Игра на струнах души

      Собственный дом. Гитара Пика пахнет деревом. Данте, устроившись на кровати, держит инструмент так, будто он сделан из стекла. Он боится даже дышать на полированный корпус. Его пальцы неуклюжие, а струны режут подушечки до звона в костях. Он уже который раз пытается зажать тот самый аккорд, который показывал Пик, но вместо чистого звука выходит какое-то жалкое дребезжание. – Да блин… – Шепчет он и чувствует, как уши начинают гореть. Это глупо. Он вообще не должен был соглашаться. Зачем он вообще попросил Пика научить его играть? Только чтобы потом выглядеть перед ним полным идиотом?       Он уже хочет отложить гитару и сказать что-то вроде «да ладно, я всё равно не создан для этого», но внезапно позади него кровать слегка прогибается под чужим весом, что заставило Данте замереть на месте.       Он ощутил тепло, которое начало просачиваться сквозь тонкую ткань его футболки и окутывало со спины, касаясь его, когда чужой подбородок почти лег ему на плечо. Руки Пика медленно и осторожно проскальзывают по бокам Данте, будто он боится спугнуть его. Длинные пальцы с мозолями накрывают его ладони, поправляя хватку. – Расслабься. – Голос Пика звучит низко и почти безэмоционально, но Данте слышит в нём мягкость. – Ты зажимаешь струны, как будто хочешь их порвать. Аккорд не станет чище от силы.       Красноволосый выдыхает. Воздух застревает в лёгких, потому что Пик слишком близко – он чувствует его дыхание у виска, его грудную клетку у своей спины. Сердце колотится где-то в горле, и, кажется, Пик тоже это слышит, потому что его руки на миг замирают, но затем он осторожно переставляет пальцы Данте на нужные лады. – Теперь пробуй.       Данте проводит медиатором по струнам. Выходит лучше – аккорд звучит чище, почти что правильно. Но он всё равно фальшивит на переходе, и Данте уже был готов извиниться, когда Пик вздыхает. Но это не было вздохом разочарования, который он частенько слышал вне своей комнаты. Скорее… Просто человек набирает воздух, чтобы терпеливо поправить его ещё раз. – Смотри. – Пик снова накрывает его руки, на этот раз задерживаясь чуть дольше. – Мизинец смещаешь на полтона вниз. И не бойся.       Пальцы Данте слушаются с трудом, но после третьей попытки аккорд наконец звучит так, как надо. Он замирает, прислушиваясь к чистой, звонкой ноте, и невольно поворачивает голову, встречаясь с Пиком почти нос к носу. Их взгляды пересекаются на секунду, и Данте замечает, как в чёрных глазах мелькает что-то тёплое. – Получилось... – Выдыхает он и тут же опускает взгляд, боясь, что Пик увидит всё лишнее, что сейчас творится у него внутри.       Фиолетоволосый не отстраняется. Наоборот, его рука поднимается и лёгким, почти невесомым движением проводит по волосам Данте, слегка взъерошивая их. Это так не похоже на обычного сдержанного Пика, что Данте даже дышать перестаёт. – Я когда-то тоже не понимал, как играть. – Говорит Пик, и его голос теперь совсем тихий. – В начале мне казалось, что пальцы сломаны. Но у тебя за пару раз уже лучше, чем у меня было за месяц. – Правда? – Данте поднимает голову, чувствуя, как в груди разливается тепло. Он не улыбается, но внутри всё светится. – Ну… Знаешь, просто у меня очень хороший учитель. – В этот момент на губах почти появилась ухмылка, которой он светил перед обычными знакомыми.       Пик смотрит на него секунду, другую, а затем уголки его губ чуть заметно дрожат. И для Данте этого уже было достаточно. Его сердце пропускает удар, а затем начинает биться чаще, сбивчиво, будто он только что пробежал марафон. – Ну что… – Пик чуть наклоняет голову, и его дыхание касается щеки Данте, когда он говорит: – Сыграешь что-нибудь простое?       Данте кивает, не в силах вымолвить ни слова. Он прижимает пальцы к струнам и начинает перебирать простую мелодию. Она неидеальна, слишком проста, но Пик молча слушает, и это молчание красноречивее любых слов.       Когда последний аккорд затихает, Данте чувствует, как рука Пика легко касается его плеча. И в этот момент Данте понимает, что кумир давно перестал быть просто кумиром. Что он, сидящий так близко, дышащий ему в затылок, стал кем-то гораздо большим. Тем, для кого хочется играть лучше. – Хорошо. – Говорит Пик, и в его голосе проскальзывает та самая неуловимая нежность, которую Данте слышал только у речки. – В следующий раз покажу тебе бой.       А Данте, всё ещё чувствуя тепло его тела за спиной, только кивает. Он готов ждать следующего раза. Сколько угодно.       …Прошло около года. Может, чуть больше. Данте уже не помнил точно, когда счёт дней перестал быть важным, уступив место сладкому чувству, которое разрасталось в груди каждый раз, когда он видел Пика.       Сейчас он сидел на своей кровати, поджав ноги, и смотрел на экран телефона с таким напряжением, будто от этого зависела вся его жизнь. В поле ввода мерцал курсор, а рядом – текст, который он переписывал уже в пятый раз. «Привет, Пик. Не хочешь в субботу сходить в ретро-музей? Там новая выставка старых гитар. Я подумал, тебе бы понравилось…»       Слишком прямо и навязчиво. Он зажмурился и стёр всё до последней буквы. «Слышал, в музее открылась выставка. Может, сходим вместе? Если не занят, конечно…»       Теперь звучит жалко, как будто он боится отказа. Хотя, наверное, так и есть. Данте откинул телефон на одеяло и уставился в потолок. Грудь сдавливала странная, почти болезненная пустота.       За окном догорал розовый закат – небо полыхало нежными, акварельными тонами, отражаясь в стекле и разливаясь по комнате тёплым светом. Красноволосый смотрел на это и думал о том, как же красиво, наверное, было бы увидеть это вместе с ним. Стоять рядом и молчать, чувствуя плечо. Или просто идти по вечерней улице, слушая, как Пик говорит о музыке – тем низким, спокойным голосом, от которого у Данте внутри всё переворачивалось.       Он снова взял телефон. Пальцы дрожали. Он снова начал печатать, но в этот раз слова полились быстрее, почти бездумно: «Привет. В субботу есть планы? Я хотел сходить в ретро-музей, там выставка старых гитар, и…»       И тут его большой палец дрогнул, соскользнул, и экран моргнул, показывая зелёную галочку. Сообщение ушло. Данте замер. Весь мир сузился до маленького прямоугольника смартфона. Он смотрел на надпись «Доставлено» и чувствовал, как кровь приливает к лицу, заливая щёки жаром, от которого хотелось провалиться сквозь землю. – Нет-нет-нет… – Прошептал он, хватая телефон и лихорадочно пытаясь найти кнопку «отменить», «удалить», что угодно. – Пожалуйста, только не сейчас…       Но было уже поздно. Две маленькие серые галочки сменились синими. Прочитано.       Данте на мгновение даже перестал дышать. Он смотрел на экран, и каждая секунда длилась вечность. Сердце колотилось где-то в горле, перекрывая дыхание, и он был готов к чему угодно – к неловкому молчанию, к отказу, к тому, что Пик просто проигнорирует и сделает вид, что ничего не было. Но вместо этого внизу экрана появилось три точки. Пик печатал. Данте зажмурился. Он не мог смотреть, но и отвести взгляд был не в силах. Точки мигали – раз, другой, третий… И вдруг исчезли. А затем пришло сообщение. «Я свободен. Во сколько?»       Красноволосый уставился на экран, перечитывая эти четыре слова снова и снова. Простое согласие – без лишних вопросов, без уточнений. Пик просто сказал «да». – Ох… – Выдохнул Данте, чувствуя, как дрожь в пальцах сменяется чем-то тёплым, разливающимся по всему телу. – Он согласился…       Он перечитал сообщение ещё раз, потом ещё. На губах сама собой расцвела глупая, счастливая улыбка. Его пальцы, всё ещё дрожащие, набрали ответ: «Давай в два? Встретимся у входа».       И отправил. А потом замер, глядя на телефон, ожидая, что Пик напишет что-то ещё. Но вместо этого пришёл короткий: «Договорились».       Всего одно слово. Но для Данте оно значило больше, чем любой длинный текст. Тем более от немногословного парня. Он отложил телефон, провёл ладонями по лицу и посмотрел в окно. Розовый закат уже начал темнеть, перетекая в лиловые и сиреневые оттенки. Он лёг на спину, прижимая телефон к груди, и улыбнулся в потолок. – Договорились… – Прошептал он, ощущая некое чувство эйфории.       Сейчас ему казалось, что всё только начинается. Что это первый шаг к чему-то большему. И он был готов сделать его снова и снова. Сколько угодно.       Прошло ещё три месяца. Три месяца с того дня, как Данте стоял у входа в ретро-музей и сжимал в кармане два билета, боясь, что Пик не придёт. Три месяца, за которые он пересмотрел в голове каждую секунду их прогулки: как они разглядывали старые гитары в витринах, как Пик почти неслышно рассказывал про каждую модель, как его длинные пальцы касались стекла, будто он хотел дотронуться до инструментов. Как потом они пили дешёвый кофе из автомата и смеялись над кривыми рисунками на чашках. Как Пик, провожая его до подъезда, коротко сказал: «Было круто. Повторим». И Данте потом не спал до утра, прокручивая эти слова в голове.       Сейчас он сидел на подоконнике в своей комнате, прижав колени к груди, и смотрел в окно. За ним сгущались сумерки. В доме было тихо – слишком тихо для того, чтобы это было спокойствием. Это была та самая тишина перед бурей, которую Данте научился распознавать за последние годы. Родители не разговаривали друг с другом уже третий день. Только хлопки дверей, приглушённые голоса за стеной и запах сигарет, который мать пыталась скрыть освежителем воздуха.       Он прикусил губу и перевёл взгляд на телефон. Экран был погашен, но он знал, что там лежит сообщение от Пика: короткое, сухое «Как ты?», на которое он ответил «Нормально. Просто устал». И он не врал, ведь действительно уставал. От необходимости улыбаться за завтраком, когда родители сидели за столом и молчали. От того, что отец иногда заходил к нему в комнату и просто стоял у двери, глядя в пол, будто искал убежище от того, что происходило в доме. От того, что мать перестала заходить к нему вообще. Данте не знал, что сказать Пику. Он не хотел грузить его своими проблемами. Он боялся, что Пик начнёт жалеть или, хуже того, отдалится. Что ему станет неудобно, что он решит, будто в жизни Данте слишком много драмы, и просто… перестанет писать. «У нас всё хорошо» – Говорил он себе, когда смотрел на их переписку. И это было правдой – в их общении. Данте мог забыть обо всём, когда они сидели в парке или гуляли по городу или когда гитарист вдруг начинал что-то тихо напевать под нос, а Данте ловил себя на мысли, что готов слушать это вечно. Но потом он возвращался домой, и всё начиналось заново.       В тот вечер Данте решил написать Пику: «Может, завтра сходим в парк? Я хочу показать тебе один уголок. Там очень тихо».       Он нажал «отправить» и почувствовал, как напряжение чуть отпускает. Через минуту пришёл ответ: «Хорошо. Во сколько?».       Данте улыбнулся. Он уже собирался ответить, когда из-за стены донёсся глухой удар – будто что-то тяжёлое упало на пол. Затем голос отца, а потом – крик матери, который он не мог разобрать.       Он зажмурился, прижимая телефон к груди. Сжал зубы, втянул воздух и медленно выдохнул, считая до десяти, как учил себя делать в такие моменты. Потом поднялся с подоконника, прошёл к столу и открыл тетрадь. В ней были его стихи – строчки, которые он никому не показывал. Они были сырыми, слишком личными, и он не был уверен, что когда-нибудь решится превратить их в песни. Но сейчас это был единственный способ не разбить что-нибудь о стену или не убежать из дома, хлопнув дверью.       Обычно он писал о тишине, о пустоте, которая заполняет комнату, даже когда в ней кто-то есть и о человеке, который мог бы стать убежищем, если бы он только осмелился сказать.       А в голове всё ещё звучал голос Пика без всякой жалости. И ему казалось, что если он удержит этот звук в голове, то сможет пережить ещё один день. Ещё одну ночь. Ещё один вечер за ужином, где никто не говорит друг с другом.       Телефон завибрировал. Данте вздрогнул и взял его, ожидая увидеть уточнение от Пика, но вместо этого увидел короткое: «Давай сегодня?».       Он замер. Посмотрел на часы – уже почти девять вечера. За окном начинался дождь, лёгкий, почти незаметный. «Прямо сейчас?» – Переспросил он. «Ну да. Я рядом с твоим домом».       У Данте перехватило дыхание. Он мгновенно схватил ключи и почти выбежал из комнаты, стараясь не смотреть в сторону гостиной, откуда всё ещё доносились голоса. Он знал, что родители не заметят его ухода – они были слишком заняты друг другом. У выхода из квартиры долго не копошился – накинул кеды, куртку и вылетел отсюда пулей.       Когда он спустился вниз и вышел из подъезда, то увидел Пика. Тот стоял под фонарём, без зонта, и мелкий дождь уже успел намочить его фиолетовые волосы, отчего они казались ещё темнее. Он поднял голову, когда Данте появился. – Привет. – Сказал Данте, чувствуя, как холодный воздух обжигает лёгкие. – Ты как… – Не хотел сидеть дома. – Коротко ответил Пик. Он пожал плечами и посмотрел на небо. – И подумал, что ты тоже не хочешь.       Данте не нашёл, что ответить. Он просто улыбнулся и шагнул вперёд, вставая под дождь рядом с ним. – У тебя нет зонта. – Заметил он. – И у тебя тоже. – Ну… Значит, будем мокнуть вместе.       Взгляд Пика на нём задержался на секунду дольше обычного. А затем фиолетоволосый сделал шаг в сторону, сокращая расстояние, и сказал: – В парк? Ты ведь хотел показать мне тот уголок. – Ага. – Кивнул Данте, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое, несмотря на холодный дождь. – Пойдём.       Они пошли по мокрому асфальту, и дождь мягко шуршал по листьям деревьев. Данте смотрел вперёд, но краем глаза видел профиль Пика и его мокрые пряди, прилипшие ко лбу. Он не говорил про дом, про крики и удары или про то, как ему хотелось просто исчезнуть.       Но Пик, казалось, и так всё понимал. Он шёл рядом, иногда касаясь плечом плеча Данте. И в этом жесте было больше утешения, чем в любых словах, которые Данте мог бы произнести. …       Выпускной Пика выпал на тёплый майский вечер. Данте никогда раньше не бывал на чужих выпускных – ему казалось, что это мероприятие для кого-то взрослого, точно не для него. Но Пик пригласил его сам. Просто написал: «Приходи. Я хочу, чтобы ты был там».       И красноволосый, разумеется, согласился, хотя внутри всё дрожало от волнения. Он помнил, как вокруг суетились выпускники в парадных костюмах и платьях, смеялись, фотографировались, и Данте чувствовал себя лишним, пока не увидел его. Пик вышел из толпы, и у Данте перехватило дыхание. Брюнет был в чёрном костюме, сидевшем на нём безупречно, с фиолетовыми волосами, собранными в аккуратный низкий хвост, и той самой укладкой, которая открывала его строгие брови и делала взгляд ещё более пронзительным. Он выглядел… взрослым. Красивым и недосягаемым.       Но Данте не ревновал. Не мог. Потому что в этот момент весь мир сузился до одного человека. Даже партнёрша Пика по вальсу казалась просто частью декораций. Он смотрел только на Пика. На то, как тот ведёт её в танце, как его рука лежит на её талии, как он поворачивает голову, и его взгляд на секунду встречается с Данте, будто проверяя, что тот всё ещё здесь. И этого короткого взгляда было достаточно, чтобы сердце красноволосого сделало кульбит.       Когда официальная часть закончилась, и выпускники начали вываливаться на улицу, смеясь и обнимаясь, Пик почти сразу нашёл Данте. Он выдохнул, будто только сейчас позволил себе расслабиться, и направился к нему, не обращая внимания на толпу. А затем, не говоря ни слова, взял его за руку. Просто сжал его ладонь в своей, переплетая пальцы, и повёл за собой. – Пойдём. – Сказал он, и голос его звучал ровно, но Данте почувствовал в нём ту самую, едва уловимую теплоту, которая была только для него. – Там у фонтана, хороший вид. Хочу… Встретить конец вечера с тобой.       Данте не сопротивлялся. Он шёл следом, чувствуя, как пальцы Пика сжимают его пальцы, и этот момент казался ему важнее любого выпускного бала. Он смотрел на их переплетённые руки, на затылок Пика, на его идеально прямую спину, и думал о том, что хочет запомнить это навсегда. И запомнил.       Они стояли у фонтана, когда небо начало окрашиваться в оранжево-розовые тона. Пик молчал, но его пальцы всё ещё держали руку Данте, и тот чувствовал, как большой палец брюнета медленно поглаживает его костяшки. Никаких слов. Только этот жест, только близость и закат, который, казалось, был создан специально для них.       Данте не знал тогда, что это будет один из последних таких вечеров. Он просто стоял и дышал, впитывая каждую секунду.       …А потом Пик исчез. Просто перестал отвечать на сообщения. Просто перестал приходить. Данте звонил ему снова и снова, сначала с надеждой, потом с отчаянием, а потом – просто по инерции, потому что не мог остановиться. Он обходил все места, где они любили сидеть: тот самый парк, скамейку у фонтана, ретро-музей, который стал их первым свиданием. Никого. Только пустые скамейки и чужие люди, которые смотрели на него с недоумением.       Когда прошло уже два месяца, а Пик так и не появился, Данте разбил свой телефон. Он стоял в подъезде, сжимая его в руке, и слушал, как голосовой робот холодно сообщает, что номер не существует. Ударил один раз. Потом ещё. Пластик треснул, экран покрылся паутиной, и он, не выдержав, разрыдался, сползая по холодной стене на ступеньки. Но Данте поспешил уйти к себе, не желая встречаться с соседями, которых могли привлечь звуки.       Дома было не легче. Он вошёл в квартиру и сразу услышал, как мать разговаривает по телефону – её голос был резким, раздражённым. Она стояла в коридоре, скрестив руки на груди, и, увидев его красные глаза, не спросила, что случилось. Она вообще ничего не сказала сначала. Только осмотрела его с ног до головы, поджала губы и процедила: – Что ты истерику закатываешь? Иди в комнату, уберись хоть. А то у тебя там свинарник. Может, в голове тоже чище станет.       Отец уже ушёл. Не то на работу, не то насовсем. Данте не знал и уже не хотел знать. Он просто прошёл мимо матери, не поднимая глаз, и закрылся в своей комнате. Бардак, о котором она говорила, был повсюду. Разбросанные вещи, тетради с недописанными стихами, пустые стаканы. Он не убирался здесь уже недели – просто не было сил. Пик больше не придёт, а значит, не перед кем притворяться, не перед кем пытаться выглядеть лучше.       Данте сел на пол, прислонившись спиной к кровати, и уставился в одну точку. Слёз больше не было. Только пустота – огромная, давящая, которая заполняла каждую клетку его тела. Он хотел, чтобы кто-то обнял его. Чтобы кто-то сказал, что всё будет хорошо.       Но в доме, кроме матери, которая сама разваливалась от усталости и не понимала его, и отца, которого уже не было, никого не оставалось. И Данте понял, что ему просто не перед кем плакать, кроме как перед собой. Он закрыл глаза и провалился в тяжёлый, беспокойный сон, в котором ему снился Пик – такой же, как тогда у фонтана, с переплетёнными пальцами и тёплым взглядом. Но когда Данте пытался дотронуться до него, он исчезал, оставляя только холод и осколки разбитого телефона на полу. …       …Настоящее время ворвалось в сознание медленно, как свет, пробивающийся сквозь плотные шторы. Данте открыл глаза и почувствовал, что его лицо утопает в чём-то тёплом и мягком – в чужой груди. Он лежал на боку, уткнувшись носом в плечо Пика, и чувствовал, как пальцы брюнета гладят его по волосам – медленно, успокаивающе, будто он знал, что Данте только что пережил во сне.       Красноволосый на мгновение замер. В груди всё ещё саднило от того сна – от той пустоты и от крика, который тогда никто не услышал. Но рядом было тепло. Рядом был Пик. Настоящий с его ровным дыханием и пальцами, которые сейчас лежали в его волосах. И эта реальность понемногу вытесняла липкий ужас воспоминаний. – Проснулся? – Голос Пика был чуть хриплым со сна, и Данте почувствовал, как от этого звука внутри разливается что-то тёплое.       Он поднял голову, встречаясь взглядом с чёрными глазами, и слабо улыбнулся. Пик выглядел уставшим – под глазами залегли лёгкие тени, и тёмные пряди были спутаны. Последние дни они репетировали до изнеможения, и Куромаку наконец дал им два выходных, чтобы все пришли в себя. – Снилось что-то плохое? – Спросил Пик.       Данте кивнул, не в силах говорить. Он чувствовал, как в горле всё ещё стоит ком от той боли, которую он пережил во сне. Но сейчас, глядя на Пика, на его внимательные глаза, он понимал, что это прошло. Всё уже прошло. Он больше не был тем мальчиком, который бил телефон о стену и плакал в пустой комнате. Он был здесь.       Стеснения от близости больше не было – только лёгкий трепет, который оставался каждый раз, когда они оказывались так близко.       Красноволосый выдохнул, чувствуя, как напряжение постепенно уходит из плеч. Он лежал, прижимаясь к Пику, и слушал его ровное дыхание. Где-то в голове, на задворках сознания, уже начала формироваться строчка. Та самая, которой будто бы не хватало в их новой песне. О том, что даже когда кажется, что ты один, кто-то всё равно ищет тебя. Кто-то всегда ждёт. «Я знаю, что ты придёшь, даже если все звёзды погаснут» – Мысленно произнёс он, и эта фраза легла в текст легко и естественно, будто всегда там была.       Данте закрыл глаза, чувствуя тепло Пика, и понял, что он наконец-то дома.