Венчанные Тьмой / Crowned by Darkness

Музыка изменилась. Пианист — тот, за которым следил Люсьен, — перешёл на что-то другое. Не джаз. Блюз. Медленный, тяжёлый, южный — с басами, которые не звучали, а растекались по паркету, по стенам, по рёбрам. Мелодия, которая не просила — требовала. Двигаться. Или стоять и чувствовать, как она двигается через тебя. Несколько пар вышли в центр зала. Не танцевали — покачивались, стояли близко, руки на талиях и плечах. Старый дом. Старая музыка. Старый ритуал, который не нуждался в приглашении. Елена смотрела на них через бокал. Не хотела туда. Не собиралась. — Потрясающий вечер, — раздался голос. Справа. Ближе, чем нужно. Она повернулась. Зачем он здесь? Молодой — по вампирским меркам. Лет двести, может, меньше. Тёмные волосы, узкое лицо, улыбка, которая считала себя обаятельной. Костюм — дорогой, но чуть слишком новый для этого зала. Час назад он стоял за плечом Ришара. Сейчас — в двух шагах от неё, с бокалом. Засада? Проверка? Что ему нужно? Ни страха, ни тревоги. Вино — третий бокал — грело изнутри, и злость, которая никуда не делась, просто нашла новый объект. Раздражение — острое, быстрое — вместо осторожности. — Я не думаю, что мы знакомы, — сказала Елена. Ровно. Не приглашая. — Виктор. — Улыбка шире. — Я видел вас весь вечер. С Элайджей. И подумал — может быть, вы хотите танцевать? С кем-нибудь, кто не смотрит на вас как на политическое заявление. Елена чуть наклонила голову. Посмотрела на него — прямо, остро. — А как на меня смотрите вы? Как на добычу? Виктор моргнул. Улыбка дрогнула — на полсекунды — и вернулась. Но уже другая. Тоньше. Осторожнее. Елена поставила бокал на столик. — Меня уже пригласили. Виктор поднял бровь. Огляделся — демонстративно, с ленцой. Но в его плечах появилось напряжение, которого не было секунду назад. — Кто? — Я. Голос — за её плечом. Тихий. Ровный. Абсолютно спокойный. Элайджа стоял в шаге от неё. Полуулыбка на губах — лёгкая, почти светская. И глаза — на Викторе. Притворно спокойный взгляд. Тот, от которого умные люди отступали, а неумные — переставали быть проблемой. Одно слово. «Я». И Виктор — весь его лоск, вся его отрепетированная улыбка — потух. Как свеча, на которую дунули. Он посмотрел на Элайджу, на его лицо, на его глаза — и отступил. Полшага. Шаг. Кивнул. Ушёл. Елена смотрела перед собой. Не на Элайджу. — Я злюсь на тебя, — сказала она тихо. — Я знаю, — ответил он. — Потанцуй со мной. Не вопрос. Не просьба. Не приказ. Что-то между. Что-то, от чего отказаться означало бы солгать — а она только что сказала залу, что её пригласили. Она повернулась. Он стоял с протянутой рукой — та же полуулыбка, но взгляд другой. Не предупреждающий. Чуть ироничный, чуть серьёзный. Как будто говорил: я знаю, что ты злишься. И всё равно прошу. И оба мы знаем, что ты не откажешь. Елена не ответила. Не кивнула. Просто пошла — мимо него, к центру зала, туда, где покачивались пары в тяжёлом, медленном блюзе. Она знала, что он идёт за ней. Не оборачивалась. Они остановились. Она повернулась к нему. И он — не спрашивая, не ожидая — положил руку. Они почти не двигались. Его рука легла ей на спину — не между лопатками, где весь вечер, для публики. Ниже. На поясницу. На голую кожу под краем ткани. Вся ладонь — широкая, тёплая, тяжёлая — накрыла её поясницу и придвинула к себе. Не попросила. Придвинула. Елена сделала вдох. Короткий. Контролируемый. Она подняла бровь — одну, как он. Посмотрела на него снизу вверх — с задорной, почти дерзкой улыбкой. Серьёзно? Весь вечер — манжеты, «необходимо», полшага дистанции. А сейчас — рука на голой коже, и весь зал смотрит. Он поймал её взгляд. Не улыбнулся — но в глазах мелькнуло что-то. Тёмное. Почти весёлое. Да. Серьёзно. И ей — стало хорошо. Не спокойно, не безопасно — хорошо. Остро. Горячо. Весело. Потому что он наконец играл — не для зала, не для Ришара. С ней. И она собиралась играть в ответ. Левой рукой он взял её ладонь — внизу, между их телами, не поднимая. Прижал к своему бедру. Её пальцы оказались на ткани его брюк, и она почувствовала мышцу под тканью — твёрдую, горячую. Расстояние между ними исчезло. Не постепенно. Сразу. Его бедро — к её бедру. Его грудь — к её. Пиджак, шёлк, и между ними — ничего. Только тепло и ткань. Это было ближе, чем прилично. Ближе, чем допустимо. Ближе, чем он позволял себе за весь вечер — за все вечера. И он это знал. И делал это сознательно — перед залом, перед Ришаром, перед Маргарит. Блюз — медленный, тяжёлый, южный — не требовал движений. Они и не двигались. Покачивались — вес с ноги на ногу, его рука на её пояснице задаёт ритм, и этот ритм — медленнее музыки. Их собственный. Ленивый. Тёмный. Его большой палец прошёлся по её пояснице — по коже, по краю ткани, по позвонку. Медленно. Один раз. Вверх. Вниз. Не ласка — присвоение. Так проводят пальцем по корешку книги, которая уже стоит на твоей полке. Его подбородок — над её головой. Его дыхание — в её волосах. Ровное, медленное, горячее. Каждый выдох касался кожи за ухом — и от этого по шее шли мурашки, которые она не могла остановить. Не хотела. Елена не положила голову ему на плечо. Вместо этого — повернула лицо. К его шее. Близко — так близко, что чувствовала его пульс. Губами — не касаясь — в сантиметре от кожи над воротником. Его запах — не одеколон, а под ним: тёплое, тёмное, его. Она дышала им. Пятьдесят вампиров в зале. Маргарит где-то у дальней стены. Ришар с бокалом. И она — прижавшаяся губами к шее Элайджи Майклсона, как будто имела на это право. Как будто ей было плевать, кто видит. — На нас весь зал смотрит, — шепнула она. Губами у его шеи. Не предупреждение. Провокация. — Как будто тебе есть до этого дело, — ответил он. Тихо. У её виска. Не вопрос. Её губы растянулись — медленно, хищно, так, что он почувствовал это кожей. Улыбка, которую никто в зале не видел. Только он. И это был её ответ. Не подчинение. Встречное заявление. Ты положил руку ниже, чем можно. Я стою ближе, чем можно. Мы квиты. Его пальцы на её пояснице сжались — коротко, рефлекторно. Он почувствовал её дыхание на своей шее. И отреагировал раньше, чем успел решить — реагировать или нет. Елена откинула голову — чуть, на сантиметр — и посмотрела на него. Глаза — блестящие, тёмные, с тем выражением, которое он видел, может, один раз. Вызов. Удовольствие. И — смех. Не в голос. В глазах. Ну что, Элайджа? Я тебя пугаю? Он не ответил. Но его челюсть — сжалась. И рука — придвинула её ближе. Ответ без слов: Нет. Но ты играешь с огнём. Знаю. Поэтому и стою здесь. Елена не отстранилась. Подняла их сцепленные руки — медленно, не разрывая хватки — и положила себе на грудь, на ключицу, накрыв его ладонь своей. Его пальцы — на её коже, на кости, на месте, где пульс. Её рука сверху — не отпуская, не позволяя убрать. Жест, который говорил всему залу одно: он мой. Через связь — удар. Глухой. Тёмный. Тяжёлый. Не образ — состояние. Горячее, густое, голодное. Его. Прорвавшееся. На секунду — как трещина в стене, через которую хлынула вода — и он закрылся. Но она успела. Почувствовала всё. Вот ты какой, когда не контролируешь. Элайджа чуть сдвинулся — его губы оказались у её виска. Не поцелуй. Не шёпот. Касание. Лёгкое, сухое, на границе между «случайно» и «намеренно». Его нижняя губа — по её коже — на миллиметр. И всё. Елена закрыла глаза. Пальцы на его ладони — сжались. Крепко. Не убирай руку. Не отступай. Не сейчас. Она чуть повернула голову — и её губы оказались у его челюсти. Не поцелуй. Зеркало. Тот же жест — лёгкий, на границе, — её губы по его коже, от челюсти к уху. Миллиметр. Дыхание. И всё. Через связь — второй удар. Сильнее. Темнее. Его рука на её пояснице стала жёстче. Пальцы впились. Не больно — властно. Так держат то, что не собираются отпускать. Он притянул её ближе — ещё ближе, хотя казалось, что ближе некуда, — и она почувствовала его — всего, от коленей до груди. Твёрдое. Горячее. Неподвижное. Тело мужчины, который хотел — и держал себя — и держал её — и не мог решить, что из этого сложнее. Музыка замедлилась. Последние ноты — низкие, тяжёлые, вибрирующие в полу, в стенах, в её рёбрах. Тишина. Они остановились. Стояли. Его рука — на её пояснице. Её рука — на его ладони, прижатой к ключице. Её губы — у его челюсти. Его дыхание — в её волосах. Секунда. Две. Потом он убрал руку с её поясницы. Медленно. Палец за пальцем — как отрывают что-то, что приросло. Высвободил ладонь из-под её пальцев на ключице. Мягко. Но — окончательно. Отступил. Полшага. Его лицо — спокойное. Закрытое. Безупречное. Костюм — ни складки. Как будто ничего не было. Но его глаза. Тёмные. Тяжёлые. И на самом дне — то, что он не успел убрать. Или не стал. — Спасибо за танец, — сказала Елена. Голос — низкий, хриплый, не её. — Ты сказала, что тебя пригласили, — ответил он. — Я не мог допустить, чтобы ты солгала. Не «хотел танцевать». Не мог допустить ложь. Элайджа Майклсон до последнего. — Какой джентльмен, — сказала она тихо. — Всегда, — ответил он. Зал молчал. Смотрел. Пусть. Её колени не дрожали. Голос не дрогнул. Лицо — ровное. Но внутри — тишина. Та, которая наступает после грозы. Когда всё отгремело, а воздух ещё пахнет электричеством. Он снова отступил. Полшага, манжеты, лицо. Всё как всегда. Но она знала: в те три минуты — он не отступал. И это было важнее всего, что он скажет потом. Свечи оплыли на треть. Гостей стало меньше — те, кто хотел быть замеченным, уже были замечены и расходились. Музыка перешла в что-то фоновое, едва слышное. — Мне нужно к Маргарит, — сказал Элайджа негромко. — Попрощаться. Уйти без этого — оскорбление, которое она запомнит. — Иди. Он посмотрел на неё. Кивнул. Развернулся и ушёл — через зал, к дальней двери. Елена осталась одна. Что это сейчас было? Она не хотела себе признаваться, но всё ещё не могла вынырнуть. Из состояния той близости, той откровенности, которую он просто создал — посередине зала, на виду у всех. Потому что мог. Потому что захотел. И это осознание сводило с ума ещё больше. Она видела взгляды — до сих пор. На себе. Самая молодая вампирша в этом зале. Да ещё и с Майклсоном. Для них она была раздражителем вдвойне. На неё смотрели — с вопросом, удивлением, недовольством. Кто-то — с тихой злостью. Она ощущала эти взгляды на коже, как отпечатки чужих пальцев. Внутри неё ещё горел огонь — другой. Уже не злости. Она пошла вдоль стены — мимо портретов, мимо свечей в нишах, — туда, где гости уже не стояли. Коридор сужался, потолки становились ниже, свет — тусклее. Тише. Дальше от зала, от взглядов, от их вопросов. Остановилась у небольшой акварели — женщина у окна, лицо в тени, руки на подоконнике. Что-то в повороте головы было знакомое — тот же угол, что у Маргарит. Та же прямая спина. Пять Маргарит. Каждое поколение. Она выдохнула. Наконец — тишина. Ни взглядов, ни шёпотов, ни чужого внимания. Хотела ещё подумать о том, что... Шаги за спиной. Тихие. Быстрые. — Красивый танец. Голос — знакомый. Виктор. Но другой тон. Без улыбки, без лоска. Жёсткий. Близкий. Елена развернулась. Он стоял в трёх шагах. Тот же костюм, тот же Виктор — но лицо другое. Неподвижное. Глаза — холодные. — Весь зал видел, как ты прижималась к нему, — сказал он. Шаг ближе. — Дерзкая. Откровенная. На виду у всех. Елена отступила. Спина коснулась стены. — Посмотрим, какая ты дерзкая, когда его нет рядом. Его рука метнулась вперёд — и сомкнулась на её горле. Быстро. Точно. Пальцы — как железо.