Мой последний новый год.

Смысл исчез из моей жизни тихо и постепенно, как вода сквозь пальцы. Он вытекал с каждым днем, с каждым новым ударом. Моя жизнь казалась мне бессмысленной, никчемной, как сломанная игрушка, которую все перестали замечать. А мир вокруг только подтверждал это ощущение. Насмешки ровесников не были просто детской жестокостью. Это была методичная, ежедневная пытка. Их слова — колючие и точные — впивались в самое уязвимое. Взгляды, полные презрения, когда я проходил по школьному коридору. Шепотки за спиной, которые обрывались гробовым молчанием, когда я поворачивался. Упреки взрослых звучали как финальный приговор: «Да что из тебя вырастет?», «Посмотри на других!», «Ты — наше разочарование». Их раздражение висело в воздухе нашего дома тяжелым, удушающим запахом затхлости и несбывшихся надежд. Я жил на американских горках собственных эмоций. Сегодня — леденящее онемение, когда не чувствуешь вообще ничего, будто душа заполнена ватой. Завтра — дикая, неконтролируемая буря гнева и обиды, которая крушила все внутри, но не находила выхода наружу. Потом — приступы тоски такой густой и черной, что казалось, вот-вот задохнешься. И нигде, абсолютно ни в одном уголке этого мира, я не чувствовал ни тепла, ни поддержки. Дом был не убежищем, а продолжением поля боя. Пока не появился он. Мой друг Эллиот. Его глаза были зеркалом моих — в них жила та же тихая паника, то же недоумение перед миром, который почему-то враждебен. У него была похожая ситуация: отец-пьяница, вечно уставшая и срывающаяся мать, клеймо «странного» в классе. Мы не дружили против всех — мы выживали вместе. Нашли свой крошечный островок: заброшенную стройку на окраине, где делились единственной пачкой чипсов, молча смотрели на закат и говорили шепотом о самом важном. О страхах. О бессильной ярости. О том, как все это ненавидим. Мы были двумя одинокими кораблями в шторме, которые нашли друг друга и шли в кильватере, лишь бы видеть огонек на мачте. «Держись, брат», — это было нашим паролем, мантрой, заменой всех теплых слов, которых мы не умели говорить. Он не выдержал. Первое сентября. День, который должен был пахнуть новой школьной формой и надеждой. Для меня он навсегда будет пахнуть пыльцой увядающих осенних цветов и холодом металла. Он повесился в сарае за своим домом, на старой собачьей цепи. Не оставил записки. Только пустое пространство, в котором раньше был человек, который понимал. Тогда во мне что-то сломалось с глухим, отчетливым хрустом. Случилась паническая атака — но это слово слишком стерильное для того ада. Мир сузился до размеров игольного ушка. Воздух превратился в воду, я захлебывался, пытаясь вдохнуть. Грудь сдавило стальным обручем, сердце колотилось, выпрыгивая из горла. А в ушах стоял один звук — оглушительный, пронзительный звон пустоты. Я не помню, как, судорожно хватая ртом эту ватную атмосферу, я схватил первое, что попалось под руку — кусок разбитого зеркала. Острая, холодная грань впивалась в кожу предплечья, и с каждой новой линией боли этот жуткий, всесокрушающий визг внутри меня чуть затихал. Кровь была не трагедией, а доказательством — доказательством, что я еще что-то чувствую, что я еще жив, хоть и разбит вдребезги. Теперь десятки тонких, белых шрамов на моем левом предплечье — как топографическая карта того дня, того ужаса. Молчаливое напоминание. И в этот момент, стиснув зубы от боли, заливаясь слезами от потери и невыносимости бытия, я, идиот, все еще ждал. Ждал хоть каплю сочувствия. Взгляда, полного понимания, а не ужаса. Слова «мне жаль». Ждал, что смерть моего единственного друга, наконец, проломит эту ледяную стену равнодушия вокруг меня. Я был готов даже к жалости. Но мир ответил мне смехом. Они смеялись. В школе, в коридорах, шептались, указывая на меня пальцами. «Слышал, его психодруг в петлю полез? Нормальный способ учебный год начать! Ха-ха!» Они смеялись над его смертью. Превратили нашу общую боль, его последний отчаянный шаг, в пошлый анекдот для разрядки. Какие же уроды. А потом я увидел этот смех в глазах даже своих родителей. Мама, узнав о причине моих порезов, скривила губы: «Опять ты драму разводишь из-за какого-то чокнутого. И набезобразил себя, как последний дегенерат». Отец лишь фыркнул, глядя в газету: «Слабак. Нечего было с такими водиться». Ни объятия. Ни вопроса «сынок, как ты?». Ни намека на то, что моя боль имеет право на существование. Только ледяное, уничижительное пренебрежение.

***

Стоя на грани пустоты, на холодном бетонном парапете крыши многоэтажке, я вспоминаю всё это. Каждый момент, каждый взгляд, каждое слово. Они сплетаются воедино, в тяжелый, давящий на плечи ком. Ветер на высоте не ласкает — он бьет, резкий и ледяной, завывая в ушах старую, надоевшую песню одиночества. 23:58. 31 декабря. Внизу, далеко-далеко подо мной, город готовится к чуду. Мириады огоньков, гирлянды, что кажутся отсюда бусинами на нитке. Глухой, приглушенный ветром гул ожидания. Там, в этих теплых квадратиках окон, накрывают столы, разливают шампанское, обнимаются. Там верят, что с последним ударом курантов можно начать с чистого листа. Ирония щемящая и горькая, как дым. Я стоял на этом пороге много раз, но сегодня — последний. Хороший будет праздник у них. Уверен. И всем будет похуй. На мою смерть. На вспышку в ночи, короткий крик, заглушаемый салютом. На утро, на лужицу, которую аккуратно омоют из шланга, чтобы не портить новый год прохожим. На мою могилу, если ее вообще будут устраивать, будут плевать так же, как плевали на его — заброшенный холмик на дальнем краю кладбища, куда даже вороны не залетают. Мы были невидимы при жизни. Станем неудобной мелочью после смерти. Ровно в 00:00. С первым ударом, возвещающим призрак всеобщего счастья, я сделаю шаг. Не прыжок в отчаянии, а шаг. Шаг навстречу тишине. Может, на небесах я встречу его. Эллиота. Моего лучшего друга, с такими же потухшими глазами и улыбкой, которая никогда не добиралась до них. И снова мы будем вместе. Не на холодной стройке, глотая слезы, а где-то там, где нет ни времени, ни боли. Там не будет насмешек, вздохов разочарования, ледяного презрения. Только тишина. Настоящая, не пустая, а наполненная покоем. И в этой тишине — только мы. Только мы двое, понявшие друг друга без единого слова. И больше — никого. 23:59. Ветер свистит в ушах, вытягивая последние вопросы. «Эллиот… почему весь мир — против нас?» — шепчу я в темноту, зная, что ответа не будет. «Разве мы в чем-то виноваты? Мы никогда не делали ничего плохого. Мы просто были другими. Молчаливее. Чувствительнее. Мы просто хотели, чтобы нас оставили в покое или… или хотя бы взглянули без гримасы отвращения. Но всегда, во всех бедах, винили нас. Во всем, что шло не так, искали наше лицо. Мы были удобными козлами отпущения для всех: для родителей, для класса, для целого мира, которому мы были неудобны». Хах. Горький, сухой звук, который тут же уносит ветер. «А после того, как не станет и меня… кого будут винить?» Трупы? Пустые стулья в классе? Собственное отражение в зеркале? Зная их… так и будет. Они просто найдут нового мальчика с потухшим взглядом. Цепочка не прервется. Машина равнодушия работает без сбоев. Я смотрю на часы телефона. Секунды тают, как льдинки на горячей коже. «Ну что же, Элли… Надеюсь встретить тебя там. Надеюсь, ты меня узнаешь». 00:00. Раздается первый, оглушительный, давящий удар курантов. Он разрывает ночь, знаменуя начало всеобщего ликования. Салюты шипят и взрываются в небе разноцветным радужным дерьмом. Я делаю шаг вперед. Больше нет бетона под ногами. Только воздух. Холодный, плотный, сопротивляющийся. И ветер. Он уже не бьет — он обволакивает, несет, ревет в ушах теперь не песней, а гимном освобождения. Он дует мне в лицо, заставляя глаза слезиться, смывая с ресниц последнюю горечь. Мир превращается в калейдоскоп света, скорости и темноты. Улица летит навстречу, но не пугающе, а… неизбежно. Как объятия после долгой разлуки. И мне не страшно. Нет. Страх остался там, наверху, на краю, вместе со всем тем, что я покидаю. Вместе с насмешками, с пустотой, с ледяными взглядами, с чувством, что я — ошибка, пятно, которое нужно стереть. Падая, я наконец-то чувствую себя хорошо. Не онемевшим. Не отчаявшимся. А — хорошо. Спокойно. Цельно. Впервые за много-много лет я не борюсь. Не пытаюсь вдохнуть, когда воздуха нет. Не пытаюсь улыбнуться, когда внутри все разрывается. Я просто лечу. Навстречу своему финалу, который больше похож на тихую гавань, чем на крушение. Это не падение. Это — приземление. Наконец-то этот ад кончится. И в последнее мгновение, перед тем как яркий свет фонарей и темнота асфальта сольются в одно, на губах у меня появляется что-то, чего не было годами. Не улыбка. Не гримаса. А просто... расслабление. Как у человека, который, наконец, скинул неподъемный груз, давивший на плечи всю его недолгую, бесконечно тяжелую жизнь. Последняя мысль тиха и ясна, как капля в океане покоя, что вот-вот поглотит меня целиком: «Жди меня, Элли. Я иду».

Кровь растекалась по снегу. Тёмно-алая, почти чёрная в свете уличного фонаря. Она медленно расползалась, впитываясь в кристаллики, заполняя неровности. Тонкая, извилистая река на белом фоне. И уже было тихо. Совершенно тихо. Я уже не дышал.