Не смотри на меня так

Он проснулся не потому, что выспался, а потому что кто-то смеялся слишком громко.

Голова гудела. Во рту — вкус вчерашнего алкоголя и сигарет. На полу валялись чужие кроссовки, его куртка и чья-то розовая блузка, которую он точно не покупал и не помнил, как она здесь оказалась. Окно было приоткрыто — ночной воздух ещё держался в комнате, смешанный с запахом джин-тоника, парфюма и пота.       Ему было хорошо. Возможно, слишком хорошо. Потихоньку он попытался собрать себя по кусочкам.       "Где моя футболка?", — он повернул голову. Рядом, уткнувшись лицом в подушку, спала Настя. Волосы разметались по простыне, под глазами — следы размазанной туши. Вчера она смеялась громче всех, танцевала на столе и называла его катастрофой с красивыми глазами. Он смотрел на неё без нежности и без злости — с пустым спокойствием человека, который всё важное прожил ещё ночью.       Настя что-то пробормотала во сне и перевернулась на другой бок. Он тихо встал, нашёл футболку под стулом и натянул её через голову.       Телефон мигал уведомлениями, но он не спешил смотреть. Мир мог подождать. Глеб всегда жил так, будто время — не его проблема.       Он помнил, что вчера была вечеринка. Потом ещё одна. Потом бар. Потом чья-то квартира. Потом такси. Потом снова смех, руки, губы, чужие слова, которые ничего не значили. Он пил быстро, курил часто, целовался так, будто хотел ее губами стереть собственное имя. Девчонки тянулись к нему — не потому, что он был безумно красив, хотя это тоже, а потому что от него пахло дерзостью и деньгами.       Сыном самого крупного бизнесмена в городе быть удобно. Можно падать — тебя всегда поднимут. Можно разбивать всё вокруг — тебе купят новую жизнь.       Он сел, потёр лицо ладонями и наконец посмотрел на телефон. Пропущенные вызовы. Много. Отец.       Он усмехнулся.       — Ну конечно, — пробормотал он и поднялся.       Дом встретил его тишиной. Слишком правильной, слишком чистой. Такой тишиной, в которой даже шаги звучат как признание вины. Он прошёл на кухню, налил себе воды, отрезал дольку лимона, выдавил сок в стакан и выпил залпом. Руки слегка дрожали от похмелья.       Отец стоял у двери.       — Глеб, ты знаешь, который час? — спросил он спокойно.       Глеб лениво посмотрел на часы и усмехнулся.       — Судя по твоему лицу — пить боржоми уже поздно, — ответил он и опёрся плечом о косяк. — Расслабься, фазер.       Отец медленно подошёл ближе. Высокий, собранный, в рубашке без единой складки. Лицо каменное. Глаза холодные.       — Тебе восемнадцать, — сказал он. — И ты считаешь, что это даёт тебе право вести себя как подзаборный пацан?       Глеб усмехнулся.       — Это мой год. Я же говорил.       Он не успел договорить.       Удар настиг его быстро. Не в лицо — в корпус. Резко, точно, привычно. Воздух выбило из лёгких, он согнулся, но устоял. Стиснул зубы, но не застонал. Никогда не стонал.       — Не улыбайся мне так, — тихо сказал отец. — Я тебя предупреждал. Ты перешёл все границы.       Глеб выпрямился, дыша через боль, и поднял взгляд.       — Ты меня любишь, пап, или владеешь мной? — спросил он хрипло.       Отец смотрел долго.       — Я не потерплю, чтобы ты разрушил всё, что я строил, — ответил он. — Ни моё имя. Ни себя.       Он повернулся и нажал кнопку на телефоне.       — Ты уезжаешь.       — Куда, фазер? — усмехнулся Глеб, всё ещё держась за бок. — В ад? Какая там температура? Мне стоит прихватить купальник?       — Почти, — сказал отец. — Закрытый пансион. Школа в лесу. Ты уезжаешь сегодня же. Виктор тебя отвезёт, он уже на входе.       Эти слова оказались больнее обычных ударов.       — Ты же шутишь? Ты не можешь так со мной поступить.       — Собирай вещи.       Глеб рассмеялся. Громко. Нервно.       — Ты не можешь запереть меня. Мне восемнадцать.       — Могу, — спокойно ответил отец. — И я уже это делаю.       Машина выехала за город ближе к вечеру. Чем дальше они ехали, тем хуже ловила связь. «Это пиздец», — гласило последнее отправленное сообщение в телеграме лучшему другу Паше.       Дорога тянулась сквозь лес, и в какой-то момент Глебу стало не по себе — не от страха, а от ощущения, что он выпадает из собственной жизни.       Высокие ворота. Каменные стены. Никаких вывесок, нет названия — только странный герб над входом и охрана. Ну вот он — мой пансион.       Он вышел из машины, огляделся и улыбнулся.       — Ну что, папаня, — сказал он сам себе. — Посмотрим, кто кого.       Ворота закрылись за ним с глухим звуком, и впервые за долгое время внутри стало по-настоящему тихо.