Часть 1
5 января 2026 г., 15:48
Библиотека погружалась в предновогоднюю дремоту. Последний читатель, пожилая женщина, взявшая сборник стихов, ушла полчаса назад. Чонгук провёл ладонью по гладкой поверхности стойки регистрации, смахнув с неё невидимую пыль. Тишина здесь была особенной: густой, наполненной запахом старой бумаги, кофе и воска для паркета. Он любил эту тишину. В ней можно было перевести дух.
— Пап!
Тишину разрезал звонкий, нетерпеливый голосок. Из-за угла стеллажа с детской литературой, появился Юнги. В одной руке он сжимал потрёпанную книжку со сказкой про зайчика, в другой восковой мелок. На его светло-бежевой кофте красовался уверенный зелёный мазок.
— Всё, — заявил пятилетний мужчина, подходя к стойке и вглядываясь в отца снизу вверх. — Прочитал. Теперь можно писать письмо?
Чонгук улыбнулся, и усталость, накопившаяся за день, слегка отступила.
— Ты не читал, ты смотрел картинки, — мягко заметил он.
— Картинки — это тоже чтение! — парировал Юнги, как всегда, попадая в самую точку детской логикой. — Там нарисовано, как зайчик грустил, а потом нашёл друзей. Я всё понял.
С этим поспорить было нельзя. Чонгук кивнул, доставая из-под стойки тот самый, особенный конверт, кипенно-белый, купленный за неделю до этого в отделе праздничных мелочей, но уже немного разукрашенный сыном. Юнги замер, затаив дыхание. Для него это был особенный ритуал.
Чонгук взял свою лучшую перьевую ручку, чернила в которой были цвета зимнего ночного неба, и развернул лист бумаги.
— Диктуй, — сказал он, и его голос приобрёл торжественные ноты.
Юнги пристроился на невысоком стуле рядом, свесив ножки в мягких уггах. Его брови сомкнулись домиком в гримасе концентрации.
— Дорогой Санта… — начал он медленно, и Чонгук вывел изящные завитушки. — Это снова я, Юнги. Мне уже пять. Я хорошо себя вёл. Почти всегда. Папа говорит, я большой молодец.
Чонгук сдержал улыбку, переводя взгляд на сына. Тот был серьёзен, как никогда.
— Я хочу… — Юнги задумался, закусив губу. — Хочу большой набор акварельных красок. Не детские, а настоящие. Как у художников в парке. И чтобы кисточек было много. И бумагу такую… специальную. Толстую.
— Акварельную, — подсказал Чонгук, выводя «набор акварельных красок профессионального качества».
— Да! И ещё… книжку про глубокое море. Там, где рыбы светятся. И чтобы картинки были большие. Очень большие.
— Энциклопедию о морских глубинах с детальными иллюстрациями, — бормотал Чонгук, записывая. Список становился серьёзным. Он мысленно прикинул свой бюджет.
— И всё? — спросил он, когда Юнги замолчал, уставившись на гирлянду над декоративным камином в читальном зале.
— Нет. Ещё. Чтобы папа… — Юнги повернулся к нему, и его большие, тёмные глаза стали вдруг не по-детски проницательными. — Чтобы папа перестал так сильно уставать. И чтобы у него было много времени на сон. И… чтобы он иногда улыбался, когда думает, что я не смотрю.
Чонгук замер. Ручка чуть дрогнула в его пальцах, поставив маленькую кляксу рядом со словом «улыбался». Он быстро прогладил её пальцем, сделав вид, что поправляет бумагу.
— Это не для подарка, малыш. Это… для сердца. Санта такие вещи тоже исполняет, но по-своему.
— Тогда пусть исполнит по-своему, — без тени сомнения заявил Юнги. — Пиши.
Чонгук дописал. Потом отдал сыну конверт. Юнги с важным видом засунул в него лист, и с силой прижал ладошкой. Рисунок на конверте он уже сделал заранее, три смешных пингвина в шарфах.
— Теперь твоё, — сказал Юнги, внезапно пронзив отца взглядом.
Чонгук вздрогнул.
— Моё что?
— Ты же всегда пишешь своё желание. На отдельной бумажке. Я видел в прошлом году. Ты думал, что я сплю, но я хитрюша. Я притворялся.
Холодок проскользил по позвоночнику Чонгука. Он считал, что это его маленькая, безобидная тайна. Ритуал для самого себя. Выплеск тихой тоски в одну из предпраздничных ночей. И вот его сын, этот маленький наблюдатель, всё знал.
— Это… для взрослых, Юнги, — скомкано сказал он.
— А я уже почти взрослый. Мне пять. Пиши. Или я расскажу Санте, что ты боишься.
В этом было столько детской, неоспоримой логики, что Чонгук не нашёл возражений. С тихим вздохом он оторвал от блокнота крошечный клочок бумаги. Взял ручку. И задумался. Что написать в этом году? «Хочу, чтобы кран на кухне не капал»? «Хочу выспаться хотя бы раз до десяти утра»? Это было слишком приземлённо, даже для тайного послания, но он все же это написал. Он посмотрел на Юнги, который смотрел на него с безграничным доверием, веря, что его папа может всё. И искреннее желание пришло само.
«Хочу, чтобы кто-то увидел. Не сильного папу, который всегда справляется. А просто меня. Уставшего. Иногда одинокого. И не испугался бы этого. И, может быть, даже захотел остаться».
Он написал это быстро, почти не глядя, словно боясь, что передумает. Потом сложил записку вчетверо.
— Дай сюда, — потребовал Юнги.
Чонгук молча опустил записку в снова открытый конверт. Юнги снова залепил его, на этот раз пальцем, неаккуратно размазав клей, так, что конверт был полуоткрытым в итоге.
— Вот. Теперь готово. Настоящее письмо.
Чонгук взял конверт, с сомнением смотря на него.
— Ладно, командир. Пошли. Надо успеть до закрытия парка.
Путь до парка занял минут десять. Юнги скакал по заснеженным тротуарам, пытаясь поймать ртом снежинки, а Чонгук шёл следом, пряча руки в карманы старого уютного пальто. В парке царила предпраздничная суматоха. Горели гирлянды, у катка играла музыка, пахло жареными каштанами и сладкой ватой. Волшебный почтовый ящик Санты — огромный, красно-золотой, с мигающими огоньками, стоял на центральной аллее. Возле него толпились дети разных возрастов.
Чонгук остановился в стороне, давая Юнги насладиться моментом. Мальчик с благоговением подошёл к ящику, на цыпочках дотянулся до прорези и торжественно опустил конверт внутрь.
— Полетело! — радостно прошептал он, обернувшись к отцу.
И в этот момент случилось оно. Конверт зацепился за край прорези и так и не очутился в глубине ящика. Он упал в снег и, подхваченный внезапным порывом ледяного ветра, понесся по аллее, кувыркаясь, как осенний листок.
— Нет! — Чонгук бросился за ним, но было поздно. Конверт закрутился у чьих-то ног, потом взметнулся вверх и прилип к мокрой ветке низкой ели. Он подбежал, с трудом переводя дыхание, и сорвал его. Конверт особо не пострадал, но из него выпала маленькая записка, чернила поплыли, превратив его сокровенные слова в сине-фиолетовое бесформенное пятно. Прочитать что-либо было практически невозможно.
Он стоял, сжимая в кулаке мокрый комочек, чувствуя, как по щеке скатывается что-то горячее, то ли растаявший снег, то ли что-то ещё. Это было глупо и нелепо. Детская примета, в которую он, взрослый парень, почему-то верил. И теперь её не стало. Ладонь непроизвольно разжалась, теряя клочок бумаги.
— Пап? — Юнги подошёл и потянул его за полупальто. — Что случилось? Ты плачешь?
— Нет, солнышко. Это просто снег, — Чонгук быстро вытер лицо рукавом и натянуто улыбнулся. — Всё в порядке. Письмо улетело к Санте. Пойдём домой, пора ужинать.
Он взял сына за руку и повёл прочь от сияющего ящика, не глядя по сторонам. Он не видел, как из-за угла павильона с горячим шоколадом вышел высокий парень в нелепом, но тёплом свитере с оленями. Парень подошёл к ели, той самой у которой ранее стоял Чонгук. На снегу лежал конверт и небольшой клочок бумаги. Видимо, Чонгук в суматохе забыл о письме.
Парень наклонился и поднял его. Он собирался догнать того симпатичного папу с грустными глазами, но в этот момент его взгляд упал на смятый клочок бумаги. Он лежал текстом вверх. Чернила были размыты, но несколько слов в середине уцелели. Их с трудом можно было разобрать.
«…увидел… уставшего… одинокого… не испугался… остаться…»
Парень по имени Тэхен выпрямился. Он посмотрел вслед удаляющимся фигурам, понурым плечам отца и маленькому капюшону сына, затем снова на мокрую записку в своей руке. Потом его взгляд упал на конверт. На обратной стороне, в углу, детской рукой было выведено: «Юнги и папа Чонгук».
Он медленно, очень аккуратно, спрятал и конверт, и записку в нагрудный карман своего свитера, прямо над сердцем. В его глазах, обычно весёлых и немного насмешливых, появилось выражение твёрдой, тихой решимости.
— Хорошо, — прошептал он сам себе, и его дыхание превратилось в маленькое облачко на морозном воздухе. — Хорошо, Чонгук. Пусть будет, по-твоему. Кто-то увидит. И не испугается.
Он повернулся и зашагал в сторону своего рабочего места — маленькой служебной комнаты у павильона, где висел его пока ещё чистый, пахнущий нафталином костюм Санта-Клауса. У него внезапно появилось очень важное предновогоднее дело.
На следующий день после случая с письмом Чонгук проснулся с ощущением тяжёлого камня на груди. Эта дурацкая записка. Почему она его так задела? Он встряхнул головой, заставив себя сконцентрироваться на рутине: овсянка с ягодами, выложенными в улыбку, какао, сборы в сад, поиск второй варежки, которая, как всегда, пряталась под диваном.
— Пап, а Санта получил наше письмо? — спросил Юнги, аккуратно вытирая усы от пенки.
— Конечно, получил, — автоматически ответил Чонгук, застёгивая ему куртку. — Санта же волшебник. Письма попадают прямо к нему.
Он сам почти в это верил, когда говорил сыну. Он вздохнул, передал Юнги воспитательнице и отправился в библиотеку, где тишина и порядок должны были вернуть ему душевное равновесие.
Равновесие нарушилось ещё до обеда.
Он вышел на крыльцо библиотеки, чтобы подышать свежим воздухом и выпить кофе из своей термокружки. И чуть не наступил на большую картонную коробку, аккуратно поставленную у двери. На ней не было ни маркировки, ни имени. Только наклейка с нарисованной от руки звёздочкой.
Сердце Чонгука ёкнуло. Он огляделся. Улица была пустынна. Подняв коробку, он занёс её внутрь и поставил на стойку. Юнги? Нет, он в саду. Джин, его немного взбалмошный друг? Тот скорее бы вломился с громкими криками «Сюрприз!». Это было… странно.
Осторожно, будто боясь, что коробка взорвётся, он снял крышку. И замер.
Внутри, в наполнителе из мягкой гофрированной бумаги, лежали краски. Не просто краски. Это была профессиональная акварельная палитра в деревянной коробке, два десятка тюбиков с фирменными названиями, которые он видел только в магазинах для художников. Рядом, кисти из соболя, разного размера, с идеально ровными кончиками. И сверху пачка бумаги, той самой, «толстой и специальной», акварельной, с фактурной поверхностью.
На всём этом не было ценника. Но Чонгук знал, что стоимость этого набора равнялась, возможно, его зарплате за две недели. К горлу подкатил ком. Он потянулся внутрь и нашёл небольшую открытку. Текст был напечатан на принтере, простым шрифтом.
«Для юного художника Юнги. Пусть его мир всегда будет ярким. P.S. Папе тоже стоит иногда брать кисть в руки. Это лечит душу лучше любого лекарства. С наилучшими пожеланиями, Секретный помощник Санты».
Чонгук опустился на стул, его руки дрожали. Он перечитал открытку трижды. «Папе тоже стоит иногда брать кисть в руки…» Кто это мог знать? Кто мог знать о его давнем, забытом и заброшенном увлечении акварелью, о котором он не говорил никому с тех пор, как родился Юнги?
Логика отказывалась работать. Может, все же это Джин? Но Джин считал рисование «милым, но бесполезным хобби». Может, кто-то из родителей в саду? Но они едва знали его имя. Мысли путались, создавая нелепые теории одну за другой.
В обеденный перерыв он, словно лунатик, понёс коробку домой. Спрятал её в шкаф. Не мог же он просто отдать это Юнги! Это было слишком дорого, слишком лично, слишком… пугающе. Но когда он вечером забрал сына из сада, тот сразу навострил кнопку носа, как щенок.
— Пап, у нас пахнет… сказкой! — заявил Юнги, едва переступив порог.
— Какой сказкой? — насторожился Чонгук.
— Ну… бумагой. И деревом. Новым. Как в магазине для волшебников.
Чонгук не выдержал. Он молча открыл шкаф и вынул из него коробку. Юнги медленно подошёл, заглянул внутрь, и его лицо озарилось таким чистым, безудержным восторгом, что у Чонгука перехватило дыхание.
— Это… мои краски? — прошептал мальчик, не смея дотронуться.
— Кажется, да, — хрипло ответил Чонгук. — От… секретного помощника Санты.
Юнги осторожно потрогал коробку пальцем, потом обернулся и крепко обнял отца за ноги.
— Я же говорил! Он настоящий! Он прочитал письмо! И он знает, что ты тоже любишь рисовать!
В тот вечер они не смотрели мультики. Они сидели за кухонным столом, застеленным старой клеёнкой. Юнги, сосредоточенно выжав на палитру каплю ультрамарина, водил кистью по бумаге, оставляя следы, больше похожие на голубых существ с другой планеты. Чонгук сначала просто наблюдал, потом не выдержал, взял тонкую кисть и лист бумаги. Он не рисовал годами. Сначала выходили корявые линии, потом что-то щёлкнуло внутри. Он набрал воды, смешал охру и сиену, и на бумаге, сам того не ожидая, начал проявляться силуэт — спящий ребёнок, свернувшийся калачиком, освещённый боковым светом. Юнги.
Он не заметил, как пролетело два часа. Не заметил, как усталость отступила, уступив место лёгкому, почти забытому чувству, полного погружения в момент. Он заметил только широко раскрытые глаза сына, смотрящие на рисунок.
— Вау, — прошептал Юнги. — Это я?
— Это ты, — кивнул Чонгук, и в его горле снова встал ком. Но на этот раз от чего-то тёплого и светлого.
— Пап, а ты волшебник?
— Нет, малыш. Просто… кто-то напомнил мне, как это делать.
На следующий день у двери квартиры, не библиотеки, а именно квартиры, он нашёл не коробку, а обычный белый конверт. В нём лежала визитка: «Ким Намджун. Инженер-сантехник. Специализация: исторические здания, капризные смесители, устранение протечек любой сложности». На обороте было написано от руки: «Рекомендую. Говорят, он работает как швейцарские часы и не берёт лишнего. С уважением, С.П.С.»
Чонгук перезвонил по номеру. Голос в трубке был спокойным, интеллигентным.
— Алло? Ким Намджун слушает.
— Здравствуйте, мне дали вашу визитку… Насчёт крана на кухне.
— А, да, мне говорили, — легко отозвался Намджун. — В старом доме на Октябрьской, квартира 14? Подтекает уже месяца три, да? Беспокоит по ночам. Я как раз освободился, могу заехать сегодня после пяти.
Чонгук не упоминал ни адрес, ни длительность проблемы. Он медленно опустился на табуретку в прихожей.
— Кто… кто вам сказал?
На другом конце провода была короткая пауза.
— Знаете, у меня есть… поставщик информации, — загадочно сказал Намджун, и Чонгук услышал лёгкую улыбку в его голосе. — Очень настойчивый тип в свитере с оленями. Убедил, что это дело принципа. Не волнуйтесь, я не маньяк. Просто хороший специалист. До встречи.
Кран, мучивший его всю осень, был починен за двадцать минут. Намджун оказался не просто сантехником, а эрудитом, который, закручивая гайки, рассуждал о квантовой физике и современной поэзии. Он взял символическую плату, а на прощание сказал:
— Ваш таинственный покровитель передаёт, что следующий шаг — хороший сон. Так что спокойной ночи, Чонгук-ши. И вашему сыну.
Чонгук стоял на кухне, слушая идеальную тишину, кран молчал, ни единой капли не сорвалось в раковину. Он чувствовал себя героем странной, тихой сказки. Его преследовала невидимая доброта. Она читала его мысли, знала его боли и отвечала на них не словами, а действиями. Это было потрясающе и… страшновато. Кто этот человек? Что ему нужно? Почему он прячется?
Ответ пришёл через два дня, в субботу. Чонгук водил Юнги в парк, чтобы покататься на тюбинге с небольшой горки. Парк кишел народом и там, у того самого волшебного ящика, он его увидел.
Санта-Клаус. Высокий, немного неуклюжий, с бородой, которая норовила съехать набок. Он раздавал детям конфеты, терпеливо слушал их тарабарщину и фотографировался. Он приседал, чтобы быть на уровне глаз ребёнка, кивал, иногда что-то шептал на ушко, и дети заливисто смеялись.
Юнги, конечно, потянул отца к нему.
— Санта! Санта! Это я, Юнги! Мы писали письмо!
Санта медленно повернул голову. Его глаза, тёмные и очень внимательные, встретились со взглядом Чонгука поверх головы ребёнка. И в них на мгновение промелькнуло что-то — узнавание? Смущение?
— А, Юнги! — произнёс Санта низким, нарочито «рождественским» голосом, но в его интонации была неподдельная теплота. — Я как раз вспоминал твоё письмо. Про краски и про море. Очень серьёзный запрос.
— Вы правда его получили? — с надеждой спросил Юнги.
— Естественно. И даже кое-что уже отправил в путь. — Взгляд Санты снова скользнул по лицу Чонгука, задержавшись на секунду дольше, чем нужно. — А ты хорошо присматриваешь за папой?
Юнги важно кивнул.
— Конечно. Но он всё равно устаёт.
— Знаю, — тихо, так, что, кажется, только Чонгук это услышал, сказал Санта. Потом, уже громче, добавил, — Держи, солнышко. — Он протянул Юнги не конфету, а маленькую, вырезанную из бересты звёздочку.
Юнги был в восторге. Чонгук же не мог оторвать глаз от человека в костюме. Его мозг лихорадочно работал. Этот низкий, бархатистый тембр, слегка искажённый попыткой говорить грубее… Он слышал его раньше. Где? Возможно, в читальном зале? У кофейного автомата?
— Спасибо, — наконец выдавил он из себя.
Санта кивнул, и его глаза под белыми накладными бровями снова улыбнулись, на этот раз прямо, открыто, только Чонгуку.
— Не за что. Просто выполняю свою работу. Самую важную в году.
Они пошли дальше, к горке, Чонгук обернулся через плечо. Санта снова был окружён детьми, но его взгляд, казалось, ещё на секунду следовал за ними. А потом Чонгук заметил важную деталь, из-под толстого красного рукава костюма Санты выглядывал край свитера. Не аниматорского, а своего, домашнего. И на этом свитере угадывался знакомый узор, с оленями. Как у того парня, которого он мельком видел у павильона с шоколадом в тот злополучный вечер.
Пазл с громким, почти физически ощутимым щелчком сложился в голове. Незнакомец у павильона. Человек в свитере с оленями. Санта, который знает о красках, о кране и об усталости. Это был один и тот же человек. И он не был случайным прохожим. Он работал здесь. Он был частью этого места.
Внезапный, острый приступ любопытства сильнее страха, сильнее неловкости, пронзил Чонгука. Ему нужно было узнать, кто скрывается под этой белой бородой. Не завтра, сейчас.
— Юнги, — сказал он, приседая перед сыном. — Ты не против, если мы немного задержимся? Папе нужно… кое-что проверить.
Юнги, сжимая в руке берёзовую звёздочку, доверчиво улыбнулся.
— Хорошо, пап. Мы же с тобой в одной команде.
Чонгук взял его за руку и повёл не к выходу из парка, а вдоль аллеи, к служебным постройкам, притулившимся за главной сценой. Его сердце билось часто-часто, как у мальчишки, затеявшего опасную игру. Он шёл навстречу своей тайне. И, как ни странно, впервые за долгое время он чувствовал не тяжесть, а лёгкое, щекочущее нервы предвкушение.
Служебные помещения парка прятались за высокой живой изгородью, подстриженной в форме зайцев и белок. Здесь пахло не сладкой ватой и жареными каштанами, а мокрой резиной, металлом и снегом, посыпанным технической солью. Чонгук, крепко держа Юнги за руку, замедлил шаг. Адреналин, подтолкнувший его сюда, начал рассеиваться, уступая место смущению. Что он, в сущности, собирался делать? Ворваться в гримёрку к незнакомому мужчине и потребовать объяснений?
Он уже собрался развернуться, когда услышал голос. Низкий, бархатистый, без намёка на «рождественскую» хрипоту. Тот самый голос, который он слышал сегодня у ящика.
— …да, Хосок-хён, я знаю, что костюм надо сдать до восьми. Но у меня тут одного реквизита не хватает. Звёздочка. Да, маленькая, берестяная. Нет, ребёнку отдал. Я просто хочу вырезать еще одну.
Чонгук замер, он выглянул из-за угла подсобки. В открытой двери небольшого, ярко освещённого помещения стоял тот самый Санта. Вернее, стоял парень, снимавший с головы шапку с помпоном. Белая борода висела у него в руке, лицо было молодым, усталым и невероятно выразительным, с высокими скулами, полными губами и тёмными, сейчас слегка напряжёнными глазами. На нём был свитер — тёмно-синий, с вывязанными по центру двумя смешными оленями, которые смотрели друг на друга влюблёнными глазами.
Это был не грозный незнакомец. Это был парень. Возможно, немногим старше его самого. Юнги, не сдерживаемый взрослыми сомнениями, вырвал руку и шагнул вперёд.
— Санта? — нерешительно позвал он. — Ты… разделся?
Парень вздрогнул и резко обернулся. Его взгляд метнулся от Юнги к Чонгуку, стоявшему в тени. На его лице промелькнула паника, затем смущение, а потом принятие. Он вздохнул, и напряжение из его плеч ушло.
— Не совсем, — сказал он уже своим настоящим голосом. Он был ещё теплее и мягче, чем под маской. — Просто… закончился рабочий день. Меня зовут Тэхен.
Он не стал что-то придумывать. Эта прямая честность обезоружила Чонгука больше, чем любая ложь.
— Чонгук, — автоматически представился он, делая шаг вперёд. — А это Юнги.
— Я знаю, — тихо сказал Тэхен. Потом поправился, и лёгкий румянец выступил на его скулах, — То есть… Санта знает.
Наступила неловкая пауза. Тэхен перекладывал бороду из руки в руку, Чонгук искал подходящие слова. Спас ситуацию, как всегда, Юнги.
— А где твои сани? И олени?
Тэхен улыбнулся, и его лицо сразу преобразилось, стало открытым и по-детски озорным.
— Олени на перекуре. А сани… в ремонте. Заехал в нехорошую парковку. — Он присел на корточки, чтобы быть на уровне мальчика. — А ты что тут делаешь так поздно? Парк скоро закроют.
— Папа хотел тебя найти, — с убийственной прямотой заявил Юнги.
Тэхен поднял взгляд на Чонгука. В его глазах читался вопрос, смешанный с надеждой и тревогой.
— Да? — только и произнёс он.
Чонгук почувствовал, как его шея и уши горят, он был пойман. Его порыв, казавшийся таким логичным минуту назад, теперь выглядел как вторжение в чью-то личную жизнь.
— Я… увидел свитер, — с трудом выдавил он, указывая подбородком на оленей. — И понял, что вы… то есть ты… в тот вечер. Когда письмо…
Он не смог договорить. Тэхен кивнул, встал и отступил в дверь подсобки, жестом приглашая их войти.
— Заходите. Здесь тепло. И… я думаю, я вам должен объяснение.
Подсобка была крошечной, заваленной коробками с гирляндами, запасными лампочками и ёлочными игрушками. На единственном стуле валялся красный кафтан Санты. Тэхен сгрёб его в охапку и кинул в угол, освобождая место. Сам присел на край стола.
— Садитесь, пожалуйста.
Чонгук, всё ещё в лёгком ступоре, усадил Юнги на стул, а сам остался стоять, прислонившись к косяку.
— Краски, — начал он. — И сантехник. Это ты?
— Да, — просто признался Тэхен. Он не опускал глаз. — И кофе в библиотеку. И… да, всё я.
— Зачем? — в голосе Чонгука прозвучала не злость, а искреннее, почти болезненное недоумение. — Мы же незнакомы. Это… это слишком. И дорого, и странно.
Тэхен глубоко вдохнул.
— Я нашёл ваше письмо. Вернее, конверт. А в нём… записку. Она была мокрая, чернила расплылись. Но я разобрал несколько слов. — Он замолчал, подбирая выражения. — «Уставшего… одинокого… не испугался… остаться». И подпись «Юнги и папа Чонгук».
В комнате стало так тихо, что был слышен гул генератора где-то снаружи.
— Я работаю здесь уже три сезона, — продолжил Тэхен, глядя куда-то мимо Чонгука, в стену. — Я вижу много людей. Весёлых, уставших, жадных, счастливых. И я давно заметил вас двоих. Вы всегда… другие, вы не спешите. Вы разговариваете друг с другом, а не смотрите в телефоны. Юнги рисует на всём подряд, а ты ему никогда не запрещаешь, только мягко говоришь: «На бумаге лучше, малыш». И в твоих глазах… — он запнулся, — …была такая усталость. Такая тихая, как у человека, который давно тащит всё один и уже забыл, как это, поставить ношу на землю.
Чонгук слушал, и ему казалось, что кто-то снял с него невидимый панцирь, под которым он жил все эти годы. Его видели, не его роль «стойкого отца», а его самого. И не испугались.
— Я не планировал ничего такого грандиозного, — Тэхен нервно провёл рукой по волосам. — Просто хотел… помочь, анонимно. Чтобы вы почувствовали, что… что вы не одни, что кто-то видит. Но я, наверное, перегнул, испугал вас. Простите.
В его голосе звучало такое искреннее раскаяние, что вся настороженность Чонгука растаяла, как снежинка на тёплой ладони. Вместо неё пришло что-то новое, щемящая, незнакомая нежность.
— Ты не испугал, — тихо сказал Чонгук. — Озадачил, очень. Но… испугал бы, если бы продолжил прятаться.
Тэхен посмотрел на него, и в его глазах вспыхнула надежда.
— Значит… я не совсем всё испортил?
— Пап, — вмешался Юнги, до этого момента внимательно наблюдавший за взрослыми. — Он же хороший? Он Санта. И он дал мне краски.
Чонгук не мог не улыбнуться.
— Да, сынок. Он хороший. Просто… очень странный Санта.
— Лучшие люди часто странные, — философски заметил Тэхен, и уголки его губ дрогнули в улыбке.
Наступила новая пауза, но теперь она была тёплой, наполненной взаимным любопытством.
— А что… что ты делаешь, когда не Санта? — спросил Чонгук.
— Учусь на архитектора. Подрабатываю тут в праздники. И… рисую. — Тэхен указал на стену, где были приколоты несколько быстрых, но выразительных зарисовок парка. — Поэтому я и понял про краски. Увидел в письме и… не смог пройти мимо.
— Ты рисуешь лучше меня, — сказал Чонгук, рассматривая наброски.
— Сомневаюсь. Я видел ту открытку, что вы сделали для библиотеки к Новому году. Снегирь на ветке. Это было… очень живо.
Чонгук удивлённо поднял брови. Эту открытку он нарисовал для внутреннего конкурса сотрудников. Её видели лишь несколько человек.
— Ты был в библиотеке?
— Часто, — признался Тэхен, и снова покраснел. — Мне нравится тишина. И… атмосфера. Я видел, как вы работаете. Как объясняете что-то старикам, как подбираете книги подросткам. Вы очень добры к людям. И эта доброта… она красива.
Чонгук понял, что краснеет сам. Комплимент был настолько неожиданным и лишённым фальши, что застал его врасплох.
— Спасибо, — пробормотал он. — За всё. Но… ты больше не должен ничего нам подкидывать. Пожалуйста.
— Хорошо, — быстро согласился Тэхен. — Но… можно я хотя бы иногда… ну, не подкидывать, а… могу предложить помощь? Например, я вожу машину. Если вам с Юнги куда-то надо съездить в выходные. Или… я неплохо чиню сантехнику, но Намджун, конечно, мастер. Или… — он запнулся, — …просто выпить вместе кофе когда-нибудь? Как соседи, как… знакомые.
Он произнёс это так робко, с таким опасением получить отказ, что Чонгук почувствовал, как в его груди что-то ёкнуло. Это было приглашение. Первое за долгие-долгие годы настоящее приглашение от человека, который видел его настоящим.
— Кофе… звучит неплохо, — медленно сказал Чонгук. — После того как ты отработаешь смену Сантой и переоденешься в обычного Тэхена.
Лицо Тэхена озарилось такой яркой, счастливой улыбкой, что стало светло в тусклой подсобке.
— Договорились. — Он посмотрел на часы и встревожился. — Ой, парк закрывается! Вас сейчас выгонит сторож! Пойдёмте, я вас проведу к выходу.
Он накинул своё обычное пальто поверх свитера, скрыв оленей, и они вышли в темнеющий парк. Фонари уже зажигались, создавая длинные тени. Они шли молча, но это молчание больше не было неловким. Юнги шёл посередине, держа отца за одну руку, а другую, после секунды колебаний, доверчиво вложил в ладонь Тэхена.
У центральных ворот Тэхен остановился.
— Так значит… до встречи? — спросил он, и в его голосе снова зазвучала неуверенность.
— До встречи, Тэхен, — твёрдо сказал Чонгук. — И… спасибо. Не только за краски. За… внимание.
Они разошлись. Чонгук вёл Юнги домой, и мальчик болтал без умолку о Санте, который оказался дядей Тэхеном, о оленях на перекуре и о том, как здорово, что у папы появился друг. Чонгук почти не слушал, он чувствовал лёгкое головокружение, как будто сделал шаг вперёд на краю обрыва и обнаружил под ногой прочную, надёжную землю. Он шёл и думал о тёплых тёмных глазах, о смешном свитере и о том, что впервые за долгое время он с нетерпением ждал не того, чтобы день поскорее закончился, а того, чтобы наступил следующий.
Четверг выдался серым и сонным. Чонгук провёл утро в библиотеке, расставляя новые поступления, но мысли его постоянно ускользали. Они возвращались к тёплому свету подсобки, к запаху старого дерева, к глазам Тэхена, которые смотрели на него без прикрас. К обещанному кофе.
Он поймал себя на том, что пятый раз за час проверяет телефон. Никаких сообщений, хотя он и дал парню свой номер перед прощанием. Может, Тэхен передумал? Может, его порыв был сиюминутным, а теперь, в холодном свете дня, он понял, что парень с ребенком это не для него?
— Он не такой, — тихо сказал себе Чонгук, вытирая пыль с корешка старого тома. Тэхен казался… искренним, до мозга костей. Тем, кто не умеет и не хочет играть. Эта мысль одновременно успокаивала и пугала. Искренность требовала ответной открытости. А он, Чонгук, отвык быть открытым.
После работы, забирая Юнги из сада, он получил ответ на свои сомнения. Юнги выбежал к нему не с обычной скоростью, а на реактивной тяге.
— Пап! Дядя Тэхен был здесь!
У Чонгука похолодело внутри.
— Что? Где?
— В саду! К нам Санта приходил! И он принёс нам… вот! — Юнги потянул его к своему шкафчику. Внутри, аккуратно поставленная на верхнюю полку, лежала небольшая картонная коробка. Никаких анонимных звёздочек, на крышке было крупно написано маркером: «Чонгуку и Юнги. ОТ ТЭХЕНА».
Сердце ёкнуло, но уже по-другому, от предвкушения. Чонгук открыл коробку, внутри лежали две вещи. Первая — потрёпанная, явно много раз читанная, но аккуратно подклеенная детская книга о морских глубинах, с огромными, яркими иллюстрациями светящихся рыб и причудливых моллюсков. На форзаце было написано: «Моё сокровище из детства. Думаю, оно понравится новому хозяину. Т.»
Вторая вещь была для него. Небольшой, плотный блокнот для скетчей, обтянутый тёмно-синей обложкой. И к нему, одна-единственная графитная палочка в футляре. Никаких дорогих красок, просто инструмент. К блокноту была приколота обычная квитанция из кофейни у входа в парк. На обороте тот же почерк: «Завтра, в 17:30, если вы свободны. Я буду ждать. Но только если вам правда этого хочется. Т.»
Просто, чётко, без давления. Чонгук провёл пальцем по шершавой обложке блокнота. Он давал ему выбор, пространство для манёвра. Это было тактично, невероятно тактично.
— Пап, а мы пойдём? — спросил Юнги, уже листая книгу с круглыми от восторга глазами.
— На кофе? — переспросил Чонгук.
— Ну да! Он же ждать будет.
Чонгук посмотрел на сына, на его доверчивое, радостное лицо, а потом на блокнот. И понял, что боится не Тэхена, он боится самого себя. Боится снова начать надеяться, но…
— Пойдём, — сказал он, приняв решение для себя.
***
Ровно в 17:30 следующего дня они стояли у входа в «Уютную чашку». Окна кофейни были запотевшими, внутри горел мягкий свет. Чонгук, держа Юнги за руку, на секунду замер. Он увидел его первым, Тэхен сидел за угловым столиком у окна. На нём был тёмно-серый свитер, никаких оленей. Он смотрел не на телефон, а перед собой, нервно теребя бумажную салфетку. Он выглядел… молодым и очень сосредоточенным. Они вошли, колокольчик над дверью заливисто прозвенел. Тэхен вздрогнул и поднял голову. Увидев их, его лицо осветилось, сначала облегчением, а затем тёплой, такой искренней улыбкой, что Чонгук невольно улыбнулся в ответ. — Вы пришли, — сказал Тэхен, вставая. Он чуть не опрокинул стул. — Мы пришли, — кивнул Чонгук. — Спасибо за книгу, она произвела фурор. — А блокнот? — спросил Тэхен, сразу пожалев о прямолинейности. — То есть… неважно. — Блокнот идеален, — честно сказал Чонгук, снимая с Юнги куртку. Они сели. Наступило краткое, но неловкое молчание. Два взрослых мужчины, которые неделю назад были для друг друга всего лишь силуэтами в толпе, теперь сидели за одним столиком. Юнги спас положение. — Дядя Тэхен, а почему ты больше не в костюме Санты? Тэхен рассмеялся, и напряжение разрядилось. — Потому что Санта работает только в праздники. А сейчас у меня выходной. И я очень рад, что провожу его с вами. — А олени? — Олени… в отпуске. На юге, едят апельсины. — Настоящие? — Юнги приоткрыл рот. — Самые настоящие, — с полной серьёзностью подтвердил Тэхен. — Я обещаю тебе когда-нибудь показать их фотографии. Подошла официантка. Заказ вырисовался сам собой: какао с зефиркой для Юнги, капучино для Чонгука и чёрный американо для Тэхена. Пока они ждали, Тэхен вытащил из кармана пару фломастеров и взял чистый бумажный стаканчик. — Хочешь, я научу тебя рисовать смешных монстриков? — предложил он Юнги и через пять минут стаканчик превратился в забавного монстра с одним глазом и кудрявой шевелюрой из фломастерных линий. Юнги был в восторге. И, что важнее, был занят. Тэхен перевёл взгляд на Чонгука. — Я боялся, что вы не придёте. — Я боялся прийти, — признался Чонгук, крутя в пальцах соломинку. — Это всё… очень неожиданно. — Для меня тоже, — тихо сказал Тэхен. — Я обычно не бегаю за людьми, подбирая их письма. Но ваше… оно задело, я не мог просто выбросить его. — Почему архитектура? — спросил Чонгук, чувствуя, что нужно сменить тему на что-то более безопасное. Тэхен оживился, он начал рассказывать о своём факультете, о том, как любит не просто чертежи, а «истории, которые здания рассказывают камнями и светом». Он говорил увлечённо, с горящими глазами, и Чонгук слушал, забыв о своём кофе. Он видел перед собой не робкого помощника Санты, а умного, страстного человека. Это было притягательно. — А ты? — спросил Тэхен, сделав паузу. — Библиотека… это ведь не просто работа? Чонгук задумался. — Это убежище, наверное. Мир, где всё на своих местах, где есть правила, и они справедливы. Где тишина — это не пустота, а наполненность, мне это нравится. После… — он запнулся, но решил договорить, — после того как остался один с Юнги, мне нужен был такой островок. Предсказуемости. Тэхен кивнул, не выражая ни жалости, ни излишнего любопытства. Просто приняв это как факт. — Я понимаю. Иногда порядок — это то, что не даёт разлететься на куски. — Да, — с облегчением выдохнул Чонгук. Он сказал это и его мир не рухнул. Разговор потек легко, под прикрытием весёлого бормотания Юнги, рисующего на салфетках. Они говорили о книгах, выяснилось, что Тэхен обожает магический реализм, о музыке, предпочтения кардинально различались, но это вызывало смех, о том, как ужасно бывает в час пик в метро. Ничего глубокого, ничего судьбоносного. Простая человеческая болтовня и для Чонгука это было ценнее любого глубокомысленного диалога. Когда какао и кофе были допиты, а Юнги начал зевать, Тэхен посмотрел на часы. — Вам, наверное, пора. Да и мне сегодня вечером ещё проект нужно доделать. Чонгук почувствовал неожиданный укол разочарования. Он не хотел, чтобы это заканчивалось. — Спасибо за кофе, — сказал он, поднимаясь. — Это я должен благодарить, — Тэхен встал и помог надеть куртку Юнги, который уже почти спал стоя. — За то, что пришли и… можно я ещё раз приглашу вас? Может, в выходные? Не обязательно на кофе. Можно… в музей или просто погулять. Если, конечно, у вас нет других планов. Он снова оставлял ему путь к отступлению. Чонгук посмотрел на сонного сына, потом на Тэхена, который ждал ответа, затаив дыхание. — У Юнги в субботу в саду утренник в десять, он будет волком в спектакле. — Чонгук сделал паузу. — Если у тебя нет других планов… Может, зайдешь посмотреть? А потом можно куда-нибудь. Глаза Тэхена загорелись, как гирлянды на главной ёлке. — Других планов нет, вообще. Я буду в саду. Волк — это серьёзно. Мне нужно быть в полной боевой готовности, чтобы его поддержать. Они вышли на улицу, уже вечерело. Тэхен проводил их до перекрёстка. — До субботы, Чонгук. До субботы, волчонок, — он ласково потрепал Юнги по капюшону. — До субботы, Тэхен. Чонгук повернулся и пошёл в сторону дома, неся на руках задремавшего сына. В спину ему бил холодный ветер, но внутри было тепло. Он чувствовал лёгкое, почти подростковое щемление в груди, предвкушение. Он снова посмотрел на часы. До субботы оставалось чуть больше суток. И он впервые за долгое время думал не о том, как бы быстрее дожить до выходных, а о том, как бы они поскорее наступили.***
Праздничные каникулы растянулись, как тягучая ириска, медленно, липко и сладко. Библиотека была закрыта, сад тоже. Мир сузился до размеров их квартиры, которая теперь пахла не только книгами и детской присыпкой, но ещё хвоей, корицей и чем-то новым, неуловимым, присутствием Тэхена. Он не жил с ними, нет. Но он был здесь почти каждый день. Приходил с пакетами мандаринов, которые тут же чистил для Юнги, выстраивая целые крепости из оранжевых корок. Приносил странные документальные фильмы о природе, которые они смотрели втроём, укрывшись одним пледом. Помог Чонгуку доделать то, что тот не успевал годами: прибить полку в ванной, разобрать завалы на балконе, собрать сложный конструктор, который когда-то Юнги получил в подарок и тут же забросил. Их дни были лишены пафоса. Это была простая, бытовая близость, которая врастала в жизнь Чонгука так же естественно, как свет зимнего утра в окно. Один вечер особенно врезался в память. Они украшали ёлку. Старая, немного кривая искусственная ель была завешана детскими поделками Юнги и несколькими скучными шарами. Тэхен пришёл с небольшой коробкой. — Это моя традиция, — сказал он слегка смущённо. — Каждый год я покупаю один новый шарик, самый нелепый или самый красивый, какой найду. Вот, для вашей ёлки. Он вынул шар. Это был не просто шар, а крошечная, идеально детализированная керамическая фигурка, библиотека с миниатюрными книжками в окнах и крошечным, светящимся фонарём у двери. Рядом с ней лежал смешной волчонок в кривой бумажной короне. — Это Юнги-волк, — улыбнулся Тэхен. — А библиотека — это папа, — догадался Юнги. Чонгук взял хрупкую фигурку в руки. Она была тёплой от ладоней Тэхена. — Она прекрасна, — тихо сказал он. — Это не просто украшение, — так же тихо ответил Тэхен, вешая волчонка на самую видную ветку. — Это обещание, что это место теперь имеет ко мне отношение. Если, конечно, вы не против. Чонгук не ответил. Он просто поднялся на цыпочки и повесил шар на ёлку. Им было хорошо в этой тишине, нарушаемой только позвякиванием ёлочных игрушек и весёлым сопением Юнги, пытавшегося намотать гирлянду кошке на шею. Но однажды утром, за несколько дней до старого Нового года, Чонгук проснулся от непривычной тишины, Юнги ещё спал. Лёжа в постели, Чонгук уловил приглушённые звуки из гостиной: скрип половицы, шорох бумаги, сдержанное дыхание. Он встал и вышел. Тэхен сидел за столом у окна, спиной к нему. Ранний зимний свет очерчивал его ссутулившиеся плечи. Перед ним лежал лист ватмана, и его рука с карандашом двигалась быстро, почти лихорадочно, он что-то чертил. Не архитектурный проект, что-то другое. Рядом лежала потрёпанная записная книжка, и Чонгук мельком увидел свою фамилию, написанную крупными буквами, и какие-то цифры. Сердце Чонгука упало. Ледяная струйка страха пробежала по спине. Что это? Расчёты? План? Всё то тёплое, нежное, что строилось между ними последние недели, вдруг показалось хрупким мыльным пузырём. А что, если он ошибся? Что, если у Тэхена были свои, не такие уж безобидные причины так настойчиво входить в их жизнь? Он отступил на шаг, и пол скрипнул. Тэхен вздрогнул, резко обернулся. Его глаза были широко раскрыты, на щеках два ярких пятна румянца. Он быстро, почти панически, накрыл ладонью чертёж и захлопнул записную книжку. — Чонгук! Ты уже проснулся. Я… я не разбудил тебя? — Нет, — голос Чонгука прозвучал глухо. — Что ты делаешь? Тэхен опустил глаза. Он дышал неровно. — Я… Это сюрприз. Небольшой, но, кажется, я испортил его. — Сюрприз? — Чонгук не смог скрыть холодка в голосе. Тэхен поднял на него взгляд, и в его глазах читалась такая мука, такое отчаяние, что страх Чонгука едва уловимо пошатнулся. — Не такой, о котором ты сейчас подумал. Боже, нет. — Тэхен провёл рукой по лицу. — Я просто… Я хотел сделать тебе и Юнги подарок, от себя. Не анонимный, а настоящий. Но он требует расчётов и разрешения. И я боялся спросить, потому что это может… звучать слишком серьёзно, слишком по-взрослому. А я не хотел ничего ломать. Он отнял руку от чертежа, Чонгук медленно подошёл. На бумаге был не план квартиры и не финансовый отчёт. Это был эскиз, эскиз балкона. Но не того унылого, заставленного хламом, который был у них сейчас, а уютного, застеклённого, превращённого в маленькую зимнюю мастерскую. На эскизе были нарисованы низкие полки для книг и банок с красками, широкий стол у окна, два стула, один взрослый, один детский, и гамак для кота в углу. Всё было проработано до мелочей, включая тип освещения и даже цвет краски для стен, тёплый серо-голубой. — Я всё продумал, — торопливо, сбивчиво заговорил Тэхен. — Я посчитал стоимость материалов. У меня есть друг, который поможет с остеклением. Я всё могу сделать сам, в выходные, это не дорого. Но это… пространство, для тебя. Чтобы ты мог рисовать при дневном свете. И для Юнги чтобы он мог рядом лепить из пластилина. Место, где можно быть вместе, но каждый может заниматься своим делом. Я хотел спросить… попросить… разрешения. Потому что это твой дом и, быть может, я вторгаюсь. Я всегда вторгаюсь. Он умолк, сжав кулаки на коленях, ожидая приговора. Чонгук смотрел на эскиз. Он видел в этих линиях не просто балкон. Он видел заботу, тщательно продуманную, практичную и нежную одновременно. Он видел желание Тэхена не просто быть в их жизни, а улучшить её. Вписаться в неё надолго, создать что-то постоянное. Ледяной ком страха в груди растаял, оставив после себя тепло, такое интенсивное, что перехватило дыхание. — Тэхен, — произнёс он хрипло. — Да? — Ты идиот. Тэхен вздрогнул, как от удара, и его плечи безнадёжно опустились. Но Чонгук не закончил. — Ты идиот, потому что мог просто спросить. «Чонгук, можно я переделаю твой ужасный балкон в мастерскую?» И я бы сказал «да». Потому что это лучшая идея, которую кто-либо предлагал за последние пять лет. Тэхен медленно поднял голову. Неуверенность в его глазах сменилась недоумением, а потом робкой, зарождающейся надеждой. — Правда? — Правда, — Чонгук обошёл стол и присел на корточки перед ним, чтобы быть на одном уровне. — Но не бесплатно. Ты будешь главным инженером, а я твоим помощником. И Юнги начальником по качеству. И мы будем делать это вместе. Потому что это будет наш балкон. Твой, мой и нашего волчонка. Договорились? Слёзы выступили на глазах у Тэхена. Он быстро смахнул их тыльной стороной ладони и кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Потом потянулся и прижал лоб к плечу Чонгука. Это был не поцелуй, не объятие, это был жест предельной усталости, облегчения и доверия. — Договорились, — прошептал он, и его голос дрогнул. — Спасибо. — Нет, — сказал Чонгук, кладя руку ему на затылок и чувствуя под пальцами мягкие волосы. — Это я должен благодарить. За то, что видишь нас. Даже то, чего мы сами не видим. В дверях, в пижаме с динозаврами, стоял Юнги, потирая глаза. — Вы ссоритесь? — спросил он беспокойно. Чонгук и Тэхен одновременно обернулись к нему и рассмеялись, нервно, но с облегчением. — Нет, сынок, — сказал Чонгук, поднимаясь. — Мы как раз планируем великое строительство. Хочешь стать начальником? — Ура! — Юнги просиял. — А можно, чтобы у меня была каска? Настоящая! — Можно всё, — сказал Тэхен, и его улыбка, наконец, стала снова лёгкой и беззаботной. — Для начальника — всё. Вечером того же дня, когда Юнги уснул, они сидели на кухне. Чайник тихо попискивал на плите. Тэхен разглядывал свой эскиз, делая пометки. — Чонгук? — тихо спросил он, не поднимая глаз. — М-м? — Ты никогда не спрашивал, что я смог прочитать в той записке. До конца. Чонгук отложил книгу, которую якобы читал. — Я думал, ты сказал: «уставшего, одинокого, не испугался, остаться». — Это было в середине, — Тэхен наконец посмотрел на него. В его глазах горел тихий, серьёзный огонёк. — В самом конце, почти у самого края, где бумага не так размокла, было ещё одно слово. Одно. Его было почти не разобрать. Но я разобрал. Он замолчал, давая Чонгуку подготовиться. — Какое? — спросил Чонгук, и его собственный голос показался ему чужим. —«Любимого», — чуть слышно произнёс Тэхен. — «Хочу, чтобы кто-то увидел меня уставшего, одинокого, и не испугался, и захотел остаться… любимого». В кухне стало тихо. Слышно было только тиканье часов и далёкий гул ночного города. — Я не писал этого, — наконец выдохнул Чонгук. — Я такого не писал. — Я знаю, — кивнул Тэхен. — Это не ты написал, это я прочитал. Потому что это было между строк. Потому что именно этого ты хотел. Не просто помощи, не просто внимания. А чтобы тебя любили. Таким, какой ты есть, уставшего, иногда одинокого, ответственного, неидеального. И я… — он сделал паузу, собираясь с духом, — …я с того самого вечера только и делаю, что пытаюсь тебе это доказать. Что ты заслуживаешь именно этого. И что я… я уже не могу иначе. Он не сказал «я тебя люблю». Эти слова были слишком громкими, слишком новыми для них, но он сказал всё остальное. И этого было достаточно, больше, чем достаточно. Чонгук встал, подошёл к плите и выключил закипающий чайник. Потом вернулся к столу и взял Тэхена за руку. — Знаешь, — сказал он, глядя на их сомкнутые пальцы, — когда я писал ту записку, я думал, что прошу о чуде. О чём-то невозможном. — А теперь? — прошептал Тэхен. — А теперь я думаю, что Санта всё-таки перегрузил оленей. Потому что я просил одного человека. А он прислал мне целого архитектора с чертежами, с мандаринами и со смешными свитерами. Это явно превышение служебных полномочий. Тэхен рассмеялся, и смех его был счастливым и свободным. — Ну пожалуйся. — Никуда я не пожалуюсь, — Чонгук поднял его руку и прижал к своей щеке. — Потому что это самый лучший новогодний перерасход, который только можно представить. За окном снова пошёл снег. Крупный, неторопливый, как будто застилая белым покрывалом старый год со всеми его одиночествами и тихими надеждами. А в тёплой кухне, под мягким светом абажура, два человека держались за руки, не нуждаясь в словах. У них были планы на балкон, на завтра, на следующую неделю. И, возможно, на все остальные новогодние каникулы, которые были у них впереди.***
Балкон оказался даже лучше, чем на эскизе. Стекло защищало от февральского ветра, но пропускало мягкий зимний свет. На низких полках стояли банки с кистями, тюбики красок Чонгука, коробки с лего Юнги и странная коллекция камушков, которую они собрали во время субботней прогулки. В углу, в гамаке, свернулся кот, окончательно признав это место своей законной территорией. Сейчас вечер. Юнги уже спит, устав после того, как полдня «помогал» Тэхену вешать полку для рассады, помощь заключалась в том, чтобы подавать самые кривые гвозди. Чонгук сидит на одном из стульев, дорисовывая в своём синем блокноте ветку мимозы, которая уже желтела за стеклом. Тэхен стоит у мольберта, что-то сосредоточенно поправляя на большом листе. Он работает над дипломным проектом, но сегодня что-то не клеится. — Всё, — Тэхен с досадой откладывает карандаш. — Не идёт, мозг отказывается думать о несущих конструкциях. Он хочет думать о чём-то мягком и тёплом. — Например? — не отрываясь от своего рисунка, спрашивает Чонгук. — Например, о том, что у нашего начальника Юнги завтра утром будут блинчики с клубничным джемом. Или о том, что у той самой полки, которую мы сегодня вешали, всё-таки есть шанс не рухнуть ночью. Или… Он замолкает, подходит к Чонгуку сзади, обнимает его за плечи и кладёт подбородок на макушку. — Или о том, что здесь пахнет кофе, красками и тобой. И это самый правильный запах на свете. Чонгук откладывает блокнот, прикрывает глаза и прижимается щекой к его руке. — Ты сентиментален. И, кажется, отлыниваешь от работы. — Ага, — без тени раскаяния соглашается Тэхен. — И знаешь что? Я не вижу в этом проблемы. Потому что у меня теперь есть официальное разрешение на это. — Какое ещё разрешение? Тэхен отпускает его, делает шаг назад и с преувеличенно серьёзным видом достаёт из кармана джинсов тот самый, смятый и давно высохший клочок бумаги. Он заламинировал его в прозрачную плёнку. — Вот. Письмо Санте от папы. Пункт первый: «уставшего». Пункт второй: «одинокого». Пункт третий… — он делает паузу для драматизма, — …«любимого». Моя работа обеспечивать соблюдение этих пунктов. В частности, последнего. И если для его качественного выполнения требуется отвлечься от балок и колонн, то это не отлынивание. Это стратегическая необходимость. Чонгук смотрит на него, и по его губам расползается медленная, безудержная улыбка. Он тянется, берёт тот самый «документ» из рук Тэхена и кладёт его на стол. — Знаешь, я тут подумал, — говорит он тихо. — Этот балкон… он получился немного тесным для твоих чертежей. — Всё, выгоняешь? — играючи хмурится Тэхен, но в глазах мелькает тень настоящей тревоги. — Нет. Я думаю, что под твой мольберт и мои краски нам нужно больше места. Например… вся квартира. Официально и на общих основаниях. Тишина повисает на одно-единственное, очень длинное мгновение. Потом Тэхен медленно выдыхает. — Это… самое лучшее архитектурное предложение, которое я когда-либо получал. — Принимаешь проект? — Без правок, — Тэхен кивает, и голос его срывается. — Сразу в работу. Он больше не говорит, он просто притягивает Чонгука к себе и целует — долго, нежно, без всякой спешки. За стеклом темнеет небо, в гамаке посапывает кот, а на старом балконе, который стал мастерской, а теперь стал просто их местом, пахнет кофе, красками и будущим. Таким близким, что до него можно дотронуться рукой.
