Не ты монстр

Проснулся Генри от дикой, выворачивающей боли. Каждая мышца ныла, будто её скручивали в узлы, а суставы горели самым, что не на есть огнём. Он застонал, сквозь сон пытаясь отогнать кошмар, но боль была слишком реальной. С трудом приоткрыв глаза, он тут же зажмурился — яркий слепящий свет впился в зрачки, пронзив раскалённой иглой до самого затылка. Господи, где это я? Паническая мысль пронеслась в сознании ещё до того, как он успел подумать. Он попытался пошевелить рукой, но не смог. Простое движение, которое делалось тысячу раз на автомате, теперь оказалось невозможным. Холодная волна ужаса накатила снизу вверх, сковывая сильнее любых пут. Он дёрнул другой рукой — та же неподвижность. Ногой. Другой ногой. Ничего. Тело больше не слушалось. Оно было… сковано. Резко распахнув глаза, уже не обращая внимания на режущий свет, Генри коротко, прерывисто задышал. Воздух со свистом входил в лёгкие и обжигал. Привязан. Сознание наконец выдало чёткое, леденящее душу слово. Мать вашу, привязан. Его сознание возвратило его в лабораторию папы, но нет, этого не может быть, он мертв. Генри насильно отсеял эти мысли. Возвращаясь к реальности И только теперь, сквозь пелену паники, до него стало доходить — как именно. Ноги были стянуты тугой, грубой верёвкой так плотно, что вены пульсировали под кожей, а ступни уже потеряли чувствительность. Он сидел на голом, ледяном бетонном полу, и холод проникал сквозь тонкую ткань брюк, цепляясь за кости. Но хуже всего были руки. Их отвели за голову, неестественно вывернули в плечах и притянули веревкой к каким-то ржавым штырям, торчащим из стены. Каждое движение отзывалось резкой болью в суставах — поза была выверенной пыткой, лишающей силы и надежды. И вдруг… тишина в голове. Не та, что снаружи, а внутри. Гулкое, оглушительное отсутствие него. Того, что жило в его черепе годами, шепталось, рычало, правило им. Векна. Сердце Генри упало, а потом заколотилось с бешеной силой. Он медленно, с недоверием, опустил взгляд на своё тело. И замер. Не тот искорёженный, покрытый шрамами и наростами каркас, к которому он, против воли, привык. Не чудовище. А свои собственные руки. Узловатые пальцы, шрам на костяшке от драки в детстве, родинка на запястье. Он моргнул, пытаясь сбросить сладкую иллюзию. Но холод пола был слишком реальным. Боль в плечах — слишком острой. Запах сырости и металла — слишком явным. Он снова посмотрел на свои руки, привязанные к ржавчине. Это было невозможно. И всё же… Это было его. Настоящее. Человеческое. — О мой Бог, — только и смог вымолвить он полушепотом.  Фраза повисла в воздухе, такое маленькое и беспомощное перед масштабом происходящего. Внутри всё перевернулось. Не облегчение, нет — а какая-то дикая, всепоглощающая пустота, как будто у него вырвали часть души, оставив после себя только холодное, звенящее эхо. Он так привык к этому постоянному присутствию в своей голове — к шепоту, к давлению, к этой чёрной, вязкой сущности, что заполняла каждый уголок сознания. А теперь… тишина. Настоящая, оглушительная тишина, в которой слышен только бешеный стук собственного сердца в ушах и прерывистый звук собственного дыхания. Но он ни в коем случае не скучал по этому. Он снова попытался пошевелить пальцами — просто чтобы убедиться. Бледные, почти синюшные от холода и плохого кровотока, они дрогнули в ответ. Его пальцы. Не щупальца, не когти. Человеческие. Как?.. Вопрос, лишённый смысла, застрял в горле. Мысли путались, накатывая одна на другую, не давая сосредоточиться. Он зажмурил глаза, пытаясь вспомнить последнее, что помнил. Красный свет. Вопли. Голос Уилла Байерса, искажённый измотанным сознанием. Собственный крик: «Прикончи меня!» И потом… провал. Агония, яркий свет, распад. И вот это. Холод. Боль. И его собственное тело, такое хрупкое и незнакомое после долгих лет в чужой шкуре. По спине пробежала крупная дрожь — уже не от ужаса, а от осознания. Он был свободен. По-настоящему свободен. Но вместо ликования его охватила новая, леденящая догадка: если он здесь, в таком виде, и привязан… значит Уилл и остальные его поймали и связали. Логично. Что ж, он не мог их винить. В их глазах он, даже и совершив тот поступок, навсегда останется Векной — монстром, убивавшим их друзей, терзавшим их город. Доверять ему было бы безумием. Эта мысль не вызвала в нём ни злости, ни обиды — лишь горькую, усталую горечь, которая осела на дне желудка холодным камнем. В его голове возникла идея проверить наличие своих сил. Они тут? Глупый вопрос, конечно они при нём. Он чувствовал их — не так, как раньше, не как бушующую, всепоглощающую бурю, а как тихий, но неистребимый гул где-то в самом затылке. Они слегка бурлили там, отзываясь на его панику знакомым, дразнящим спокойным, умиротворяющим покалыванием. Ему стоило лишь захотеть — и грубые верёвки лопнули бы, как гнилые нитки. Ржавые штыри вырвались бы из стены с сухим треском. Он был бы свободен за секунду. Но… он замер, внутренне содрогнувшись. Это было бы слишком просто. Слишком по-старому. Использовать силу, чтобы решить свою проблему, не считаясь ни с чем. Обмануть, сломать, сбежать. Низко. Нечестно. Снова прибегнуть к тому, что делало из него монстра, пусть даже ради собственного спасения. Это было бы предательством — и того крошечного проблеска надежды, что теплился в нём, и их, его тюремщиков, которые, пусть из страха и ненависти, всё же оставили его в живых. Генри медленно выдохнул, разжимая челюсти. Нет. Он не станет этого делать. Не сейчас. Он заслужил эти плуты. Этот холоднющий пол. Закрыв глаза, он позволил голове бессильно откинуться назад, на холодную бетонную стену, и приготовился ждать.

***

В то же самое время: Комната за дверью была маленькой и душной — пахла пылью, старой краской и напряжением, которое висело в воздухе гуще тумана. Ну что еще можно хотеть от здания военных, которые покинули его, считая разбомбленным в пух и прах.  Уилл стоял, прислонившись к холодной стене, и чувствовал, как дрожат его собственные руки. Он сжал их в кулаки, спрятав в карманы. Перед ним, заполняя собой почти всё свободное пространство, стояли взрослые. Хоппер, массивный и неумолимый, как скала, с непрочитаемым выражением на лице. Джойс, её взгляд метался между дверью, за которой был их пленник, и лицом сына, полный материнской тревоги. Эл. Она стояла чуть позади, обхватив себя за локти, её глаза были огромными и пустыми — в них читался шок, усталость и глубокая, не заживающая рана. Смотреть на неё Уиллу было больнее всего. Остальным участникам операции не разрешалось сюда заходить, все же они и так рискуют, привязывая Векну Генри простыми веревками. — Ты уверен в этом, Уилл? — голос Хоппера звучал не как вопрос, а как низкое предупреждение. — На все сто? Потому что если за той дверью он просто притворяется… — Он не притворяется! — вырвалось у Уилла громче, чем он планировал. Он сделал шаг вперёд, отрываясь от стены. — Я был в его голове. В самом конце. Вы же видели, что он сделал! Он отпустил всех. Он сражался с ним изнутри. Он… — Уилл запнулся, подбирая слова, которые могли бы пробить броню недоверия. — Он просил меня прикончить его. Чтобы это остановить. Джойс с искренней жалостью на него посмотрела. Эл не пошевелилась, только её взгляд наконец сфокусировался на Уилле. От этого Байерсу стало не по себе, он почувствовал себя сумасшедшим. — Любой мог попросить об этом в последнюю секунду, когда всё летит к чертям, — мрачно процедил Хоппер, но в его глазах мелькнуло что-то сложное. Он тоже видел тот последний взрыв, ту борьбу. — Нет! — Уилл настаивал. Его собственные воспоминания о том моменте были яркими и болезненными: не просто голос Векны, а два голоса, боровшихся друг с другом. Один — полный ненависти и власти. Другой — отчаянный, хриплый, полный такой муки, что от неё сжималось сердце.  — Это было не так. Он… он очнулся. И первое, что он сделал, так это попытался помочь. А потом… он испугался. Испугался, что снова его впустит… впустит контролировать его. И предпочёл умереть и помочь нам. Он посмотрел прямо на Эл, умоляя понять. — Он чувствует всё, Эл. Все то, что сделал и боль, которую причинил. Он… он не хочет быть этим. Быть Векной. Я знаю… он сожалеет, — последнюю фразу Уилл сказал испуганно, на грани с ужасом, от осознания, каким выглядит в глазах друзей. — Он ждет удобного момента, чтобы вонзить нам нож в спину, когда мы повернёмся, — процедила она, отворачиваясь. — Не дай ему себя обмануть. Слова Эл повисли в воздухе. Уилл застыл. Его собственная уверенность, казавшаяся такой правильной секунду назад, дала трещину и поползла, как стекло от удара. Почему? Чёрт возьми, почему он так яростно вступается за него? Он посмотрел на лица вокруг. Джойс, мама. В её взгляде не было злобы, только бесконечная, выматывающая усталость и страх — за него, за всех. Она не осуждала. Она просто боялась, что сын снова окажется в ловушке. Он сглотнул и перевел взгляд на Хоппера. В нём кипела тихая, сдержанная ярость. Это была не просто злость на монстра, а яростная, личная ненависть человека, чью жизнь, его дочь, его покой — всё — разрушили в щепки. Его недоверие было прямым, честным и на сто процентов оправданным. После всего, что натворил Векна, Хоппер имел полное право застрелить его на месте и даже не моргнуть. Их позиции были понятны. Логичны.  Правильны. А его, Уилла?.. — Уилл, детка… — Джойс тут же преодолела расстояния разделявшие их и загребла его в объятия.  — Он не просит ничего. Вообще ничего. Он просто… сдался, — пробормотал он в плечо матери. — Я это чувствовал. И сейчас… сейчас там, за дверью, нет Векны. Там просто Генри. И он связан. И он напуган. И… — он сглотнул, — ...и он, наверное, думает, что мы его сейчас убьём. И считает, что мы имеем на это право.  — И... — на грани слез проговорил Уилл и тут же почувствовал, как Джойс сжала его сильней в объятиях. Её тепло, знакомый запах стирального порошка и кофе. — И... я не знаю, надо ему доверять или нет. Боже, я так запутался во всём этом. Я боюсь снова угодить в его ловушку. Боюсь, что это оно... что Векна всё ещё где-то там, притворяется. Джойс отстранилась ровно настолько, чтобы посмотреть ему в лицо. В её глазах не было осуждения, только острая, режущая боль — боль матери, которая видит, как её ребёнок мучается. — Я понимаю, — прошептала она, проводя рукой по его щеке. — Но послушай меня, Уилл. Мы не позволим ему снова забрать тебя. Ни он, ни Векна. Мы все здесь. Мы вместе. Она посмотрела на Хоппера, ища поддержки, но тот молчал, его тяжелый взгляд был прикован к двери. Его молчание было красноречивее любых слов — он слушал. Взвешивал. Тогда заговорила Эл. Она не обернулась, её голос донёсся со стороны стены, приглушённый и холодный, как камень. — Он всегда притворялся, — сказала она. — С самого начала. Он притворялся добрым. Притворялся, что хочет помочь. Пока не показал своё настоящее лицо, — наконец она повернулась. На её лице не было ни страха, ни слёз. Только пустота, более страшная, чем любая ярость. — Почему теперь должно быть иначе? Её вопрос повис в воздухе, не требующий ответа, а констатирующий жёсткую, уродливую правду, с которой они все жили. Уилл отстранился от матери и посмотрел на нее. — Потому что он сосуд, точно такой же, как и я. И поверь, благодоря той связи, что он создал, я понимаю его… так же как и он понимает меня, так же как и он, я вижу его страхи. И сейчас он напуган, очень напуган.  Уилл отстранился от матери и посмотрел на Эл. В его глазах уже не было слез, только странная, почти болезненная ясность, от того, что она не хочет понять его. — Потому что он был сосудом. Точь-в-точь таким же, как и я, — голос его звучал тихо, но в тишине подвала каждое слово падало со звоном. — И поверь, благодаря той связи, что он создал... я понимаю его. Так же, как и он понимает меня. Так же, как он, я вижу его страхи. И сейчас он напуган, очень напуган. Тишина после этих слов длилась несколько тяжёлых секунд. Даже капающая где-то вода затихла. — Хватит. Все взгляды обратились к Хопперу. Он выпрямился во весь свой рост, отрываясь от стены. Лицо его было словно высечено из камня — все внутренние противоречия, казалось, были выжжены дотла, оставив только твёрдую, тяжёлую решимость. — Мы здесь не для того, чтобы решать, кто из вас прав. Вы оба правы, — его голос был низким и не терпящим возражений, впрочем как и всегда. — Эл права, что доверять нельзя. Уилл прав, что там может быть что-то, что нам нужно увидеть. И я прав, — он посмотрел на каждого по очереди, — когда говорю, что сидеть и гадать бесполезно. Он достал из кармана связку ключей, тяжёлую и увесистую. — Я иду туда. Один. Не для разговоров по душам. Для того, чтобы посмотреть в глаза и понять одно: он всё ещё угроза или нет. Всё остальное — позже. Джим бросил последний взгляд на Эл, полный немого приказа остаться, на Джойс — с невысказанной просьбой быть начеку, и на Уилла, нечитаемый и который тот не смог разобрать. Затем он развернулся, подошёл к двери в кладовку, вставил ключ в замок с громким, решительным щелчком и толкнул дверь. Дверь со скрипом открылась, впустив в коридор полосу тусклого света и запах сырости. Хоппер шагнул за порог и исчез из вида, прикрыв дверь за собой, но не заперев её на ключ. Последнее, что они услышали перед тем, как дверь захлопнулась, — это его тяжёлые, уверенные шаги по бетонному полу внутри.

***

Шаги, которые он слышал в коридоре, остановились прямо за дверью. Сердце Генри, которое только начало успокаиваться, снова заколотилось с бешеной силой, заглушая все другие звуки. Гул в затылке участился, будто разбуженный угрозой. Щелчок ключа в замке прозвучал как выстрел. Генри инстинктивно вжался в стену, насколько позволяли путы, пытаясь стать меньше, невидимым. Если до этого ему казалось, что в комнате ярко, то сейчас стало просто ослепительно, если есть такое слово. Он невольно зажмурился на миг. В проёме возникла фигура. Огромная, перекрывающая свет, знакомая до боли. Не ребёнок, не подросток. Джим Хоппер. И от одного его вида по телу Генри пробежала волна страха — того самого, что он когда-то внушал другим. Это глупо, пытался он себе внушить. Зачем ему боятся Хоппса, они учились в одной школе и он смутно его помнил. Да и силы все еще при нем, и чисто логически, он может дать отпор. Но совесть не давала ему и задуматься об отпоре, даже если бы Джим сейчас и нападет на него, он ничего не сделает ему в ответ.  Заслужил. Он попытался сделать вдох, но воздух застрял в горле. Генри ждал многого: криков, ударов, холодного дула пистолета у виска. Он мысленно уже смирился с этим, приготовился. Это было бы логично. Справедливо. Но Хоппер не кричал. Он не доставал оружия. Он просто вошёл, и дверь прикрылась за ним с громким стуком, оставив их один на один в сыром полумраке. Шум снаружи — приглушённые голоса, шаги — исчезли,  будто их и не было. Остались только они двое, тяжёлое дыхание Генри и молчаливый, неумолимый взгляд Хоппера, который изучал его с ног до головы. Этот взгляд скользнул по верёвкам на его ногах, по неестественно вывернутым рукам, задержался на лице — и Генри почувствовал себя голым, разобранным на части, как жук под лупой. В нём не было злорадства. Не было и ненависти, которую Генри ожидал. Была холодная оценка угрозы. Генри не выдержал и опустил глаза. Стыд вспыхнул в груди жгучим пламенем, в тысячу раз болезненнее любого страха. Он видел себя со стороны — жалкое, связанное существо, дрожащее в углу. И он видел, как это же самое видит Хоппер — человек, чью жизнь он разрушил, чью дочь сделал целью. Это было невыносимо. Это было хуже любой телесной пытки. Он ждал слов. Вопросов. Обвинений. Что-нибудь. Но Хоппер молчал. И это молчание было хуже любых слов. Оно давило, заставляло барахтаться в собственной вине, вытаскивало на поверхность всё, что Генри пытался запереть в самом тёмном уголке того, что осталось от его души. Он попытался снова поднять глаза, чтобы встретить взгляд Хоппера, но не смог. Вместо этого его зрение зацепилось за грубые, потрёпанные сапоги шерифа, стоявшие в полуметре от него. На носке одного из них была запёкшаяся грязь, похожая на ржавчину. Или на кровь. Его кровь? Чья-то ещё? По его вине?  Мысли путались, цепляясь за нелепые детали, лишь бы не думать о главном. Тишину наконец нарушил не голос, а движение. Хоппер медленно, не сводя с него глаз, присел на корточки. Он не опускался до уровня Генри, нет — он оставался выше, доминируя, но теперь их лица оказались гораздо ближе. Генри почувствовал запах — табака, пота, металла и чего-то неуловимого, тёплого и человеческого, что заставило его внутренне содрогнуться. Он снова отчаянно попытался отвести взгляд, но не мог — внушительное присутствие Хоппера было сильнее. И вот тогда Хоппер заговорил. Его голос был тихим, почти бытовым, но от этого каждое слово врезалось в сознание острее крика. — Ну что, Крил, — произнёс он без предисловий. — Говорят, ты теперь на нашей стороне. Говорят, тебе плохо. Говорят, ты хочешь помочь. Он сделал паузу, давая словам повиснуть в воздухе. От этого Генри невольно поежился, ожидая продолжения. — Мне насрать на то, что говорят, — голос оставался ровным, но в нём появилась стальная жила. — Мне есть что сказать. И ты будешь слушать. Понял? Генри кивнул. Это было крошечное, почти незаметное движение — больше судорога, чем жест согласия. Горло сжалось так, что любая попытка что-то выговорить закончилась бы лишь хрипом. Понял. Он всё понял. У него не было права голоса. Ни на что. Он заставил себя встретиться с глазами Хоппера, тот смотрел на него в упор, буквально привинчивая к полу, но Крил упрямо выдержал взгляд, впитывая все отрицательное в нем.  Хоппер наблюдал за ним ещё секунду, будто проверяя искренность этого кивка, а затем продолжил, не повышая тона, но каждое слово било с весом гантели. — Ты сломал много жизней. Ты ломал мою жизнь много раз. Ты забрал людей, которых я любил. Ты влез в мой дом, в мою голову, в воспоминания о моей дочери. — В его глазах, наконец, вспыхнуло то самое, что Генри ждал с самого начала: чистая, неразведённая ненависть. Но она была холодной, сконцентрированной, как лазер. — Из-за тебя я провёл годы в аду, который даже тебе не снился. И сейчас, глядя на тебя, я хочу тебе врезать. Он наклонился чуть ближе. Генри почувствовал, как по спине пробежал ледяной пот. Он был готов к обещанному удару. Сжал челюсти, ожидая вспышки боли. Всё его тело напряглось, но не для сопротивления — а как животное, готовое принять смертельный укус. Давай же. Сделай это. Будет справедливо. — А еще ты меня бесишь ещё больше, — прошипел Джим с ненавистью. — Потому что если бы ты хоть сейчас сидел тут и орал, пытался меня достать, врал, изворачивался — я бы знал, что делать. Я бы без колебаний стёр тебя в порошок. А ты… ты просто сидишь. Его сжатый кулак, который Генри уже мысленно ощущал на своей скуле, не двинулся с места. Вместо этого Хоппер резко выпрямился, отступая на шаг, будто отдернув руку от огня. На его лице боролись ярость, отвращение и что-то ещё — странное, почти раздражённое разочарование.   — Ты даже драться не собираешься, — констатировал он, и в его голосе впервые прозвучало что-то, кроме ненависти. Что-то вроде презрительного недоумения. — Ты блядь просто сложил лапки и ждешь, пока тебя прихлопнут. Он отвернулся, прошёлся короткими шагами по тесной комнате, снова повернулся к Генри. Его огромная фигура казалась ещё больше от бессильной злобы.  — И знаешь что? Это — самое отвратительное и жалкое, что я в тебе видел. Потому что это лишает меня даже… даже удовлетворения. Понимаешь? Я ждал этого момента. Ждал, чтобы встретиться с тем, кто всё это устроил. Чтобы дать сдачи. А ты… ты даже не даёшь мне этого. Ты просто висишь на верёвке и смотришь на меня своими большими понимающими блядь глазами. Генри хранил молчание, терпеливо выслушивая все. Но каждое слово, каждый шаг Джима, причинял ему неимоверную боль, которую он не показывал. Хоппер тяжело дышал. Казалось, он сейчас взорвётся. Но вместо удара он внезапно спросил, и вопрос прозвучал резко, почти по-деловому: — Зачем ты тогда помог им? Зачем отпустил детей? Зачем кричал Уиллу, чтобы он тебя прикончил? Если ты такой сломленный, почему не дал Векне просто добить всех и покончить с этим? Вопрос Хоппера повис в воздухе, острый и требовательный. Он ждал объяснений. Оправданий. Хоть какого-то звука, за который можно было бы зацепиться. Но Генри не дал ему ничего. Он не открыл рта. Вместо этого его взгляд, до этого пустой и устремлённый в пол, медленно поднялся и встретился с взглядом Хоппера. И в этих глазах не было слов. Не было готовых ответов. Была лишь ужасающе ясная буря эмоций.  Хоппер увидел в них не раскаяние, которое можно было бы выговорить, а целый вихрь немых образов: отчаяние, принятие, трезвость ума. Но было там и нечто ещё. Что-то, от чего у Хоппера, привыкшего читать в глазах преступников ложь, страх или злость, на мгновение перехватило дыхание. Это была ненависть. Не к кому то, а к самому себе. Не театральная, не показная. А настоящая, холодная, бездонная пустота, в которой тонули все смыслы. Именно это и обожгло Хоппера сильнее всего. Ненавидеть можно того, кто существует. Можно биться с тем, кто сопротивляется. А что делать с тем, кто… ругает сам себя? Кто является не врагом, а живым памятником собственному уничтожению? Кулак Хоппера, сжатый до хруста в костяшках, разжался. Ярость, требовавшая немедленной разрядки в действии, вдруг натолкнулась на эту пустоту и… потеряла смысл. Ярость не исчезла — она осталась, гулом в висках, тяжестью в груди. Но теперь она была направлена не только на этого связанного человека перед ним.  Боже, Уилл был прав. — Чёрт возьми, — хрипло выругался Хоппер, отворачиваясь и проводя рукой по лицу. Он чувствовал себя дураком. Он пришёл для разговора силой, для выяснения, для угроз — а получил в ответ молчаливое принятие.  Он снова посмотрел на Генри. На его дрожащие от напряжения и холода руки. На след слёз, высохших на щеке. И до одури ясные огромные голубые глаза, которые не отрываясь смотрели на него, ожидая всего самого плохого. И внезапно, с отчётливостью, от которой похолодело внутри, Хоппер понял. Он понял, почему Уилл так настаивал. Это не было прощением. Это было узнаванием. Уилл, побывавший сосудом, видел в этих глазах то же самое, что когда-то было в его собственных. И теперь и Хоппс это видел. Он сделал шаг назад. Его гнев не угас, но превратился во что-то более холодное и сложное. Он резко обернулся к стене, словно раздумывая над чем-то.  Генри лишь наблюдал за этой безмолвной борьбой. Вскоре Джим выругавшись себе под нос, достал из кармана что то маленькое и подошел к нему вплотную. Только тогда Крил понял, что в его руках был нож.  Генри замер. Весь его мир сузился до стального блеска лезвия, холодного и безжалостного. Вот оно, пронеслось в голове со странным облегчением. Конец. Справедливый конец. Он не отпрянул. Не зажмурился. Только остановил дыхание, готовясь принять лезвие — в сердце, в горло, куда угодно. И непроизвольно вжал голову в плечи. Но удара не последовало. Вместо этого Хоппер молча, резкими, точными движениями, вонзил нож не в тело Генри, а в грубую веревку над его правым запястьем. Лезвие с хрустом разрезало волокна, и одна рука, онемевшая и лишенная чувствительности, тяжело рухнула вниз, ударившись о бедро. Дикая, пронзительная боль пронзила плечо — кровь снова хлынула в онемевшие сосуды, и Генри не сдержал тихого, сдавленного стона. Хоппер не обращал на это внимания. Он перешел ко второму запястью, и замер на секунду, словно всматриваясь во что-то, но Генри был занят мыслями о том, какого фига он делает и почему он все еще живой. Перепилив веревку там, Хоппс наклонился, чтобы освободить скрученные ноги. Каждое движение было быстрым, эффективным и совершенно лишенным какой-либо осторожности или сострадания. Он не смотрел Генри в глаза. Он просто выполнял работу — как будто рубил дрова или чинил сломанный забор. Когда последняя веревка отпала, Генри наконец смог опустить затекшую руку и тут же почувствовал волну облегчения. Тело гудело от боли, от прилива крови, от шока неожиданного освобождения. Хоппер отступил на шаг, вытер лезвие ножа о штанину и спрятал его обратно в карман. Он смотрел на Генри, все еще сидящего на полу, его взгляд стал нечитаемым. — Встань, — бросил он сухо, голос снова стал жестким и командным. — Ты здесь не для того, чтобы сидеть.