Венчанные Тьмой / Crowned by Darkness

Ночной Новый Орлеан мелькал за окном — огни сквозь дубы, тёплый воздух, музыка откуда-то из-за домов. Чёрный Mercedes шёл ровно, бесшумно. Элайджа вёл молча, обе руки на руле. Елена смотрела перед собой. Она чувствовала его — не мысли, не эмоции, а состояние. Собранность, контроль и что-то под ним, глубже, чему не было слова. Как тёмная вода, в которую не видно дна, но знаешь — оно далеко. Он не спрашивал, готова ли она. Она не говорила, что готова. Тишина была удобной — привычной, не пустой. Но Елена первая не выдержала. — Расскажи мне про Маргарит. Элайджа не повернулся. Но что-то в его лице сместилось — не улыбка, скорее тень воспоминания. — Маргарит Левассёр. Ведьма. Глава ковена, который старше большинства вампиров в этом городе. — Пауза. — Она помнит Новый Орлеан, в котором ещё не было электричества, и управляет им примерно с той же эффективностью. — Ты её боишься? Он бросил на неё короткий взгляд. В нём было что-то — не обида, скорее развлечение. — Я её уважаю. Это другое. — Ты не ответил. — Я ответил достаточно. Елена усмехнулась — тихо, себе. За окном проплыл перекрёсток, два фонаря, пара на тротуаре. — А она знает, зачем мы приедем? — Маргарит знает всё, что происходит в её городе. — Элайджа помолчал. — Вопрос не в том, знает ли она. Вопрос в том, какой из ответов я ей дам. — А какой дашь? — Вежливый. — А настоящий? Он посмотрел на неё — на секунду дольше, чем позволяла дорога. — Настоящий она и так прочитает. В этом смысл хорошей ведьмы — ей не нужно говорить правду. Она её видит. Елена повернулась к окну. Фонари, дубы, тени. Внутри — что-то сжималось. Не страх. Но близко. — А как мне себя вести? — Как ты. Она подняла бровь. — Это совет или комплимент? — Наблюдение. — Его голос стал чуть тише. — Ты умеешь входить в комнату так, что люди начинают пересчитывать свои позиции. Не потому что ты опасна. А потому что тебя невозможно предсказать. Елена хотела ответить — что-то ироничное, лёгкое, чтобы не показать, как сильно эти слова её задели. Не задели — попали. Точно, глубоко, в то место, которое она прятала под ровной спиной и спокойным лицом: сомнение. Что она здесь делает. В этом городе, в этой машине, в этом платье, рядом с человеком, для которого столетия — единица измерения. Но не успела. Машина свернула на бульвар и мягко остановилась. За окном — белые колонны, потемневшие у основания. Глициния на перилах — сухая, отцветшая. В окнах горели свечи. Настоящие, не электрические — она почему-то отметила именно это. Щелчок замка. Дверь открылась — и в проёме Элайджа, с предложенной рукой. Елена вложила ладонь в его и вышла. Подол скользнул — винный шёлк разошёлся в разрезе, обнажив ногу до середины бедра, — и лёг обратно, когда она выпрямилась. Элайджа не опустил взгляд. Каблук ушёл в гравий — мелкий, неровный, живой под ногой. Она качнулась, пальцы сжались на его руке сильнее, чем нужно. Хруст под подошвой звучал неожиданно громко в воздухе, тяжёлом от жасмина и реки. Они пошли к дому. Гравий хрустел под каждым шагом — отчётливо, неизбежно. В этом доме слышат, как ты идёшь. Ещё до того, как дойдёшь. Ступени — камень под каблуками, тихий мерный стук. Он замедлился на полшага, согнул руку. Жест, который существовал задолго до неё. Она положила ладонь на его предплечье. Сердце билось чуть быстрее, чем нужно. У массивных двустворчатых дверей — двое. Неподвижные, с лицами, на которых не было ничего. Ни приветствия, ни угрозы. Пустота, отполированная до профессионализма. Элайджа не замедлил шага. Двери распахнулись — бесшумно, точно повинуясь не жесту, а самому факту его приближения. Елена ощутила этот миг кожей — как смену давления. Улица кончилась. Внутри пахло воском и цветами, и сотни свечей горели ровно, не колеблясь. Они вошли в зал — и всё стало другим. Свет упал иначе — жёлтый, от высоких канделябров, живой, мерцающий. Звук — музыка, смех, голоса — не навалился, а разомкнулся вокруг, как вода. И взгляды. Множество взглядов — с разных сторон, разной плотности, разной опасности. Пятьдесят вампиров и ведьм. И я. Странное чувство — не страх, не азарт. Что-то третье, чему она не знала названия. Как будто комната проверяла, имеет ли она право здесь находиться. И она ещё не знала ответа — но подбородок подняла раньше, чем решила. Навстречу им — из глубины зала, из-за группы гостей — двинулась женщина. Невысокая, прямая, в тёмно-синем платье до пола. Волосы — серебристо-пепельные, убранные назад. Лицо — из тех, на которых возраст не старит, а полирует: высокие скулы, тонкие губы, глаза тёмные и абсолютно спокойные. Она шла так, как ходят по собственному дому — не торопясь, зная, что подождут. Вот, значит, как выглядит женщина, которая управляет Новым Орлеаном. Невысокая. В тёмно-синем. С глазами, которые работают как рентген. — Элайджа, — сказала Маргарит. Голос низкий, мягкий, с лёгким креольским акцентом. — Ты не бываешь у меня так часто, чтобы я не заметила, когда ты всё-таки приходишь. — Её взгляд переместился на Елену — медленно, считывающе. Потом обратно на него. — Чем обязана? Простой вопрос. Вежливый. Но за ним — слишком точная интонация, слишком спокойный взгляд. Ведьма, которая держит ковен в Новом Орлеане, не задаёт вопросов, на которые не знает хотя бы половины ответа. — Маргарит. — Он чуть наклонил голову. Уважение — настоящее, не светское. — Рад тебя видеть. Я хотел представить тебе Елену лично. Мне показалось правильным, чтобы вы познакомились здесь, а не через слухи, которые некоторые так любят распространять. Красиво, подумала Елена. Правда, но не вся. И звучит как уважение, а не как оправдание. Надо запомнить, как он это делает. Маргарит слушала. Её лицо не изменилось — ни одна мышца. Но Елена почувствовала: ей понравилось. Не ответ. Форма. Маргарит чуть приподняла подбородок. Слухи. Слово повисло между ними — и Елена видела: Маргарит точно знала, о каких слухах речь. И кто их распространяет. Потом посмотрела на Елену — оценивающе, без тепла. Её глаза задержались на гранатовом кулоне — дольше, чем на лице. — А вы — та, о ком говорят, — сказала она. Не вопрос. — Зависит от того, что именно говорят, — ответила Елена. Ровно. Не улыбайся. Не объясняй. Стой и держи взгляд. Маргарит смотрела на неё ещё секунду. Потом — едва заметно — уголок губ дрогнул. — Красивый камень. Очень старый. — Он на своём месте, — сказал Элайджа. Негромко, спокойно, как человек, который констатирует факт, не допускающий обсуждения. Маргарит перевела взгляд на него. Между ними прошло что-то быстрое, невидимое — не слова, а понимание, старшее, чем этот вечер. Маргарит чуть сузила глаза. Элайджа чуть поднял подбородок. — Приятного вечера, — сказала Маргарит. — Обоим. Она развернулась и ушла. Елена выдохнула — коротко, незаметно, — но Элайджа заметил. Его пальцы свободной рукой коснулись её локтя — коротко, легко, как точка в конце предложения. Первый раунд. Жива. Они пошли дальше, и только сейчас — когда Маргарит ушла, когда адреналин чуть отпустил — до неё дошло. Он это просчитал. Всё. Руку на предплечье у входа. Шаг рядом, не впереди. Фразу про кулон — «на своём месте» — сказанную не ей, а Маргарит, но о ней. Он вошёл в этот зал так, чтобы ни у кого не осталось вопросов: она с ним. Не за ним, не при нём. С ним. И кто идёт против неё — идёт против Элайджи Майклсона. А что это значит, в этой комнате знали все. Некоторые — по опыту. И от этого внутри поднялась злость. Не на него — на себя. На то, как быстро тело привыкает к его присутствию. Как от одного его спокойствия становится легче дышать. Как она стоит тут — в его платье, с его кулоном на шее — и чувствует себя в безопасности. Ей хотелось ненавидеть это. Не получалось. Пусть смотрят. Пусть считают. Она здесь. И если это его мир — ладно. Она научится в нём ходить. Не потому что он привёл. А потому что решила остаться. Маргарит смотрела им вслед — через плечо, на полшага. Её взгляд — на руку Елены, всё ещё лежащую на его предплечье. Быстрый. Запоминающий. Зал раскрылся вокруг них. Высокие потолки из тёмного дерева, портреты в тяжёлых рамах, пианист в углу. Воздух — тяжёлый от жасмина и чего-то более древнего. Каждый взгляд — не прямой, а скользящий. Её изучали. Его руку на ней — фиксировали. Они прошли мимо группы у камина — трое мужчин, бокалы, разговор, оборвавшийся на полуслове. Элайджа кивнул одному — не останавливаясь. Его ладонь переместилась на её спину — на открытую кожу между лопатками. Тепло. Каждый палец. — Тот, справа, — едва слышно, не поворачивая головы. — Ришар. Запомни лицо. Не улыбайся ему. — Почему? — Он решит, что ты его боишься. — А если я улыбнусь, потому что мне смешно? Его пальцы на её спине чуть сжались — на секунду. Не предупреждение. Почти смех. — Тогда он решит, что ты опасна. Что, в общем, тоже правда. Елена посмотрела на Ришара — мельком, через зал. Старый, тяжёлый, с лицом, которое не менялось, вероятно, лет триста. Не улыбаться. Легко. Тут и не хочется. Они остановились у дальнего конца зала — столик с бокалами, широкое окно, вид на всю комнату. Рядом — выход в боковой коридор. Он выбрал эту точку, потому что отсюда видно всех — и потому что отсюда есть куда уйти. Элайджа не выбирал мест случайно. Он убрал руку с её спины. Место его ладони горело на коже. «На своём месте.» Фраза не отпускала. Элайджа сказал это Маргарит — про камень, спокойно, как само собой разумеющееся. Но Маргарит посмотрела на него так, будто он сказал что-то большее. И Елена видела — между ними прошло понимание, в которое её не пустили. Что это значит? Что значит — «на своём месте»? — Давно не ощущала к себе такого пристального внимания, — сказала она, глядя в зал. Элайджа поднял бокал с подноса. Протянул ей. — В этой комнате ты — единственная, кого никто не может прочитать. Это раздражает их больше, чем моё присутствие. — Сомневаюсь. — Не сомневайся. Меня они боятся. А тебя — не понимают. Второе опаснее. Елена приняла бокал. Сделала глоток. Вино — хорошее, тёмное, терпкое. Элайджа стоял рядом, бокал в руке, и его взгляд прошёл по залу. Потом наклонился — не близко, но достаточно, чтобы со стороны выглядело как что-то личное. Его губы — у её виска. Рука — мягко поправила прядь волос за ухо. Она почувствовала запах его одеколона — сандал, что-то тёмное, тёплое. Совершенно рабочий жест. Совершенно нерабочая реакция. И под этим жестом — его голос, тихий, ровный: — Дюваль. Дальнее окно. Серый костюм, бурбон. Антиквар. Знает всё, что лежит под этим городом, и продаёт только тем, кого выберет сам. Не смотри на него сразу. Пусть подойдёт. Он выпрямился. Со стороны — мужчина, который только что сказал своей спутнице что-то тёплое. Никто не слышал слов. Елена стиснула ножку бокала чуть крепче. Сделала глоток. Посмотрела в сторону дальнего окна — мельком. Невысокий, лет шестидесяти на вид. Седые виски. Бурбон. Смеётся с женщиной в бордовом. — Он выглядит как чей-то дедушка, — сказала Елена. — Он выглядит ровно так, как хочет выглядеть. Не путай. — Я не путаю. Я наблюдаю. Элайджа посмотрел на неё. В его взгляде мелькнуло что-то быстрое, тёплое. Не совсем одобрение. Скорее интерес — тот, который он не всегда мог контролировать. — Мне нужно поздороваться с Ришаром, — сказал он через минуту. — Он обидчив и памятлив. Если я не подойду — это будет стоить дороже, чем пять минут вежливости. — Иди. Я осмотрюсь. Он не двинулся. Смотрел на неё. — Что? — спросила она. — Ничего. — Пауза. — Не пей больше двух бокалов. Вино здесь старое, и Маргарит любит добавлять в него вещи, о которых не предупреждает. — Это забота или инструктаж? — Это просьба не создавать мне дипломатический инцидент. Елена подняла бокал. Сделала демонстративно большой глоток. Не отводя глаз. Элайджа смотрел на неё. Его челюсть сжалась — и разжалась. Он развернулся и пошёл через зал — ровная походка, прямая спина. Не оглянулся. Елена смотрела ему вслед и думала: ему идёт этот костюм. И он это знает. И знает, что я это знаю. И его это устраивает. Она усмехнулась — в бокал. И пошла вдоль стены.