тело цепляется за меня, словно ты не можешь без этого жить. Джисон закусил губу, пытаясь подавить стон, но тело выдавало его — мышцы сжимались, дыхание сбивалось, и унижение жгло сильнее, чем боль в запястьях, где шнурок натирал кожу до крови. Он ненавидел это, ненавидел, как Минхо читал его, как заставлял признавать то, что он прятал даже от себя. — Пожалуйста… — наконец сломался Джисон, его голос был хриплым, полным унижения, но и желания, которое он больше не мог скрывать, которое вырвалось наружу, как признание в поражении, — сильнее… сука… ненавижу тебя, но… сильнее, — каждое слово жгло его изнутри, заставляя чувствовать себя уязвимым, разоблачённым, но это только подстёгивало жар, что разливался по венам. Минхо рассмеялся тихо, удовлетворенно, его смех эхом отозвался в комнате, полной запаха пота и напряжения, и он ускорил ритм, входя глубже, грубее, каждый толчок — как утверждение власти, как способ стереть последние остатки сопротивления. — Вот так, хорошая шлюшка, — прошептал он, его руки скользнули по спине Джисона, царапая кожу, оставляя следы, которые будут болеть завтра, напоминая о этой ночи, о том, как он сдался, — просишь, как нужно. Ненавидишь меня? А кончишь от этого, от того, что я тебя использую, как грязную игрушку. Скажи, что ты мой, Джисон, скажи, что без меня ты ничто. — Я… твой… — выдавил Джисон сквозь стоны, его тело дрожало, приближаясь к краю, унижение делало все острее, острее, заставляя его цепляться за подушку, за реальность, что ускользала, — пожалуйста, Минхо… не останавливайся, я… — слова утонули в крике, когда Минхо схватил его за волосы, откидывая голову назад, чтобы видеть его лицо — искажённое, полное слез и желания. — Да, кончай для меня, — прорычал Минхо, его собственный контроль трещал по швам, тело напряглось, и он ускорился ещё, вбиваясь в Джисона с такой силой, что кровать скрипела в протесте. — Ты — моя шлюха, моя, и я заполню тебя, чтобы ты помнил, кому принадлежишь. — Волна накрыла его внезапно, жар взорвался внутри, и Минхо кончил, вливаясь в Джисона глубоко, пульсируя, заполняя его полностью, заставляя тело парня содрогнуться в ответ. Джисон закричал, его оргазм настиг следом, тело сжалось вокруг Минхо, выжимая каждую каплю, и в этот момент, в пике унижения и блаженства, ненависть смешалась с чем-то большим, с зависимостью, что связывала их крепче любых шнурков. Минхо замер, тяжело дыша, все ещё внутри, и прошептал: — Видишь? Ты всегда будешь просить больше.

***

Минхо медленно вышел из Джисона, чувствуя, как их тела все ещё пульсируют от пережитого, и откинулся назад, опираясь на локти, чтобы посмотреть на него — на растрёпанные волосы, на следы слез на щеках, на синяки, что уже начинали проступать на коже. Комната казалась тяжёлой от их дыхания, от запаха секса и пота, но в воздухе повисло что-то новое, не просто ярость, а усталое затишье, когда ненависть на миг отступает. Джисон лежал неподвижно, все ещё связанный, словно пытаясь собрать себя по кусочкам. — Развяжи меня, — наконец выдохнул Джисон, его голос был хриплым, надломленным, без той злости, что бушевала раньше, — хватит на сегодня твоих игр. Минхо усмехнулся, но в улыбке не было прежней злобы — только усталость и что-то похожее на нежность, которую он сам ненавидел. Он потянулся, развязывая шнурок, и Джисон сразу же сел, потирая запястья, где кожа покраснела и саднила. Ни слова благодарности, ни взгляда — просто встал, шатаясь, и направился к окну, не утруждаясь одеться. Минхо молча последовал за ним, подхватив пачку сигарет с тумбочки. Они вышли на балкон, ночной воздух ударил холодом, остужая разгорячённые тела, и город внизу мерцал огнями, равнодушный к их хаосу. Минхо закурил первым, затянувшись глубоко, и протянул сигарету Джисону, который взял её дрожащей рукой. Они стояли плечом к плечу, опираясь на перила, дым клубился в воздухе, смешиваясь с туманом от их дыхания. Джисон сделал затяжку, кашлянул слегка — он всегда курил нервно, — и уставился в темноту, где небоскрёбы терялись в ночи. — Что это было? — тихо спросил Джисон, не поворачиваясь, его голос все ещё дрожал, но теперь от холода и мыслей, что вихрем кружились в голове. — Мы… мы ненавидим друг друга, Минхо. Почему каждый раз заканчивается так? Как будто… как будто без этого мы не можем остановиться. Минхо выдохнул дым, глядя на огонёк сигареты, который отражался в его глазах, делая их почти задумчивыми. Он всегда был тем, кто брал контроль, но сейчас, в тишине балкона, маска сползала. — Потому что ненависть — это единственное, что нас связывает, — ответил он, его тон был ровным, но с ноткой горечи, — ты злишься на меня за все — за то, что я взял то, что хотел, за то, что не отпускаю. А я… я злюсь на тебя за то, что ты позволяешь это. За то, что каждый раз сопротивляешься, но в итоге сдаёшься. Это как… как яд, который мы пьём добровольно. Без него все было бы слишком просто, слишком пусто. Джисон фыркнул, затянувшись снова, и дым вырвался из его губ неровным облаком. Он повернулся, наконец посмотрев на Минхо — в глазах все ещё тлела злость, но и что-то уязвимое, скрытое. — Просто? Ты серьёзно? Наши «отношения» — это сплошной ад. Ты меня ломаешь, унижаешь, а я… я возвращаюсь, потому что, черт, это единственное, что заставляет меня чувствовать себя живым. Но завтра я снова буду тебя ненавидеть. За синяки, за слова, за то, что ты заставил меня просить. Почему мы не можем просто… закончить это? Минхо взял сигарету обратно, докуривая её до фильтра, и бросил окурок вниз, в бездну ночи. Он повернулся к Джисону, его рука на миг коснулась плеча — не грубо, а почти осторожно, но Джисон не отстранился. — Закончить? — эхом отозвался Минхо, его голос стал тише, задумчивее, словно он сам размышлял над этим вслух. — Может, потому что в глубине души мы оба знаем: без этой ненависти нет ничего. Ты — моя слабость, Джисон, и я — твоя. Мы трахаемся, как будто это война, но на самом деле… это все, что у нас есть. Завтра мы будем ждать следующую ночь, следующего раза. И мы повторим. Потому что иначе — пустота. Джисон молчал долго, глядя на город, его сигарета догорела до конца, и он раздавил её о перила. Ветер шевелил его волосы, холод пробирал до костей, но он не уходил. — Может, ты прав, — наконец сказал он, голос еле слышен, — но если это все, что у нас есть… то, черт возьми, почему это так больно? — он повернулся и ушёл обратно в комнату, оставив Минхо одного на балконе.