Four-armed God

От постоялого двора до Кокубун-дзи они доходят за пол коку. На эти пол коку главная улица Такаямы, по которой они шествуют, пустеет. Сукуна входит в ворота Кокубун-дзи, и люди незамедлительно спешат покинуть территорию монастыря. В прошлый раз они пришли сюда ни свет, ни заря, и потому не застали посетителей, зато сегодня наведались в самый оживленный час, как раз когда возносятся молитвы. Сегодня Кокубун-дзи, кажется, останется без подаяний, за что настоятель ему спасибо, конечно, не скажет, но тут уж ничего не поделать. Монашек-привратник, до этого разговаривавший с кем-то из прихожан, подбирает подолы рясы и бегом вносится в храм. На этот раз путь им никто не преграждает, и они спокойно входят в святилище. С другого конца зала навстречу идет настоятель. Бэнкэй, как верный пес, не отстает от него ни на шаг. Старик выглядит ничуть не взволнованным их пришествием, зато на лице молодого сохэй целая смесь чувств, совсем не красящих монаха: раздражение, настороженность, презрение. В этот раз нагинаты с ним нет и, кажется, от того он напряжен сильнее прежнего: перебирает пальцами по ладоням, комкая непривычную пустоту. — Добрый день, — настоятель кланяется в паре шагов от Сукуны. Бэнкэй делает короткий символический кивок, не сводя с них глаз. — Я выполнил свою часть сделки — самозванец в Дзигоку. Бэнкэй кривится, незамедлительно отвечая на то, что они пренебрегли простейшими правилами приличия. Ураумэ самодовольно ухмыляется, но тут же отворачивается, стараясь это скрыть. Настоятель по-прежнему невозмутим: — Предлагаю пройти в другую комнату для беседы. Бонза преспокойно разворачивается к ним спиной и идет к одному из выходов во внутреннюю часть храма. Бэнкэй следует за ним, но постоянно оглядывается через плечо, ожидая нападения. Молящиеся монахи отвлекаются от дела и провожают гостей настороженными взглядами. Послушников здесь гораздо больше, чем вышло их встречать в прошлый раз. Похоже, сохэй из них — меньшинство. Настоятель раздвигает сёдзи и проходит в комнату. Садится на один из четырех татами, расстеленных друг напротив друга, и жестом приглашает присесть. Сукуна садится напротив настоятеля; Ураумэ напротив Бэнкэя. — Прежде ответь, Король проклятий, зачем же тебе, на самом деле, убивать дракона. Я уже дал обещание и выполню его независимо от ответа, так что теперь можешь сказать правду. — Я ведь уже сказал, старик. Или тебя память подводит? — Сукуна утомленно смотрит на настоятеля, а затем скучающе подпирает щеку рукой, с раздражением предвкушая продолжение расспросов. — Хочешь очистить карму, совершить благое деяние, но зачем? — ожидаемо не унимается. — Говорил же: ноша на плечи давит, — нет никакого желания, да и опасно это — рассказывать старику про гуань дао, так что лучше бы перевести беседу в другое русло. — Кроме того, я бы хотел весь следующий месяц провести здесь, в Кокубун-дзи. Хочу провести его как монах, приблизиться к праведности. Сукуна и сам чувствует с каким нажимом в голосе он произносит последние слова, и это не скрывается и от настоятеля, который после сказанного склоняет голову и глядит на него исподлобья так, словно Сукуна для него прозрачен, как горный ручей. — Клятва? — шаман шаману очевиден. — Да, но не спрашивай зачем она мне. Мне уже надоел этот допрос. Настоятель распрямляется и кладет руки на колени. Задумчиво барабанит по ним пальцами. Смиренно вздыхает, и произносит: — Хорошо, оставайся. Но что ты будешь здесь делать? — Всё то, что делаете вы, — неохотно произносит Сукуна и всем нутром чувствует, как с каждым словом становится всё более смешон и отвратителен сам себе. Настоятель и Бэнкэй ошеломленно переглядываются. Да уж. Непробиваемую невозмутимость старика уничтожило не хамство, не пугающий вид четырехрукого демона, не осознание того, что он имеет дело с истинным Королем проклятий, а то, что этот Король проклятий решил провести месяц в монастыре, следуя монашеской жизни. — Юноша тоже? — настоятель переводит взгляд на Ураумэ. Теперь Сукуна и Ураумэ переглядываются. — Я последую за господином, — Ураумэ послушно кивает. Теперь черед Бэнкэя ехидно улыбаться, а Ураумэ морщиться от неудовольствия. — Что насчет дракона? — Дракон запечатан в пещере в горах Хида. Идите прямо на север от Такаямы, по горной дороге, а затем сверните у ручья и идите вдоль до огромной пещеры. Вот только, чтобы попасть в пещеру… — настоятель как-то странно косится на Бэнкэя, затем прикрывает глаза и делает глубокий, шумных вздох. — …мне надо расстричься. Сукуна и Ураумэ молча переглядываются. Бэнкэй сжимает кулаки и становится смурнее тучи перед грозой. — Король проклятий, тот наш уговор был таков: смерть самозванца в обмен на сведения и мы оба выполнили его сполна. Теперь же предлагаю новый: я сниму барьер, а ты незамедлительно убьешь тварь. Я должен быть уверен, что она ни дня не будет досаждать жителям провинции. Сплошные клятвы и сделки. Никакого доверия под честное слово… А он хорош. — А что случится с барьером, если ты умрешь? — Сукуна понимает, что провокация может выйти ему боком, но всё равно не может удержаться от опасной игры. Взгляд Бэнкэя начинает метаться между настоятелем и Сукуной. Он нервно шарит рукой позади себя, и напряженно поджимает губы, ничего не находя. Настоятель Кёнджин принимает предельно осуждающий вид, но отвечает спокойно и сдержано: — Барьер падет. Теперь понятно почему старик тогда всё же согласился рассказать, где дракон: знает, что не вечен и что человеческая жизнь хрупка. С такой ношей он, должно быть, живет изо дня в день, страшась смерти. Не самой смерти, конечно, а того, что за ней последует для Хида. Ясно также и почему сражаться перестал: рисковать не хочет — меньшее зло против большего зла. В таком случае, Сукуна для него — настоящий дар небес, отличная возможность раз и навсегда избавиться от этой твари и жить и умереть спокойно. Сукуна ухмыляется и чуть дергает головой, признавая, что старик не промах: мало того, что от лже-Сукуны чужими руками избавился, так теперь еще и от дракона и от своих обязательств хочет также — везде выгоду обрел, хитрец. — А что случится с тобой, если я откажу тебе остаться в Кокубун-дзи? — настоятель наносит ответный удар, и Сукуна уязвлено сжимает челюсти, понимая, что попросту сдохнет, ведь до следующего монастыря еще добраться надо и нет никакой уверенности, что там его примут, а клятва требует немедленного начала исполнения. — Так и быть, я согласен на сделку. — В таком случае, как раз через месяц, когда срок твоей клятвы подойдёт к концу, я расстригусь. Раз вы остаетесь здесь как послушники, то перейдём к вашим обязанностям, — настоятель поднимается с пола и явно собирается уходить. — Бэнкэй, принеси мой бо на тренировочное поле. От слова «обязанности» у Сукуны сердце ухает вниз. Нет, он, конечно, ожидал, что монашеская жизнь — это не лежание днями на боку и рассматривание наложниц, но столкнуться с действительностью оказалось гораздо более неприятно, чем казалось прежде. Ещё коку назад он об этом только думал, а теперь, вот, пора приступать к исполнению данной клятвы. Он поднимает обречённый взгляд к потолку и издает звук похожий на мученический стон. — Господин Сукуна, — Ураумэ обеспокоенно заглядывает ему в лицо, наверное, боясь, что что-то не так с раной, однако с раной всё хорошо, нехорошо сейчас с самим Сукуной. — Идём, — он поднимается с татами с таким трудом, будто ему на плечи эту самую гору Хида вместе с драконом водрузили, и неохотно топает к выходу, следуя за настоятелем. И винить-то кроме себя некого: сам схлопотал, сам клятву дал, сам, изволь, исполнить. Они выходят во внутренний двор, и Сукуна, наконец, отвлекается от мрачных мыслей и тягостных ожиданий: у сохэй идёт тренировка. Уже знакомые ему сопляки отрабатывают выпады и удары, разбившись по парам. Увидев настоятеля в сопровождении гостей, они останавливаются и настороженно замирают. Видно, как оружие крепче сжимается в их ладонях от присутствия Сукуны и Ураумэ. Настоятель подходит ближе и становится посреди тренировочного поля. Послушники, не дожидаясь команды, прямо как домашние слуги в поместье, сразу же выстраиваются в ряд, встречая бонзу. Опасливо приглядываются к Сукуне. Хмурятся, косо переглядываются между собой, но ничего не говорят. — Лучшая подготовка это — настоящее сражение. В этом месяце схватки будут только боевыми, — он бросает беглый взгляд на Сукуну, медлит, а затем гордо вскидывает голову и говорит так жёстко, что звон металла от его голоса разносится по двору: — Не опозорьтесь! — Есть! — сохэй отвечают чётко и слаженно, как один человек. Подошедший Бэнкэй, ничего не говоря, неохотно протягивает увесистый бо, обитый железом на концах, и Сукуна также молча его принимает. Окидывает взглядом оробевших сохэй и переводит взгляд на настоятеля, держащегося как всегда уверенно. — Можете приступать. Всё лучше, чем обдирать рис и чинить крышу — этого ему и в молодости хватило. Хорошо хоть занятие старик подобрал хоть сколько-то под стать Королю проклятий. Не стал издеваться и ехидничать, назначая на дурные работы. В чём хорош, то пусть и делает — более, чем разумно. Странный он, это настоятель Кёнджин. Очень странный. Кстати, о странностях: — Старик, а зачем тебе вообще здесь сохэй да ещё и с проклятым оружием? — Сукуна смотрит на защитные амулеты, выдающие в этих посохах и мечах инструменты магического ремесла. — Всё в окрестностях той горы пропиталось проклятой энергией. Она привлекает проклятия. Сохэи несут дозор, чтобы проклятия не приходили в города и деревни. Сукуна переглядывается с Ураумэ, и тот понимает его без слов. — Мы можем заняться истреблением проклятий вместо сохэй, — слуга старается держаться беспристрастно, чтобы ничем не выдать их заинтересованность в этом деле. — Несомненно будете и в дозоре, — кивает настоятель и продолжает, — однако монашеская жизнь — это не только дозор. Раз вы здесь из-за связующей клятвы, то, полагаю, будет лучше в полной мере соблюдать установленные порядки. Он многозначительно смотрит на Сукуну, бессовестно намекая ему на то, что независимо от его воли, ему придется считаться со здешними правилами, ведь иначе, в первую очередь, пострадает он сам. Сукуна недовольно фыркает в ответ: нашел кого учить. Перекидывает бо за шею, также привычно, как в последние месяцы он перекидывал гуань дао, и делает шаг вперед, оценивая своих горе-противников, которых и противниками-то считать стыдно. — Я буду драться без оружия? — сзади раздаётся голос Ураумэ. — Нет, юноша. Вам я найду другое дело. Сукуна оборачивается через плечо, и ловит Ураумэ на том, что тот уже всерьез собрался препираться с настоятелем: весь переполошился, раздулся, в грудь воздуха набрав, уже и рот открыл, чтобы начать спорить. — Ураумэ, иди, — приказывает сам, иначе ведь ни одна сила не заставит его оставить господина. — Как прикажете, — покорно и немного печально произносит он, моментально сдуваясь. — Не сильно их калечь, Король проклятий. Помни о милосердии, — настоятель всё также красноречиво заглядывает в глаза. Сукуна вновь фыркает, ничего не отвечая, и поворачивается обратно к своим новым жертвам: на этот месяц у него появилась дюжина хрупких игрушек, с которыми ему придется играть не портя — непростая задача, придется хорошенько постараться, чтобы не передавить ненароком этих букашек. — Кто из вас, сопляков, владеет техникой? — Никто, — сразу же отвечает Бэнкэй, оставленный наблюдать за подготовкой, — здесь только те, кто видят проклятия, но техникой не обладают. Иначе бы нам не требовалось оружие. Сукуна недовольно цокает: не умеют обращаться с проклятой энергией значит и обратной техникой не владеют. Дела еще хуже, чем предполагалось. Удивительно однако: слабые и беззащитные — они, а проблемы из-за этого будут у него. Такие беспомощные создания просто не созданы для жизни. Всё их жалкое существование происходит вопреки законам природы. Отвратительно. Просто отвратительно. Мотает головой, чувствуя, что если и дальше позволит себе углубляться в эти мысли, то взбесится и зазря погубит и их, и себя. — Нападайте разом, — хорошего боя ждать не приходится, так хоть не так уныло будет, — я не стану использовать технику. Молчание. Тишина. Никто не двигается с места. Сохэи бегают глазами между собой, выискивая смельчака, однако никто не решается сделать ход первым. — Дай сюда! — Бэнкэй выхватывает нагинату у одного из монахов и становится напротив, в то время как другие трусливо отходят назад, уступая ему место. — Полагаю, сдерживаться значит оскорбить тебя, так? — щурится, поджимает губы. Решительно стискивает рукоять меча. Никак, наивный, думает, что у него есть хоть какой-то шанс в этой битве? Впрочем, уже и так известно, что он глупый, но смелый. — Сдерживаться значит умереть. — Сукуна играючи перекатывает бо по плечам, — Может не сегодня, но рано или поздно точно. Победишь — можешь ставить мне свои условия, пока я здесь, — игра без ставки до одури скучна. Глаза Бэнкэя на миг расширяются, вспыхивая азартом. Он разминает плечи, шею. Встает в боевую стойку и, не теряя больше ни мгновения, нападает. Сукуна не трогается с места, лишь лениво наклоняет голову вбок, и лезвие проходит около щеки, не касаясь. Когда древко заходит достаточно далеко за плечо, он быстро хватается за него нижней левой рукой и дергает на себя, вынуждая Бэнкэя подступится ближе или же отпустить оружие. Бэнкэй, как и ожидалось, делает шаг вперед, подаваясь вслед за нагинатой, и получает сдержанный удар кулаком под дых. Сукуна мог бы без труда раздробить ему кости и отбить внутренности, но ограничился лишь добротным синяком на память. Милосердие. Бэнкэй сдавленно хрипит, но нагинату не отпускает — дурак. Левой ногой пинает в правую голень, пытаясь уронить, но Сукуна лишь на миг отрывает ногу от земли, обводит поверх ноги Бэнкэя и пинает того в живот. Не сильно, но ощутимо. Так, чтобы засранец не забывался. Он опять сдавленно хрипит, получив уже второй удар почти в то же самое место. Отпускает, наконец, нагинату, резко разворачивается, отступая вбок, и неожиданно выдергивает бо, всё это время покоившийся на плечах Сукуны, который удивленно вскидывает брови, чувствуя как посох выскальзывает из расслабленных рук: после Зеленого дракона вес любого другого оружия почти не ощущается, так что легко и вовсе о нем забыть. Ухмыляется, отмечая, что хоть какой-то умишко у сопляка имеется. Бэнкэй тут же метит бо в висок, но и от этой нехитрой атаки Сукуна легко уклоняется. Сохэй пытается нанести еще несколько ударов по телу, но и их предугадать несложно, так что ни один из них не достигает цели. Бэнкэй мечется вокруг, пытаясь найти хоть какое-то слабое место, но пока что это выглядит как пляска макаки вокруг плодового дерева. Сохэй начинает злиться, чувствуя, что позорно проигрывает, и переходит к тактике бесчестной, но хоть сколько-то напоминающей настоящий бой: напрыгивает со спины, перекидывает бо через голову и начинает душить. В ответ Сукуна хватается двумя свободными руками за древко и резко наклоняется почти к земле, скидывая его с себя. Бэнкэй катится кубарем. Остальные сохэй удивленно охают, наблюдая за своим старшим товарищем. Униженный, обезоруженный, помятый и пыльный он подскакивает на ноги с видом взбешенной ласки. Вытирает грязь со щеки и безумным взглядом смотрит на Сукуну: не по вкусу монаху столь разгромное поражение — Бэнкэй к нему со всех сторон, а Сукуна и шагу с места не сделал. — Сказал же: нападайте все, — Сукуна проводит языком по зубам, как будто пытаясь понять послевкусие, что осталось у него после этого боя. Больше их уговаривать не приходится. — Всем готовиться, — Бэнкэй не сводит глаз с Сукуны. — нападаем по моей команде! Сукуна довольно скалится, пасть на животе тоже. И без того сомневающиеся в своих способностях сохэи испуганно отшатываются назад, и даже прежде решимый, полный гнева и желания получить отмщение Бэнкэй вздрагивает, ошарашено глядя на пасть посреди туловища. — Расскажу потом старику, что вы штаны обмочили. Хочу увидеть его лицо. — Нападаем по моей команде, — повторяет Бэнкэй, в отличие от остальных собравшись с мужеством, и, кажется, уже готовится отдать эту самую команду, как неожиданно что-то отвлекает его и вместо призыва к общей атаке раздается только тихое и неясно кому предназначенное, — Опять. Бэнкэй внимательно глядит куда-то перед собой, и Сукуна оборачивается, чтобы узнать, что же может быть важнее, чем бой с Королем проклятий. Через раздвинутые сёдзи видно, как в молитвенном зале окруженный людьми стоит настоятель Кёнджин. Рядом с ним Яэй — второй по силе воин в монастыре. Похоже, настоятеля всегда кто-то охраняет: либо Бэнкэй, либо Яэй. То, как они везде ходят за настоятелем выглядит нелепым — что утенок за уткой, однако принимая во внимание, что от его жизни зависит безопасность всей провинции, можно сказать, что один единственный сохэй за спиной — весьма скудная охрана. Перед настоятелем тот самый старик, что приходил на постоялый двор около стражи назад. За стариком стоят те же изувеченные юноша и девушка. Он что-то высказывает настоятелю и то и дело указывает на калек позади себя. Горожане кивают, тоже говорят что-то бонзе. Вопреки привычному, сейчас вид у настоятеля хмурый. Он что-то коротко отвечает и поворачивает голову, случайно сталкиваясь взглядом с Сукуной. Горожане тоже поворачивают головы, и видно как по толпе прокатывается испуг. Некоторые моментально торопятся покинуть храм, иные же, бросают в лицо настоятелю что-то явно резкое и грубое и тоже спешат к выходу. В итоге остается один лишь старик и дети. Он продолжает что-то вещать, но уже более рьяно и гневно. Затем хватает слепую девчонку за запястье, что-то говорит юноше и тоже уводит их прочь. Настоятель смотрит им вслед, затем еще раз смотрит на Сукуну и скрывается из виду. — И что это было? — Старик Шу. С тех пор как вы тут появились с расспросами, он каждый день ходит к настоятелю и требует, чтобы тот пресек ваши поиски. Боится, что чудовище окажется на свободе. Сегодня, вон, и остальных привел. — Он не знает, что барьер держится, пока настоятель жив? — Никто кроме нас, сохэй, об этом не знает. Как и никто кроме нас не знает, где запечатана та тварь. Но мы давали непреложный обет молчания об этой тайне. — Держите сброд в неведении, чтобы провинция не опустела, а дураки не искали себе неприятностей, — Сукуна понимающе качает головой. Бэнкэй недовольно кривится, вероятно, от того, что он назвал сброд сбродом, а дураков дураками, и Сукуна на миг вспоминает про Зеленого дракона и про самоограничения во имя благости, но тут же отметает эту мысль: после всех проблем, что ему накануне доставила эта железяка, думать о ней лишний раз не хочется — сделает, что замыслил изначально, раз уж взялся, да и уничтожит. Уже даже и не от любопытства, а просто ради того, чтобы довести дело до конца. Но раз уж он всё-таки вспомнил про оружие, то надо бы поручить Ураумэ перенести вещи из постоялого двора в монастырь. И слугам сказать о том, что он и Ураумэ этот месяц проведут в Кокубун-дзи. Хмыкает: знали бы наложницы, чем их господин будет заниматься тридцать ближайших лун — померли бы на месте от удивления. Впрочем, не зачем им знать об этом. Не их это, букашек, дело.