—
3 января 2026 г., 21:54
– Нет.
Ответ Дмитрия звучит спокойно, даже равнодушно. Недовольный вид сестры его не трогает. Он знает, что она хочет как лучше, но внутри, за маской безразличия, скребёт раздражение, что его мнение о том, как действительно ему будет лучше, окружающих мало волнует.
– Нельзя каждый Новый год проводить на работе!
– Вышел какой-то запрет? — парирует Дмитрий, демонстративно утыкаясь в бумаги на столе.
Анна раздражённо цыкает, и мужчина исподлобья замечает, как она скрещивает руки на груди. Они мало похожи внешностью, но выразительный, говорящий громче любых слов взгляд и почти одинаковая жестикуляция выдают их родственную связь.
– Я только что запретила, — огрызается Анна.
– Давно хотел нарушить какой-нибудь закон.
– Дима, чёрт тебя дери! — в голосе целый спектр эмоций от чистой ярости до отчаяния, но Дмитрий только устало вздыхает в ответ:
– Ты уже. Зачем ты вообще устроила весь этот цирк?
– Да потому что неправильно в новогоднюю ночь оставаться одному!
– Неправильно устраивать мне свидание за моей спиной, — холодно отрезает мужчина, поднимая на сестру хмурый взгляд. — И тем более подговаривать главврача менять моё расписание.
– Я не подговаривала! — возмущается Анна. — Ты сам взял слишком много смен, и Донован решила, что ты будешь недостаточно собран для наплыва пациентов к утру первого.
– Две недели назад, когда расписание утверждали, её это не беспокоило, — хмыкает он.
– Не переводи тему. Одно свидание — и я от тебя отстану.
Они прожигают друг друга взглядом. Ещё одна общая черта — упрямство. В Анне пышет ярая настойчивость, а у Дмитрия… У него просто нет ни времени, ни желания продолжать эту перепалку, и он закатывает глаза, сдаваясь.
– Одно свидание. И ты больше не лезешь в мою личную жизнь, — надавливает он, строго смотря на девушку.
– Прекрасно! — рявкает она и гордо выходит из его кабинета.
Дмитрий вздыхает, глядя на захлопнувшуюся дверь, и устало трёт глаза. Он любит сестру, но порой она слишком невыносима. Ещё даже не середина смены, а он уже чувствует себя вымотанным после одного этого разговора. До этого свидания ещё месяц, и, может быть, ему всё-таки удастся избежать его. Желая проветриться, Дмитрий подхватывает пачку сигарет и идёт к лестнице, ведущей к чёрному выходу.
До первого декабря остаётся меньше двух часов, но погода в этом году совсем не зимняя. Небо затянуто тучами, мелкая морось не даёт промокнуть, но раздражает. Дмитрий морщится, когда промозглый ветер пробирается под халат, и спешит докурить, чтобы вернуться в тепло. К тому же в такую погоду каждый день находится лихач, который решил не менять резину на машине, а значит, ему, как заведующему хирургическим отделением, не следует покидать пост надолго.
Время тянется нудно. Дмитрий успевает проверить карточки нескольких особенно тяжёлых пациентов и подготовить список обходов на ближайшую неделю, но стрелки часов едва переваливают за одиннадцать ночи. Он уже собирается сходить на новый перекур, когда раздаётся звонок.
– Доктор Лло… — сухо произносит, но его перебивает быстрый, напряжённый голос диспетчера:
– Код W39. Мужчина, на вид двадцать пять — тридцать пять лет. В сознании. Состояние среднее, близится к критическому. АД семьдесят пять на пятьдесят, пульс сто десять. Травматическая ампутация двух пальцев, сохранены. Ожоги рук второй и третьей степени. Челюстно-лицевые травмы. Группа крови не установлена. Прибудет в течение десяти минут.
Всю скуку снимает как рукой. Дмитрий кладёт трубку, бросив сухое «принято», и спешит в коридор. Медсестра у стойки регистрации замечает его напряжение и тут же подскакивает.
– Пиротехника. Готовьте рентген и операционную. Два пальца ампутированы, сохранены. Возможно, придётся ампутировать другие. Нужна первая отрицательная. Грега на выход к скорой. Анну, Киру и Ноа в операционную. Две запасных бригады собрать на всякий случай, — командует Дмитрий и, не дожидаясь ответа, сам направляется в операционную.
Больница тут же оживает. Грег уже спешит по коридору ему навстречу, и Дмитрий лишь качает головой в сторону выхода.
– На снимок и ко мне. Пока в сознании, но нельзя терять времени. Может быть, успеем спасти пальцы.
Грег кивает, но мужчина уже скрывается за дверью в операционную. Пока он готовится, успевает пронестись мысль, что рановато для неудачливых пиротехников. Впрочем, в его профессии никогда не бывает рано — только слишком поздно.
Дмитрий уже стоит у стола, когда ввозят пациента на кушетке — он ворочает головой и мычит.
– Сознание нестабильное. АД шестьдесят девять на сорок. Пульс девяносто шесть. Сатурация девяносто два, — отчитывается Грег, размещая пациента на операционном столе.
Пока Кира снимает повязки с пострадавшего, Дмитрий быстрым, но цепким взглядом осматривает повреждения. Щека разорвана, значит, дыхательная маска не подойдёт для анестезии. Хирург переключает внимание на снимок, который Грег разместил на экране. Переломы в пальцах и ладонях. Ампутированные пальцы повреждены, нижняя фаланга мизинца разорвана, но восстановить руку кажется возможным.
– Ампутация не требуется. Проводим реимплантацию пальцев. Анна, общий наркоз, анестезия внутривенная. Грег, освободить пациента от одежды и зафиксировать руку под локтём. Избегать повреждений кистей. Кира, готовь инструменты и кровь. Ноа, фиксируй данные.
Бригада действует слаженно, перебрасываясь короткими фразами. Пока пациента погружают в сон и раздевают, срезая одежду, Дмитрий осматривает ожоги и щёку, комментируя.
– Ожоги третьей степени на обеих руках. Поражение на левой руке до локтя — двадцать процентов. На правой — до десяти. Требуется пересадка кожи, будем снимать с бедра, по необходимости — с живота. Челюстно-лицевая травма мягких тканей на левой щеке. Зубы и сухожилия не задеты. Требуется наложение швов. Рентген — переломы мелких костей пальцев и ладоней в обеих руках. Разрыв сухожилия на левом запястье. Осколки в обеих руках, поражения незначительные. Будем начинать реимплантацию. Время двадцать три тридцать два, тридцатое ноября.
Дмитрий заканчивает отчёт и сосредотачивается на операции. Действует машинально. Годы работы военным хирургом помогают. Когда-то пришивать конечности было суровой обыденностью. Теперь — редкость, но руки до сих пор помнят порядок действий.
Бригада работает скоординировано, выполняя поручения и отслеживая состояние пациента. Помощники сменяют друг друга каждые три часа, но хирург едва замечает это, полностью погружённый в восстановление пальцев, а затем костей в руках. Про себя Дмитрий отмечает, что операция проходит лучше ожидаемого, а пациент очень удачлив и имеет высокие шансы на восстановление моторики, если пальцы приживутся. Пересадку кожи проводят успешно, до живота дело не доходит, а наложение швов на щёку после всего кажется и вовсе лёгкой задачей.
– Операция завершена. Состояние пациента среднее, с положительной динамикой. Время тринадцать тридцать один, первое декабря, — наконец выдыхает Дмитрий и лишь сейчас чувствует, как напряжение отпускает.
Сосредоточенный на спасении жизни, он даже не заметил, как пролетело четырнадцать часов. Он ждёт послеоперационный снимок собранным и готовым к любому исходу, но всё-таки с маленькой надеждой, что дополнительное вмешательство не потребуется. Убедившись, что винты фиксируют кости корректно, а осколки удалены, Дмитрий, наконец, удаляется в санпропускник. Стоит ему снять спецодежду и встать под прохладный душ, как усталость всё-таки догоняет, заставляя глаза слипаться. Он благодарен, что никто из помощников не донимает вопросами и поздравлениями. Сил хватает только на то, чтобы добраться до ординатуры и рухнуть на диван.
Дмитрий просыпается, когда за окном смеркается. Судя по часам, он проспал четыре часа. Внимание привлекает силуэт в кресле.
– Хорошая работа, — холодно отмечает Донован. — Пациент без сознания, но показатели стабильные. Хочешь взять завтра выходной?
– Нет, — хриплым после сна голосом отвечает Дмитрий, садясь на диване и растирая лицо.
Главврач осматривает его цепким взглядом и медленно кивает:
– Хорошо, но никаких сложных операций не берёшь, справятся и без тебя. А теперь вали домой и отоспись нормально. Завтра жду тебя в восемь.
Мужчина не спорит, ещё отходя от дрёмы. Стук каблуков Донован отдаёт гулом в тяжёлой голове, и Дмитрий морщится. Встаёт, разминая шею, и позволяет себе широко зевнуть.
Забрав вещи из кабинета, он направляется к выходу, но останавливается у стойки регистрации. Медицинский долг — не только спасти, но и убедиться в нормальной реабилитации — подталкивает спросить:
– Ночной пиротехник. Как он?
Порша быстро пролистывает файлы в компьютере.
– Ян Хантер, тридцать один год. В реанимации, но состояние стабильное. Есть все шансы, что завтра придёт в сознание.
– И как он умудрился? — задумчиво протягивает мужчина. — До сезона фейерверков ещё недели три.
– Согласно отчёту полиции с места происшествия, который пришёл утром, работал пиротехником на концерте. Обнаружил неисправное оборудование, пострадал при обезвреживании, но других жертв удалось избежать. Заряд был небольшим.
– Повезло, — хмыкает Дмитрий, представляя, что было бы, если бы рванул весь арсенал.
– С хирургом уж точно, — женщина ободряюще улыбается. — Травматолог осматривал полчаса назад. Выдыхать пока рано, но первичные прогнозы хорошие. Отторжения нет.
– Это мы узнаем наверняка только через неделю.
– Ты слишком строг к себе, Ллойд. Провести такую сложную операцию — уже семьдесят процентов успеха.
Дмитрий кивает, но пропускает похвалу мимо ушей. В армии было жёстко: либо солдат пригоден к дальнейшей службе, либо хирург не выполнил свою работу, всё остальное — вариации. Наконец, мужчина покидает больницу, решая не рисковать и всё-таки вызвать такси: уснуть за рулём и самому оказаться на операционном столе было бы слишком иронично, а его жизнь имеет чувство юмора.
Дома его неожиданно — хотя, пожалуй, вполне ожидаемо — встречает Анна. Она стоит, скрестив руки, видимо, выйдя в коридор, едва услышала звук открывающейся двери.
– Сейчас ухожу, — заверяет она, не давая брату проворчать, что он обязательно сменит замки. — Я просто знаю тебя: ты бы даже не заказал еды, не говоря о том, чтобы приготовить самому, — девушка закатывает глаза, но Дмитрий считывает беспокойство. — Я приготовила ужин.
– Спасибо, — он устало улыбается. Всё-таки сестра действительно заботится о нём, и грубить в ответ нет ни сил, ни желания.
Анна смотрит на него с сочувствием. Когда он оставляет одежду на вешалке, она вздыхает и подходит ближе, аккуратно опуская ладонь ему на плечо. Тонкие брови изгибаются, выражая переживание.
– Это причина, по которой я не хочу, чтобы ты был один. Ты готов спасти кого угодно, кроме себя, — она качает головой. — Я просто хочу, чтобы был человек, который проследит, чтобы ты сам не отошёл на тот свет от истощения.
– Можно подумать, ты дашь мне спокойно умереть, — беззлобно ухмыляется Дмитрий. — Скорее сама прибьёшь.
Анна тихо смеётся, легонько ударяя его кулаком в плечо.
– Ладно. Иди ешь и отдыхай. А я домой. Ты же завтра, как нормальный человек, взял выходной? — она щурится, хотя на лице написан явный скепсис, ведь они оба знают ответ.
– Я думал, ты перестала верить в сказки ещё лет в семь.
– Всё ещё надеюсь на чудо, — она закатывает глаза, надевая пуховик и поправляя капюшон. — Говорят, в декабре оно даже может случиться.
– Месяц только начался.
– О, да. Будет чудом, если ты не успеешь за четыре недели выдумать отговорку, чтобы слиться со свидания.
– Настоящим чудом будет, если ты и правда отстанешь от меня после него, — парирует Дмитрий.
Сестра ухмыляется и открывает дверь, но мужчина в последний момент обхватывает её за локоть, обращая на себя внимание.
– Ань, спасибо. Правда. За всё.
Анна накрывает его ладонь своей и сжимает её. Ободряюще, хоть и немного грустно улыбается.
– Хотела бы сказать: кто, если не я, — но очень надеюсь, что этот кто-то всё-таки появится.
Она обнимает брата на прощание и уходит. Дмитрий ещё несколько секунд бездумно смотрит на закрытую дверь.
– Декабрь — время для чудес… — повторяет тихо в пустоту и тут же усмехается, качая головой и разворачиваясь к кухне. — Какая глупость.
_ _ _
Без десяти восемь утра больница уже оживлена, но, кажется, пока без экстренных происшествий. По пути в кабинет Дмитрий задерживается у стойки регистрации. – Хантер пришёл в сознание? – Ещё ночью, — отвечает Порша, просматривая файлы на экране. — Вкололи оксикодон. Проснулся снова около получаса назад. Сейчас его осматривает Грег. – Дмитрий! — как раз раздаётся голос медбрата. Мужчины пожимают руки, и Грег, понимая вопрос по одному взгляду, отчитывается: – Хантер в сознании. Состояние, в целом, стабильное, пульс, АД и сатурация по нижней границе нормы, но ночью были незначительные колебания. Серьёзных провалов в памяти не обнаружено, себя помнит и осознаёт. С трудом, но говорит, хотя я рекомендовал не напрягать лицевые мышцы. Анализы будут готовы через десять минут. Осмотр пальцев не проводил, ждал тебя, но сатурация и температура в пределах нормы. Пульс нитиевидный, но присутствует. Признаков тромбоза до сих пор не обнаружено. Дмитрий кивает, направляясь к кабинету и отвечая на ходу: – Зайдёшь с анамнезом, снимком и анализами по готовности, пойдём на осмотр вместе. Подготовь ивабрадин и оксикодон на всякий случай. Отчёт для полиции сделаем после осмотра. Пока находится в реанимации — никаких допросов, вся коммуникация через меня или Донован. До прихода Грега хирург успевает надеть халат и даже выпить эспрессо. Прокручивает в голове вчерашнюю операцию. Самым сложным, конечно, была реимплантация. Он знает, что сделал всё, что мог, для восстановления, и данные, по словам Грега, хорошие. К тому же это далеко не первая подобная операция, в армии случаи были гораздо хуже. Но всё равно в затылке неприятно свербит беспокойство. Каждый подобный пациент занимает особое место в голове, пока не вылечивается. Из мыслей вырывает вошедший в кабинет Грег. Дмитрий пробегается глазами по анализам с далеко не худшими значениями, хотя значительно повышенное количество лейкоцитов всё-таки заставляет нахмуриться. Он направляется в реанимационную палату, решив, что осмотр вживую даст ему полную картину для оценки приживления. Едва зайдя в палату, Дмитрий натыкается на пронизывающий, изучающий взгляд — достаточно осознанный, хотя держать веки открытыми пациенту, судя по всему, тяжело. Он не шевелится, когда врачи подходят ближе, но продолжает следить взглядом — почему-то только за Дмитрием, будто Грега здесь и вовсе нет. – Ян Хантер, — говорит медленно и чётко, простыми словами и пристально следит за реакцией, чтобы убедиться, что пациент его понимает. — Меня зовут Дмитрий Ллойд, врач, который оперировал вас. Сейчас я буду задавать вопросы. Вам может быть трудно говорить, поэтому, если нет или Вы не поняли вопрос, моргните два раза. Если да, моргните три раза. Хорошо? Хотя мимика пациента скудная, в его глазах мелькает искра, а уголок губ, не закрытый повязкой, дёргается. – Нет, — хрипло, едва шевеля губами отвечает он, очевидно, насмехаясь, но Дмитрий смотрит ровно, строго, и Ян чуть заметно закатывает глаза. — Да. Дмитрий кивает. Подходит ближе, чтобы изучить и записать показатели на мониторе. Как Грег и говорил, они остаются в норме, хоть и на границе среднетяжёлого состояния. Присаживается на стул, возвращая внимание к пациенту. – Вы помните, что произошло? – Слепой снаряд, — Дмитрий ждёт продолжения. Ян смотрит с вызовом несколько секунд, прежде чем снова закатить глаза: — Вы должны моргнуть. Два раза. От неожиданного ироничного выпада мужчина вздёргивает брови, но тут же берёт себя в руки и, проглотив усмешку, принимает правила игры. Выход из наркоза и послеоперационного шока проявляется по-разному, и такие почти ребяческие издёвки — одна из самых безобидных реакций. Он медленно моргает дважды, не разрывая зрительный контакт. В глазах Яна мелькает весёлое одобрение. – Один фейерверк. Не сработал. Упал. Близко к сцене. Нужно было убрать. На всякий случай. Когда погружал в воду. Взорвался. Ян говорит медленно, с паузами, с очевидным усилием. Но Дмитрий не перебивает и не уговаривает не напрягаться. За почти двадцать лет практики он знает: упрямые пациенты самые живучие. Поэтому, даже когда пульс чуть переваливает за сотню и Грег порывается вколоть блокатор, хирург вскидывает руку, останавливая его. Дмитрий слушает внимательно. Картина произошедшего складывается в голове. То, что фейерверк взорвался в воде, объясняет, почему повреждения оказались некритичными. По опыту, он бы даже занёс Хантера в разряд редких везунчиков. Переломы, ожоги и два пусть даже пока лишь предварительно, но всё-таки сохранённых пальца — совсем незначительное увечье для того, у кого в руках взорвался фейерверк. Ян замолкает. Дмитрий выжидает несколько секунд, пока его пульс не приходит в норму. – То, что Вы способны говорить, — хороший знак. Но, если нужен перерыв, это нормально, — ободряюще замечает он, и в этот раз пациент не отвечает вслух, а только моргает два раза. — Прежде чем мы продолжим, оцените свою боль по шкале от одного до десяти. Не храбритесь, говорите честно. Можете моргать вместо ответа. Пациент чуть хмурится и медлит с ответом, но всё же размыкает губы: – Пять. Дмитрий кивает. – Сейчас я должен осмотреть Вашу левую руку. Может быть неприятно, больно, холодно или никак. Не терпите, если чувствуете дискомфорт. – Левая рука, — перебивает Ян. — В ней был фейерверк. Я её почти не чувствую, — он замолкает, но в глазах застывает вопрос, и врач спокойно отвечает: – Есть серьёзные повреждения. Вы потеряли два пальца, часть мизинца пришлось удалить, но всё же нам удалось их пришить, — за такие формулировки в университете его бы самого пришили, но Дмитрий давно полагается не на учебники по медицинской этике, а на реакцию конкретного пациента и сейчас чувствует: с Яном нужно говорить просто, прямо и честно. — Тем не менее, приживление длится неделю. Внутренние показатели находятся в норме, но необходим внешний осмотр. Взгляд Яна недоверчивый, почти скептичный, но Дмитрий не тушуется. Смотрит в глаза до тех пор, пока пациент не сдаётся. Моргает три раза, и мужчина непроизвольно дёргает уголками губ в подобии улыбки. Есть что-то очаровательное в том, как Ян упрямо выдавливает из себя целые предложения, но, когда нужно сказать лишь одно слово, моргает. Дмитрий надевает стерильные перчатки и сосредотачивается на осмотре. Следит за показателями и реакцией пациента, когда снимает повязку. Диктует Грегу описание под запись. Он чувствует пристальный взгляд Яна, но никак не реагирует, продолжая осмотр. – Текущая динамика положительная, — наконец говорит, смотря мужчине в глаза, потому что знает: он ждёт ответа. — Шансы того, что пальцы приживутся, семьдесят процентов. – Шансы, — подаёт голос Ян, и в словах скользит ирония. — Что фейерверк. Не взорвётся. Были такими же. Но я здесь. – Здесь, — соглашается врач. – И зашивали меня Вы, — в ответ Дмитрий моргает три раза, с удовлетворением отмечая мимолётный блеск в — на таком расстоянии он может разглядеть — тёмно-зелёных глазах. — С фейерверком. Мне не повезло. А с Вами? – В медицине нет понятия «везение». Есть объективные показатели. – Вы говорите. Как врач, — хмыкает Хантер, отводя взгляд. — А как обычный человек? – Простите, Ян, но и как обычный человек, я верю данным, а не в чудеса. – А говорят. Декабрь. Время для чудес, — пациент, очевидно, пытается усмехнуться, но во взгляде нет ни капли веселья, и он тише добавляет: — Насколько всё плохо? Не только с пальцами. Переломы. Ожоги. По шкале. От одного до десяти. – Это решать Вам. Вы живы — для кого-то этого уже было бы более, чем достаточно, — Дмитрий пожимает плечами, но Ян смотрит так пристально, что приходится сдаться. — Сейчас показатели стабильные. Приживутся ли пальцы, будет известно через неделю. Если нет, нам придётся ампутировать их. Без пальцев жить неприятно, но возможно. Кости восстановлены корректно. Шрамы от ожогов останутся, но их можно удалить лазером. Моторика и чувствительность не сразу, но вернутся. Полный период восстановления может занять до двух лет, но при хорошем раскладе к относительно полноценной жизни Вы сможете вернуться через два-три месяца, — он говорит спокойно, без лишней жалости, глядя Яну прямо в глаза. — Надеюсь, я ответил достаточно честно, чтобы Вы могли оценить сами. – Спасибо. Дмитрий кивает и встаёт со стула направляясь к выходу. Уже сжав ручку, он замирает и оборачивается. Смотрит на хмурое, задумчивое лицо пациента и добавляет: – Когда пальцы приживутся, я спрошу Вашу оценку. – «Когда»? Не «если»? — недоверчиво и чуть растерянно переспрашивает Ян. – Декабрь — время для чудес, — врач усмехается и выходит из палаты. – Что скажешь? — подаёт голос Грег, подстраиваясь под шаг Дмитрия. – Что чувство юмора у него так себе, но раз оно есть, то всё не так уж плохо, — задумчиво хмыкает, но тут же возвращает строгий взгляд. — По пальцам — проводить осмотр каждый час и назначить КТ на завтра. Следите за щекой. То, что он разговаривает, конечно, хорошо, но не хотелось бы, чтобы его лицо разошлось по швам. Однако, если будет и дальше болтать, даже с сомнительными шутками, старайтесь отвечать, чтобы у него была мотивация говорить — будем дополнительно отслеживать его состояние по связности речи и вербальной реакции. Грег кивает и уходит. Дмитрий закрывается в своём кабинете. У него сегодня куча дел, которые требуют его внимания не меньше, чем Хантер. Однако мысли о нём и его состоянии фоном гудят в голове на протяжении всего дня и всё-таки тянут зайти к пациенту вечером. Ян дремлет, и его лицо кажется даже более напряжённым, чем днём, будто сон забирает сил больше, чем даёт. Однако показатели остаются стабильными, и мужчина собирается покинуть палату, когда раздаётся сонливое: – Дмитрий? – Отдыхайте. Не хотел Вас тревожить. Просто проверял показатели. – Их постоянно. Проверяют медсёстры, — хмыкает Ян с лёгкой иронией в голосе. Дмитрий вздёргивает бровь. Ему уже сообщили, что за весь день пациент не проявлял рвения общаться. Максимум — коротко отвечал на вопросы. Но он не комментирует его поведение: мало ли, у Яна не было сил говорить. – Как Ваш лечащий врач, я заинтересован в Вашем скорейшем выздоровлении, — спокойно произносит он. – Переживаете. За свою. Работу? — почти с вызовом бросает Хантер, но Дмитрий не реагирует на подначку. – Переживаю за своего пациента. – Других нет? – Есть. Но Вы самый сложный, — хирург не уточняет, что дело не только в операции, но и в скверном характере мужчины, но тот, судя по самодовольному блеску в глазах, понимает это и сам. – Приятно быть. Особенным, — ухмыляется Ян. – Доброй ночи, — строго говорит Ллойд, покидая палату._ _ _
– Ян, — вместо приветствия кидает Дмитрий, заходя в палату. Он изучает медкарту и наконец поднимает на него глаза, сверкая насмешливым взглядом. — Как Вы оцените, насколько всё плохо по шкале от одного до десяти? Ян вздёргивает бровь. За прошедшую неделю его мимика стала гораздо живее и часто говорила за него даже больше, чем любые слова. Дмитрий научился разбирать полутона в его глазах и теперь чуть приподнимает уголки губ, наблюдая, как на место вопроса приходит осознание и сменяется надеждой. – Это значит?.. – Да, пальцы прижились. Из-за других травм и сложности проведения некоторых видов физиотерапии восстановление до уровня полноценной жизни может занять до полугода, но, когда снимем гипс и шину, Вы уже сможете самостоятельно справляться с простыми бытовыми делами. Хотя его собственные эмоции сдержанны, в груди тоже становится легче. Ожидание исхода таких операций держит в напряжении, сколько бы ни было их в прошлом. Дмитрий давно научился сообщать плохие новости спокойно, но всё же сообщать хорошие гораздо приятнее, и теперь забавно наблюдать, как на лице Яна недоверие борется с облегчением. – Спасибо, Дмитрий, — наконец выдыхает он, приподнимая уголок губ. Мужчина только кивает вместо ответа. То, что это его работа, что впереди ждут ещё недели лечения других травм, он предпочитает сейчас не напоминать, однако Ян спрашивает сам: – Как долго я буду тут ещё? – Не меньше месяца, — отрезает Дмитрий, но, видя разочарование в зелёных глазах, мягче поясняет: — На этой неделе мы снимем швы на лице и руках. Со следующей начнём физиотерапию. Однако переломы ладоней остаются серьёзной травмой. Так как потребовалось хирургическое вмешательство и установление винтов, время заживления может быть увеличено. При лучшем исходе займёт от четырёх недель. Точнее пока сложно сказать. Ян кивает, смотря с благодарностью. Несколько секунд задумчиво пожёвывает губу, но в конце концов усмехается: – Значит, у нас достаточно времени познакомиться поближе. Дмитрий вздёргивает брови, но тут же насмешливо качает головой: – Надеюсь, желание провести со мной больше времени не заставит Вас саботировать процесс лечения. – Что-то мне подсказывает, что с Вами забастовки не пройдут. Вы в прошлом случайно не военный? — во взгляде Яна мелькает не просто интерес, а что-то более глубокое, будто этот вопрос мучает его уже давно. – Военный хирург, — кивает Дмитрий, и Ян заметно расслабляется и игриво протягивает: – И военный, и врач. Ну прям мечта женщин. – Ровно до тех пор, пока они не сталкиваются с профдеформацией сразу по обоим направлениям, — ухмыляется он, и пациент тихо смеётся. – Теперь мне даже любопытно, — он почти мурлычет, и хирург задерживает на нём взгляд. Он ничего не отвечает. Говорит, что зайдёт вечером, и покидает палату, но в груди мелькает искра ответного любопытства. В конце концов, не каждый день к нему проявляют интерес так дерзко и вызывающе, и это неожиданно весело._ _ _
Под конец смены глаза слипаются. Дмитрий устало трёт переносицу и мысленно благодарит сестру, что она уговорила его не брать слишком много смен, поэтому его ждёт два выходных. Не то чтобы этот декабрь был напряжённее предыдущих, но, возможно, возраст всё-таки начинает брать своё. Или сказывается то, что в этом году его месяц начался с действительно сложной операции. Дмитрий подтягивает медкарту Яна. Прошло больше двух недель с операции, и его выздоровление идёт даже лучше, чем ожидалось. Может, его уровень регенерации выше среднего, а может, декабрь и правда время для чудес, но хирург достаточно прикипел к пациенту, чтобы глубоко внутри порадоваться за него. Взгляд бездумно скользит по бесчисленным анализам, пока случайно не цепляется за поле с общей информацией. Мужчина мельком смотрит на календарь. Ян не говорил, что у него завтра день рождения. Не то чтобы он должен был, но обычно в свой праздник пациенты просят покинуть больницу на пару часов, позвать в палату чуть ли не целую компанию или хотя бы выпить глоток шампанского. Ян ни о чём подобном во время вечернего осмотра не заикался. Может, как и Дмитрий, не празднует день рождения или просто забыл о дате — больничная рутина однообразна, и целые недели могут сливаться в один длинный день. Вот только… Дмитрий хмурится, понимая, что не может вспомнить, чтобы видел записи в журнале посещений Хантера. Это не должно его волновать, но всё-таки, перед уходом из больницы возвращая карту Яна в регистратуру, Дмитрий невзначай спрашивает: – К нему кто-нибудь приходил на посещение? – Мм, — Порша просматривает журнал посещений. — На прошлой неделе с разрешения главврача полиция проводила допрос о происшествии. – И больше никого за всё время? – Ну, неделю он был в реанимации. Близких родственников у него, судя по данным, нет, а друзей туда бы всё равно не пустили. – Обычно это никого не останавливает, — хмыкает Дмитрий. — К тому же уже неделю он в общей палате. – Если честно, он и сам не интересовался, приходил ли кто-то, и даже не просил позвонить, — делится медсестра, кидая сочувствующий взгляд в сторону палаты Хантера. — Только уточнил, выслали ли мы предупреждение на работу. Хирург кивает и, попрощавшись, направляется домой. Это не его дело._ _ _
Приходить в больницу не по работе странно. Наблюдать напряжённых, суетящихся коллег со стороны как будто даже неловко. Стоя в очереди в регистратуру, он скользит взглядом по снующим вокруг медработникам, пациентам, посетителям и не сразу понимает, что пытается выцепить в коридоре одну конкретную фигуру. Почему-то Дмитрий надеется увидеть Яна в окружении друзей — и даже не потому, что тогда он сможет со спокойной совестью уйти и перестать выдумывать десятки рациональных причин, почему он вообще это делает. Мысль о том, что мужчина действительно один в свой день рождения, неожиданно задевает. – Только не говори мне, что ты взял ночную смену, — Анна недовольно скрещивает руки на груди, вырастая перед глазами и загораживая обзор. – Нет, — вздыхает Дмитрий, фокусируясь на сестре. – Тогда… Что ты тут делаешь? — она подозрительно щурится, пытаясь поймать его на лжи, когда осматривает с головы до ног. – Пришёл навестить... Кое-кого. Мужчина поводит плечами словно невзначай, но внутри нарастает волнение. Будто лишь сейчас, озвучив вслух, он осознаёт, что делает. Чёрт возьми, он действительно решил прийти к Яну, потому что… Потому что что? Его никто не навещает? Какое Дмитрию должно быть дело до этого? Но он не просто пришёл — он ведь ещё съездил с утра за подарком! На лице Анны читается много вопросов, но, к счастью Дмитрия, её зовёт коллега, и она, бросив на брата долгий, недоверчивый, обещающий продолжение разговора взгляд, уходит. Дмитрий вздыхает и почти готов вернуться домой, но подходит его очередь в регистратуре. Порша удивлённо моргает при виде него, но, услышав причину визита, улыбается, внося его имя в журнал посещений. Она никак не комментирует это, и Дмитрий благодарен ей. – Уверена, он будет рад. – Его никто не навещал? — аккуратно интересуется мужчина. – Нет. И за всё время тут, мне кажется, ему на это всё равно. Но… — медсестра наклоняется, почти шёпотом доверительно сообщая: — Днём он подходил и спрашивал про тебя. Будешь ли ты сегодня. И был расстроен, когда я сказала, что у тебя выходной. Дмитрий вскидывает брови. Хмыкает. Наверняка Ян просто хотел уточнить что-то по здоровью. Но, словно прочтя его мысли, женщина добавляет: – Когда я спросила, что его беспокоит, чтобы ему помог другой врач, он сказал, что всё в порядке, — в её глазах мелькает игривая искорка, но она ничего не добавляет, кроме дежурного и наигранно строгого: — Бахилы не забудьте. Ян полулежит на кровати, бездумно глядя в окно. Он выжидает несколько секунд, прежде чем отреагировать на вошедшего и обернуться. Скука на лице сменяется сомнением. – Мне сказали, у Вас сегодня выходной. – Выходной. Я пришёл не как врач. Как посетитель. Решил поздравить, — буднично пожимает плечами, но удивление на лице Яна такое искреннее, что мужчина хмурится. — Ты же не думаешь, что, видя твою карту почти каждый день, я не знаю твою дату рождения? – Я… не думал, что это имеет значение для лечащего врача. – По-разному. Но давай прямо: я не знаю, какие у тебя отношения с родственниками и друзьями, но знаю, что к тебе никто не приходит, а свой телефон ты ни разу не просил подзарядить. И что-то мне подсказывает, что и сегодня ты никого не ждёшь. Я не собираюсь настаивать, но могу предложить скрасить твой день рождения разговорами не только о твоём самочувствии. – Вы делаете это из жалости? – Может быть, — не спорит Дмитрий, про себя отмечая, как Ян обиженно поджимает губы, и честно добавляет: — Но я бы не делал этого, если бы не хотел. Ему хочется закрыть лицо рукой: настолько нелепыми кажутся слова. Боже, в его возрасте у людей уже дети, а он сам ведёт себя хуже подростка. Будь Анна здесь, она бы не преминула напомнить, что именно поэтому у Дмитрия до сих пор никого нет. Вот только сейчас проблема ровно обратная: он не подразумевал ничего двусмысленного, но слова звучат как неудачный подкат. Однако Ян неожиданно улыбается — достаточно широко для того, чтобы на мгновение рабочая привычка и что-то гораздо более личное заставили переживать о шраме на его щеке, с которой только недавно сняли скобы. – Ну, тогда можете скрасить, — наконец говорит Ян. — Извините, гостей не ждал, стол не накрыл. Его неуклюжая попытка разрядить атмосферу привычной иронией очаровательна, и Дмитрий усмехается, но ничего не говорит. Подходит ближе, чтобы достать из пакета коробку — простую, без банта, чтобы её можно было легко открыть, — и оставить на тумбочке возле кровати. Ян смотрит на коробку удивлённо, а затем на хирурга — недоверчиво. Тот ровно отвечает на невысказанный вопрос: – Подарок. – Мне? – Не вижу здесь других именинников. Спектр эмоций на лице Хантера такой обширный, что уголок губ Дмитрия невольно вздрагивает в улыбке. Наконец, недоверчивый прищур проигрывает застенчивому румянцу на щеках, и это выглядит совершенно очаровательно. – Неожиданно. Спасибо, — Ян прячет смущение, перетягивая коробку к себе на колени, чтобы неуклюже, но зато самостоятельно открыть её. Замирает и поднимает на Дмитрия растерянный взгляд. — Это что? – Тренажёр для восстановления моторики. Прошло больше двух недель, можно совмещать с физиотерапией. – И как планшет мне с этим поможет? — недоверчиво уточняет Ян. – Работа пальцами. Пиши друзьям или посты в соцсетях. В твоём случае лучше телефона: клавиатура больше, можно печатать, не держа в руках. Только не переусердствуй. – Я не веду социальную жизнь в интернете. – Скачай игру, — пожимает плечами Дмитрий. — Кроссворд, паззлы, картины по номерам. Что-то простое и не на скорость. – Инновационный способ лечения, — с иронией протягивает Ян. – Подходы бывают разные и даже совсем не очевидные, — хмыкает Ллойд. — В некоторых случаях, например, при заболеваниях дыхательных органов врачи могут порекомендовать курить для улучшения состояния. – Покурить я бы не отказался. Моё моральное состояние это точно улучшит. Дмитрий хмурится. Пальцы прижились, однако излишнее сужение сосудов на пользу не пойдёт. Как врач, он должен отказать, но… Ян выходит из палаты только на осмотры и даже не общается ни с кем, кроме персонала. Небольшая прогулка и даже вредная, но всё-таки ассоциирующаяся со здоровым прошлым привычка не сделает хуже. – Только одну сигарету в порядке исключения, — наконец произносит Дмитрий. — И пойдёшь в моём пальто. На улице снег. – Вы сегодня щедры на подарки, — улыбается Ян. – Можно на ты. Они выходят во двор больницы, и Дмитрий наблюдает, как пациент глубоко вдыхает морозный воздух, прикрывая глаза и откидывая голову. В этом жесте чувствуется столько облегчения, будто он вырвался на свободу, что в груди хирурга на мгновение щемит, и он сам спешит закурить, а затем протягивает сигарету Яну и помогает поджечь. Хантер медлит и задерживает взгляд на Дмитрии, будто хочет что-то сказать, но в итоге лишь затягивается и выдыхает дым в небо, сжимая сигарету зубами. – В детстве мне нравилось, когда на мой день рождения выпадал снег, — делится он, скользя взглядом по припорошенным тонким белым покрывалом дорожкам. — Давно его не было в декабре. – В этом году определённо твой месяц чудес, — ухмыляется Дмитрий, и Ян тихо смеётся. Они курят в тишине. Хирург помогает затушить сигарету и предлагает прогуляться вокруг больницы. – Ты не замёрзнешь? — неуверенно спрашивает Ян, но Дмитрий лишь отмахивается, убеждая, что его свитер достаточно тёплый. Прогулка занимает всего пятнадцать минут, но даже их хватает, чтобы Хантер заметно повеселел, и этого зрелища неожиданно оказывается для Дмитрия достаточно, чтобы согреться даже без пальто. Когда они возвращаются в палату, Ян снова переводит взгляд на подарок. Неуклюже вертит его в загипсованных руках. – Планшет. Он новый. – Да. – Ты… купил его? — Ян кидает на мужчину недоверчивый взгляд, и тот насмешливо вздёргивает бровь. – А я похож на грабителя? – Я просто удивлён. Дмитрий лишь пожимает плечами, не отвечая. Ян смотрит на планшет, задумчиво проводя по краю большим пальцем. Хмурится, будто что-то решая. – Забери его, — наконец твёрдо произносит он. – Если тебя смущает, что я потратил деньги, то перестань, — спокойно возражает мужчина. — Это подарок. Ты мне ничего не должен. – Мне некому писать, — устало выдыхает Ян, чуть морща нос. – Значит, будешь писать мне, — невозмутимо отвечает он, игнорируя удивление в зелёных глазах. — Номер оставлю. Он выдерживает пристальный взгляд, в котором может прочесть десяток вопросов, но не торопится отвечать ни на один из них, давая Яну возможность принять тот факт, что Дмитрий не шутит. Наконец, Хантер качает головой, и на его лице проступает ирония. – О чём? Как я себя чувствую? Так ты заходишь ко мне почти каждый день. – Обо всём. Смотри фильмы или читай книги и рассказывай свои впечатления. Пиши о самочувствии, погоде, любимой еде — хоть одно и то же предложение о том, как ты ненавидишь больницы. Хотя бы пару сотен символов в день. – И ты будешь читать и отвечать? – Если хочешь, могу не читать. – Смысл переписки в общении, — саркастично хмыкает Ян. – Можешь вести заметки, — Дмитрий пожимает плечами. — Суть в том, чтобы ты писал. Я лишь буду проверять, что ты это делаешь, а не лезть тебе в душу. Но, — он делает паузу, поджимая губы и едва заметно хмурясь, когда сердце неожиданно, пусть и всего на один удар, но всё-таки сбивается с ритма. — Я могу отвечать, если тебя это будет мотивировать. – Ты обо всех пациентах так печёшься? — весело замечает Ян, но во взгляде мелькает что-то напряжённое. – Да. Это моя работа, — Дмитрий отвечает честно, спокойно и сдерживает невольную улыбку, когда замечает, как Ян чуть поджимает губы и щурится. – И много у тебя таких переписок? — плохо прикрытое недовольство в его голосе отдаёт приятным теплом в груди. – Ни одной, — ровно отвечает мужчина. — К каждому пациенту нужен свой подход. Я рекомендовал подобные методики не раз, и они действительно помогают. Просто обычно пациентам есть кому писать, — слова безжалостные, но честные, как всегда просит пациент. Ян только хмыкает, переводя взгляд на планшет. – Я могу помочь с симкой и настройками, — ненавязчиво предлагает Дмитрий. — Поставлю на зарядку. А ты потом сам решишь, что с ним делать. Подумав несколько секунд, Хантер всё-таки сдаётся и соглашается. Дмитрий переставляет сим-карту, скачивает все необходимые приложения и выставляет настройки по просьбе Яна. Записывает в заметки свой номер, никак не комментируя и давая возможность пациенту самому решить, захочет ли он написать. Оставляет планшет на зарядке и наконец встаёт со стула. – Мне пора. Время для посещения закончилось, — Дмитрий приподнимает уголок губ, но неожиданно в глазах напротив считывает разочарование, а следом за ним слишком очевидный вопрос. — Завтра у меня тоже выходной, но много дел. Увидимся в пятницу. – Дмитрий, — окликает Ян, когда мужчина уже подходит к двери, но стоит ему обернуться, как пациент сам отводит взгляд. — Спасибо. И ещё… Я знаю, сегодня ты не мой врач, но… Мне никто внятно не говорит. Есть шанс, что меня выпишут до Нового года? – Практически нет, — честно отвечает Дмитрий, однако, подумав, с лёгкой иронией добавляет: — Но, может быть, ты ещё не исчерпал лимит чудес на декабрь. Он слышит тихую усмешку за спиной, когда покидает палату._ _ _
Выходной оказывается более загруженным, чем рабочий. Анна даже не спрашивала, а сразу поставила перед фактом, что не позволит ему сидеть в пустой квартире, пригрозив рассыпать блёстки по всем поверхностям, если Дмитрий не согласится украсить комнаты сам. Полдня уходит на закупку новогодних украшений. Сестра неустанно ворчит, что уж ёлочными игрушками за годы гражданской жизни точно можно было бы обзавестись. Дмитрий пропускает её слова мимо ушей, но к концу второго часа неожиданно для себя даже вовлекается в предпраздничную суету. Запах маленькой живой ёлки заполняет квартиру, и уже это придаёт ей новогоднюю атмосферу, но Анна, конечно, не даёт отлынивать от украшения, и уже скоро нарядная малышка блестит мишурой и шарами, а комната переливается тёплым светом гирлянды. – Ну, хоть немного волшебства в твоей крепости будет, — хмыкает девушка, довольная проделанной работой. Она отворачивается, чтобы заварить глинтвейн — неизменный атрибут новогоднего настроения, по её мнению, — и Дмитрий даже не пытается возразить. Он бездумно провожает взглядом падающий снег за окном, когда внимание привлекает уведомление о новом сообщении от незнакомого номера. Впрочем, мужчина сразу понимает, кому он принадлежит. Апельсиновые пироги?
Моя любимая еда В декабреТолько в декабре?
Нет, но в детстве бабушка готовила их на Новый год Приятные воспоминания Ян печатает медленно, но наверняка так же упрямо, как пытался говорить в первый день, и Дмитрий невольно улыбается этой мысли, даже не заметив, когда Анна поставила кружку с глинтвейном перед ним. – По работе? — интересуется, заметив, что брат не отводит взгляд от экрана, и тот согласно мычит. — Боже, хоть на один день забудь о ней. Больница двадцать лет без тебя стояла и один вечер уж точно переживёт. Мужчина хмыкает и возвращает ей взгляд. Чокается с ней кружкой и слушает планы девушки на следующий год. Он игнорирует первое и даже второе уведомление, но на третьем всё-таки сдаётся и, пока сестра вдохновлённо рассказывает о предстоящей поездке в Китай, открывает диалог. Смотрел на ютубе видео с фейерверками Хотел проверить свою реакцию Это странно, что они мне всё ещё нравятся?Нет. Физические травмы не обязательно оставляют психологические
Ё трудно ставить Ё Ё ЁРад, что тебя не пугают трудности, но не перенапрягайся
Как скажешь, дöктöр Дмитрий тихо смеётся этой неожиданно очаровательной глупости. – Мне отменять свидание? — игриво спрашивает Анна, о которой брат успел забыть. – Ищешь повод продолжить обустраивать мою личную жизнь? — беззлобно усмехается в ответ. – Судя по тому, как абсолютно по-дурацки ты улыбаешься экрану, ты наконец-то начал обустраивать её сам, — ухмыляется она, но в следующую секунду глаза загораются почти детским любопытством: — Кто она? Дмитрий тут же напрягается. Не потому, что нет никакой «её», а потому, что он действительно по-дурацки улыбается, а внутри ничего не сопротивляется «Яну» и «личной жизни» в одном предложении. Даже хуже — сердцебиение неожиданно учащается. Анна видит перемены в настроении брата и закатывает глаза: – Как я могла забыть, что из тебя клещами не вытянуть всё, что связано с твоими чувствами. Обещаю не донимать тебя — просто скажи, если свидание больше неактуально. – Нет, — Дмитрий отвечает резче, чем сам ожидал, и тут же откашливается. — Я схожу. Я же обещал. К тому же это ни к чему не обязывает. А ты наконец отстанешь от меня. Подначка выходит неубедительной — он понимает это по тому, с каким подозрением сестра смотрит на него. Дмитрий уверен, что, если приглядеться, в её глазах можно увидеть формулы, по которым она просчитывает все варианты происходящего и оценивает их вероятность. – Обещаю не дурить твоей подруге голову, — примирительно добавляет он. – В этом я даже не сомневаюсь. А вот в том, что ты можешь дурить её себе… — сестра вздыхает. — Дим, зная тебя, я бы сказала, что ты боишься, что влюбился. Хочешь сходить, чтобы сбежать от собственных чувств? Окей. Я не собираюсь устраивать тебе сеанс психотерапии. Вот только как человек, который знает тебя всю жизнь, скажу, что ни разу не видела тебя таким. Её слова заставляют нахмуриться. Симпатия к другому мужчине не становится шокирующим откровением — этот этап он прошёл в далёкой юности, а после многих лет в медицине и вовсе разучился обращать внимание на тело, гораздо выше ценя то, что человек говорит и делает. Неожиданностью становится то, как быстро и незаметно Ян перестал быть просто пациентом. Кажется, даже в период, когда гормоны бушевали вовсю, он не увлекался кем-то так быстро и так глубоко. Дмитрий переводит взгляд на экран и замечает, что Ян всё ещё онлайн. Может ли он писать кому-то? Вряд ли. Не решается написать мужчине, потому что подумал, что тот завуалированно попрощался с ним своим последним сообщением? Гораздо больше похоже на правду. Дмитрий качает головой, усмехаясь себе под нос, и печатает:Если хочешь поговорить, могу набрать тебя через час
Хочу Хöчу Дмитрий правда пытается сдержать улыбку, даже когда понимает, что абсолютно проваливается в этом. – Новогоднее чудо, не иначе, — бормочет Анна, но брат этого не слышит._ _ _
Дмитрий умеет разделять личное и рабочее. Заходя к Яну как лечащий врач, он не нарушает субординацию, позволяя себе лишь ставший обыденным обмен колкостями. Ничего в его взгляде, движениях, прикосновениях и даже собственных мыслях не выдаёт лишних чувств, когда он проводит осмотры. И в Яне тоже. Но, когда смена заканчивается или Дмитрий уходит на выходной, их общение меняется. Переписки становятся привычными даже в рабочее время. Звонки в выходные длятся всё дольше. Говорят обо всём подряд, избегая лишь слишком личных тем, но узнавая друг друга по бесконечному множеству мелочей, выстраивая образ, словно пазл. Проходит всего лишь чуть больше недели, а Дмитрию кажется, что они знакомы много лет, а не еле-еле месяц. Дмитрий не рефлексирует о природе их отношений — знает, что они взаимные, и этого достаточно. Эту тему они тоже не поднимают, но флирт, пусть даже сдержанный, становится слишком очевидным, и спустя несколько разговоров по телефону мужчине даже не нужно видеть лицо Яна, чтобы знать, когда он смущён или взволнован. Ян совершенно очарователен. Несмотря на возраст, в нём чувствуется нотка почти ребяческого озорства, которая растапливает ледяное сердце хирурга. С ним легко и интересно, но самое главное — просто и честно, и Дмитрия всё больше тянет к нему. Однако он сдерживает своё обещание и двадцать восьмого декабря идёт на свидание. Красные розы не покупай Для первой встречи — моветон Дмитрий ухмыляется. Его забавляет, как Ян избегает слова «свидание». Он ещё помнит растерянный и обиженный взгляд мужчины, когда тот на днях случайно услышал их разговор с Анной в коридоре больницы. За небрежным интересом Хантера отчётливо мелькала ревность, и Дмитрий позволил себе несколько минут насладиться этим чувством, прежде чем рассказать, что это вынужденная мера, чтобы сестра перестала лезть в его личную жизнь. Облегчение в тёмно-зелёных глазах принесло даже больше удовлетворения, чем ревность. Дмитрий ставит реакцию на сообщение, и как раз в этот момент подходит его спутница. Она улыбается одними губами, принимая аккуратный букет из белых цветов, и берёт мужчину под локоть, но держится отстранённо, как и он сам. Их общение идёт сдержанно-вежливо. Девушка, как и он, не слишком эмоциональна или разговорчива, она кажется мраморной статуей, даже в ресторане сидит почти неестественно прямо, и Дмитрий ловит себя на мысли, что скучает по блеску в глазах, активной жестикуляции и живой мимике, которые растормашивают и что-то внутри него. В целом, свидание проходит даже неплохо, но они оба сходятся на том, что нет смысла договариваться о втором. Дмитрий вызывает ей такси и, проводив, облегчённо вздыхает. Через дорогу мелькают огни пекарни, вход которой украшен еловыми ветками и апельсинами, которые цепляют взгляд, и мужчина не замечает, как ноги тянут внутрь.Апельсиновый пирог действительно хорош
Никогда не пробовал раньше
С корицей вкуснееБариста странно посмотрела на меня, когда я посыпал корицу для кофе на пирог
Но так и правда вкуснее
И уж точно вкуснее, чем в ресторане
Как прошло?Так же пресно, как и их еда
В больнице вечера определённо проходят насыщеннее
Дмитрий не уточняет, имеет ли в виду работу или общение с одним конкретным пациентом, потому что они оба знают ответ._ _ _
– Дмитрий? Разве у тебя не выходной? — неподдельное удивление на лице медсестры внезапно веселит: можно представить, будто он — подросток, который втихую сбежал из дома. – Выходной. Поэтому пусть моё присутствие здесь останется нашим маленьким секретом, — заговорщецки понижает голос. Женщина метает взгляд в сторону палаты Хантера и с пониманием усмехается, качая головой: – Разве могу я спорить с заведущим. Дмитрий благодарно кивает и спешит к палате, пока не наткнулся на других коллег. В едва освещённом запасным светом помещении силуэт Яна у окна кажется особенно выраженным. Он оборачивается и замирает, растерянно смотря на хирурга. – Не знал, что осмотры проводят в одиннадцать ночи, — наконец взяв себя в руки, он пытается иронизировать, но голос предательски дрожит под конец фразы. – У меня выходной. – А в Новый год посетителей пускают в свободное время? — игриво щурится Ян, делая шаг вперёд. – Пользуюсь привилегиями сотрудника больницы, — ухмыляется Дмитрий. — Впрочем, я не собираюсь навязываться. Просто… — он хмурится. Решение было спонтанным, но уверенным, а теперь он чувствует себя, как дурак. Вздыхает, признаваясь честно: — В последнее время часто слышу, что проводить Новый год в одиночестве неправильно. И я подумал… – И как ты обычно его проводишь? — перебивает пациент. – На работе. В этом году мне отказались поставить смену. – Но ты по привычке пришёл, — тихо смеётся Ян, и его глаза озорно блестят: — Ну, тогда оставайся. Можешь поспрашивать о моём состоянии, если не терпится поработать. Мужчина хмыкает. Подходит ближе, с нарочито деловым видом спрашивая: – Есть жалобы? – Да. Мой лечащий врач полдня игнорировал мои сообщения, — Ян держит серьёзное лицо, но весёлые искорки во взгляде говорят, что он совсем не обижен. — Хотя у завотделения наверняка должно быть очень много работы. – Даже не сомневайтесь в этом. Дмитрий многозначительно ставит на тумбочку пакет. Ян принюхивается. Выгибает бровь. – Апельсины, серьёзно? – Лучше, — усмехается Дмитрий, доставая контейнер. Наблюдать, как лицо Яна сменяется со скептичного на удивлённое, а затем и вовсе растерянное, неожиданно весело и чуточку приятно. – Это… пирог? – Он самый. Полдня его готовил. Правда, впервые в жизни, так что, возможно, он ужасный. Но я не теряю надежды, что корица его спасёт. – Готовил? Сам? — кажется, ещё немного, и чёрные брови дотянутся до линии волос. – К сожалению, у меня нет даже кота, чтобы свалить готовку на него. Ян не находит слов и молча закрывает рот. Закусывает губу, но уголки всё равно растягиваются в улыбке, и в груди Дмитрия предательски щемит. Спустя всего минуту неловкого молчания они уже сидят на кровати и непринуждённо разговаривают. Ллойд отмечает, что пациент никак не реагирует на взрывы фейерверков за окном, и от этого становится немного спокойнее. Он наливает тёплый чай из термоса в кружку, когда замечает, как Ян напряжённо хмурится. Ждёт, но мужчина ничего не говорит, и аккуратно интересуется: – Что-то случилось? Хантер слегка вжимает голову в плечи и смотрит на него исподлобья, пристально, с сомнением. Закусывает губу и наконец, решившись, вздыхает: – Ты ведь не помнишь меня? Теперь очередь Дмитрия удивлённо поднимать брови, но он не успевает спросить, когда Ян тихо говорит: – Военная часть в Сибири, двенадцатый год. Я был в инженерном подразделении. Мне тогда осколок разорвал сухожилие, и ты зашивал. Потом помог подкурить, когда я не справился с зажигалкой. Ты тогда ещё пошутил, что сапёрам лучше не курить, потому что неудобно: рано или поздно они всё равно остаются без пальцев. Иронично, не правда ли? — тихо смеётся Ян, неосознанно отводя руку, будто пряча. В памяти Дмитрия крутится калейдоскоп смутных образов. В Сибири он проходил аспирантуру, и служащие инженерных войск были самыми частыми пациентами. Выцепить лицо Яна спустя тринадцать лет оказывается совсем не просто. – Мы редко виделись, — примирительно улыбается Ян, видя, что мужчина не может вспомнить его. — В основном на курилке. Я пришёл в армию назло отцу, хотел построить военную карьеру, лишь бы не заниматься его бизнесом. Но те твои слова что-то перевернули в моей голове. Я понял, что на самом деле армия — это не моё, и не стал продлевать контракт. Перед увольнением встретил тебя и отшутился, что благодаря тебе выбрал смерть от рака лёгких, а не оторванных конечностей. Последние слова всплывают в памяти. Дмитрий смотрит на Яна будто впервые. Конечно, он изменился. Длиннее волосы, мужественнее лицо. Теперь ещё и шрам. – У тебя была другая фамилия, — вспоминая, хмурится хирург. – Сменил после дембеля на материнскую. Она была немкой. А я не хотел иметь ничего общего с отцом. – И давно ты узнал меня? – С первого твоего осмотра. Тебя сложно забыть, — усмехается Ян, и в его словах звучат игривые нотки, но он добавляет тише, почти робко: — Как-то не было возможности поговорить об этом. Дмитрий не напоминает ему о том, что последние две недели они общались так много, что уж возможность точно можно было бы найти. Да и какое это имеет значение, если в армии они едва пересекались, а по-настоящему познакомились лишь в этом декабре? Вот уж и правда время для чудес. Повисшее молчание нарушает бой курантов, который приглушённо раздаётся за дверью — видимо, медработники всё-таки решили включить телевизор хотя бы на несколько минут праздника. – С Новым годом, — улыбается Ян, неуклюже поднимая кружку с чаем двумя руками. – С Новым годом, — тихо отвечает Дмитрий, чувствуя странное, непривычное тепло в груди, от которого на секунду мешкается, прежде чем взять себя в руки и чокнуться своей чашкой. Тишина внезапно перестаёт быть напряжённой — может быть, это магия праздника, а может, мягкие, изучающие взгляды друг на друга говорят больше любых слов. Под окнами раздаётся звук сирены, и за дверью палаты тут же начинается суета. – Наверное, непривычно? — Дмитрий вопросительно смотрит на Яна, и тот пожимает плечами. — Ну, ты сказал, что в новогоднюю ночь обычно работаешь. А в этот раз нет, но при этом в больнице. Нет ощущения того, что должен быть там, спасающим очередного неудачника вроде меня? – Нет, — Дмитрий ухмыляется: — Я же сейчас как раз с неудачником вроде тебя. Ян закатывает глаза, но смеётся, принимая подначку. – На самом деле, ты чертовски везучий, — хмыкает мужчина. — Для того, у кого в руках взорвался фейерверк, ты отделался вполне неплохо. – Ещё и с хирургом повезло. По кускам собрал, в выходной пришёл, даже пирог приготовил. Ян щурит глаза насмешливо, говорит с иронией, но Дмитрий замечает и нервно сжимающие кружку пальцы, и смущённо отведённый взгляд, и едва сбоящий голос. Ему не нужно никакое оборудование, чтобы знать, что сейчас пульс пациента выше нормы. Какая-то часть мужчины хочет протянуть руку и поддеть его подбородок, чтобы проверить, как Ян отреагирует. Но Дмитрий вдруг ловит себя на том, что эта мысль смущает даже его самого, откашливается и буднично говорит: – Кстати, о пироге. Будешь? Ян кивает, и Дмитрий раскладывает небольшие куски пирога на крышке контейнера. Протягивает одну ложку пациенту. Несмотря на гипс, он уже ходит в столовую и может есть сам. Однако сейчас Ян неловко возится с прибором, не удерживая в пальцах. Дмитрий прищуривается, но делает вид, что верит, будто тот действительно не справляется с ложкой, и невозмутимо спрашивает: – Помочь? – Покормишь меня? — оживает Ян, игриво сверкая глазами. – Я готовил его для тебя, — мужчина пожимает плечами. — Было бы глупо не дать тебе его попробовать. – Даже если он ужасный? – Особенно если он ужасный. Должен же я получить хоть какую-то моральную компенсацию за все твои насмешки. – Они тебе нравятся, — журит Ян, и Дмитрий спокойно соглашается: – Нравятся, — он не добавляет, что гораздо больше ему нравится наблюдать, как на смену веселью приходит смущение, которое Ян старательно прячет за ворчанием: – Корми уже. Мужчина усмехается, но не спорит, протягивая ложку ко рту пациента. По иронии, теперь его веселье улетучивается, потому что Ян не просто стягивает кусок пирога зубами — он устраивает целый, мать его, перфоманс, когда, глядя Дмитрию прямо в глаза, плотно обхватывает ложку губами, медленно снимает пирог и облизывает губы, прежде чем начать жевать, совершенно точно видя, что взгляд мужчины направлен на них. Не думать о том, при каких ещё обстоятельствах Ян может так же преданно смотреть ему в глаза с растянутыми вокруг чего-нибудь губами, совершенно не получается, несмотря на все доводы разума о профессионализме и субординации. – Вынужден тебя расстроить, — голос Яна всё-таки вырывает из тёмных мыслей, и хирург возвращает внимание его глазам. — Никакой моральной компенсации: пирог прекрасный. – Жаль, — он усмехается в ответ, но хрипотца в голосе его выдаёт, и, судя по сверкнувшему самодовольству в зелёных глазах, Ян её замечает, однако никак не комментирует. – Есть хоть что-то, в чём ты плох? — насмешливо подтрунивает вместо этого. – По мнению всего моего окружения — в личной жизни, — хмыкает Дмитрий, приподнимая уголок губ. – По крайней мере, у тебя есть окружение, значит, не всё потеряно. Ян смеётся, но мужчина без труда замечает, насколько натянутый этот смех. Однако вместо того, чтобы лезть в душу, отламывает ещё кусок пирога. – Будешь? – Конечно! На этот раз в глазах Яна блестит лишь молчаливая благодарность — и совсем не за пирог. На этот раз в мыслях Дмитрия сквозит лишь невинное желание ласково слизать крошки с уголка губ._ _ _
– Ты не сказал! — только зашедший в палату Дмитрий вздёргивает бровь, а Ян, наоборот, сводит. — Ты провозился со мной вчера весь день и даже не обмолвился, что у тебя был день рождения! – Это имеет значение? – Конечно! Ты пришёл ко мне на Новый год и даже на мой день рождения. – И на свой тоже пришёл, как видишь, — хмыкает мужчина. – По работе! А тебе ещё даже не сорок, чтобы не праздновать. – Дни рождения пока не перевели в статус официальных выходных. И обязательств по празднованию тоже вроде пока не ввели. – С тобой невозможно разговаривать! – Но у тебя всё же получается, — Дмитрий улыбается, и, кажется, Ян наконец оттаивает, только беззлобно фыркая в ответ. – Ну давай, проводи свои осмотры, доктор. – Уже. Судя по снимкам и тому, как эмоционально ты размахиваешь руками, не выражая признаков боли, завтра будем снимать гипс. Шины на пальцах пока останутся, но при сохранении текущей тенденции заживления через неделю можно будет снять и их. Ян смотрит на руки. Двигает кончиками пальцев, насколько позволяет ортез. – И… всё? — он смотрит на хирурга растерянно. – Снятый гипс ещё не означает, что руки полностью восстановились, — снисходительно улыбается Дмитрий. — Физиотерапия и курс реабилитации займёт ещё месяца три-четыре, а полное выздоровление с возвратом функциональности и чувствительности на уровень до операции может занять до двух лет. Но, если говорить про больницу, то да, недели через две уже выпишем. Ян выглядит неожиданно расстроенным этой новостью. Он отводит взгляд и опускает руки на кровать. Вопрос, который крутится в его голове, даже не нужно озвучивать, чтобы Дмитрий понял и усмехнулся: – Тебе необязательно быть моим пациентом, чтобы я хотел видеть тебя каждый день. Слова звучат слишком откровенно, и мужчина сам смущается, но не подаёт виду, сдержанно откашливаясь. Однако Ян, наоборот, оживает и широко улыбается. Он ничего не спрашивает, а Дмитрий чувствует, что и так сказал слишком много, поэтому возвращается к осмотру. Сосредоточиться на работе гораздо проще, чем на собственных эмоциях. В конце концов, он — профессионал. Но всё-таки прикосновения к Яну, хоть и не переходят рамки врачебной этики, ласковее и дольше необходимого. Закончив осмотр и уже направляясь к выходу, хирург оборачивается, когда пациент его окликает: – Дмитрий! Мы всё равно отметим твой день рождения, — с почти детской угрозой во взгляде предупреждает Ян, и Дмитрий улыбается: – Как только выпишешься, обещаю._ _ _
Отвезти тебя домой?
Очередной индивидуальный подход к пациентам?Подкат
Я же на машине
Но только к одному конкретному и очень сложному пациенту
Приятно быть особенным. А всего-то нужно было урвать твоё внимание на четырнадцать часов беспрерывной работыЯ трудоголик, меня таким легко зацепить
Но это не ответ на мой вопрос
Я не знаю, во сколько меня выпишутВсё ещё не ответ
Это да, если тебе нечем занятьсяНапиши, как начнут оформлять. Мне ехать полчаса. Жди в холле, не мёрзни. Напишу, когда приеду
Прежде, чем Ян успевает ответить, Дмитрий с ухмылкой дописывает:Индивидуальный подход, да
Когда Ян перестаёт печатать и ставит под сообщением сердечко, проскальзывает согревающая мысль о том, что по ту сторону экрана он тихо смеётся. Время ожидания тянется неожиданно долго. Обычно собранный и спокойный, сейчас Дмитрий пытается отвлечься на дела, но то и дело смотрит на часы. Эта почти юношеская нервозность ему совсем несвойственна. Заветное сообщение приходит через час, снимая неожиданный груз с плеч, о чём Дмитрий предпочитает не задумываться и, подхватив контейнер с пирогом и цветы, спешит к больнице. – Кто бы сомневался, — закатывая глаза, усмехается мужчина, когда Ян встречает его на парковке, а не в холле. – Курить хотелось страшно, — парирует тот. Сигареты, собственное пальто и несколько вещей Дмитрий привёз ему ещё вчера, когда стало известно о выписке. Рукава Яну коротковаты, и мужчина хмуро одёргивает ткань вниз. – С пониженной чувствительностью надевать перчатки особенно важно, если не хочешь через неделю вернуться с обморожением, — ворчит он, а когда поднимает глаза, натыкается на тёплый взгляд Яна, который очень плохо прячет довольство и улыбку. Наконец они садятся в машину, и Хантер, принюхавшись, оборачивается к задним сидениям. – Пирог и красные розы, серьёзно? — вздёргивает бровь, смотря на хирурга с иронией и смущением. – При выписке принято встречать с подарками, — заводя двигатель, спокойно отвечает Дмитрий, но его глаза весело блестят. — К тому же мы видимся не в первый раз. – Врачам принято дарить коньяк и шоколад, — подыгрывает Ян. – Предпочитаю виски. И с некоторых пор апельсиновый пирог. Ян не находится с ответом, только закусывает губу, пряча улыбку. Смотрит на здание больницы, стискивая рукава пальто в пальцах. – Так странно осознавать, что я провёл здесь почти два месяца, — бормочет он и оборачивается на Дмитрия. — Сколько ты здесь работаешь? – Четыре года. С тех пор как ушёл на гражданку. – Наверное, уже считаешь своим вторым домом? – Иногда даже первым, — хмыкает хирург, и Ян усмехается: – Я уже тоже. Он замолкает, но Дмитрий чувствует, что его что-то гложет, и аккуратно спрашивает: – Едем? – Даже не спросишь адрес? – Он указан в медкарте. – Пользуешься служебным положением? — с иронией журит Ян, и Дмитрий отвечает ему в тон: – Забочусь о пациенте. – Я больше не твоя головная боль. – С этим я бы поспорил. Ян смеётся, но Дмитрий замечает, как он продолжает нервно перебирать ткань пальто. – Говори, — спокойно произносит он, смотря на мужчину прямо, но без упрёка. – Меня не было в квартире два месяца, но я всё равно не горю желанием туда возвращаться сейчас. – Могу отвезти… — Дмитрий хмурится, вспоминая, что у Яна нет близких, но после секундной заминки добавляет: — В отель. Оплачу номер на несколько дней, пока не будешь готов вернуться. Мужчина открывает рот, но тут же захлопывает и отворачивается в окно. Дмитрий смотрит на него несколько долгих секунд и, откашлявшись, с напускным равнодушием пожимает плечами: – Или к себе. Есть свободная комната. Чистые вещи тоже найдутся, но можем по пути заехать в магазин, — его нервозность выдают только барабанящие по рулю пальцы. – Нет, — Ян отвечает так резко, что теперь Дмитрий поджимает губы, но не успевает ответить. — Давай сразу к тебе. Сердце пропускает удар, и приходится приложить усилие, чтобы сдержать улыбку. Мужчина кивает и плавно трогается с места. – Часто ездишь к своим врачам домой? — разбавляет тишину привычной обоим колкостью. – Только к тем, кто готовит апельсиновые пироги. – Тебя в детстве не учили, что нельзя ходить домой к мужчинам, которые предлагают сладости? — ухмыляется Дмитрий. – Хочешь сказать, ты четырнадцать часов собирал меня по кускам, чтобы через два месяца разобрать обратно? Стоило ли так напрягаться? – Я — трудоголик. – Ага, понял. Разберёшь меня, чтобы потом собирать обратно. Точно, ты же рассказывал, что в детстве любил лего, а мои руки целый месяц были как у лего-человечков, — Ян шутливо складывает ладони в той же манере. Дмитрий смеётся тихо, но искренне, и на душе как никогда легко. Ян оглядывается, заходя в чистую, минималистично обставленную квартиру, и улыбается, заметив ёлку. Дмитрий помогает ему снять пальто, а затем опускается на корточки, чтобы расстегнуть его ботинки. – Я бы справился сам, — смущённо замечает Ян, но мужчина лишь невозмутимо пожимает плечами: – Я знаю. Чай, обед, душ? — спрашивает, проходя на кухню, чтобы спрятать пирог в холодильник. – Душ, — не раздумывая, отвечает Ян. — Хотя не уверен, сколько часов понадобится, чтобы смыть запах больницы. – Столько, сколько тебе ещё нельзя принимать, — хмыкает Дмитрий и оборачивается, скрещивая руки на груди. — Тебе помочь? Ян хмурится. Очевидно, что он не против помощи мужчины — по многим причинам. Но всё-таки неловко отводит взгляд, стесняясь то ли показаться беспомощным, то ли раздеваться при нём. Дмитрий решает развеять его сомнения. – Моторика будет восстанавливаться постепенно, поэтому нет ничего постыдного в том, чтобы принимать помощь. И я видел тебя голым. На операционном столе. – А я тебя нет. – Мне раздеться? — Ллойд вздёргивает бровь. – Ты знаешь, что по твоему лицу никогда не разберёшь: это сарказм или флирт? – Видимо, поэтому я до сих пор не женат. – Чёрт с тобой, — отмахивается Ян, сдаваясь. Дмитрий никак не комментирует то, с какой подчёркнутой самостоятельностью мужчина снимает одежду. Однако замечает, как он прячет руки, словно избегая чужого взгляда. Ян видит немой вопрос в его глазах и бурчит: – Я помню, что ты видел. И даже сам всё это зашивал. Но… это другое. Дмитрий не спорит и не подначивает. Он понимает разницу в восприятии «показывать травмы врачу во время осмотра в больнице» и «показывать увечья, с которыми ещё придётся смириться самому, мужчине, который нравится». То, что для самого Дмитрия симпатия к Яну никак не определяется наличием шрамов, он предпочитает не уточнять. По крайней мере, сейчас. Потом он обязательно сообщит об этом — и, возможно, не словами. Дмитрий не навязывает свою помощь. Помогает ровно там, где необходимо: когда Яну тяжело дотянуться до спины или бутылка шампуня выскальзывает из ещё ослабших пальцев. Профессиональная выдержка не позволяет перейти черту, но всё же Дмитрий про себя отмечает, что мужчина сложен хорошо, а прикасаться к его коже приятно и немного волнующе. Когда они перемещаются на кухню, и Ян сидит в его майке и пижамных штанах, невыносимо уютный и родной, Дмитрий хмуро сосредотачивается на том, чтобы разогреть еду. Потому что последнее, чего хочется на самом деле, — это заниматься обедом вместо того, чтобы притянуть Яна к себе на колени и выцеловывать каждый сантиметр длинной шеи, которая не даёт покоя ещё с больницы. Хантер тоже неожиданно становится хмурым и напряжённым. Нервно крутит ложку в руках, прожигая взглядом стол. Дмитрий смотрит на него несколько секунд, пытаясь понять причину перемены настроения, но не успевает спросить, когда мужчина вскидывает голову с вызовом: – Я тебе не интересен? – Поверь, мы бы уже не общались, если бы это было так. – Не привлекаю? Дмитрий оглядывает Яна цепко, с головы до ног, особенно задерживаясь на губах, и чуть заметно улыбается, когда тот их облизывает и сглатывает. – Привлекаешь, — с удовольствием растягивает ответ мужчина. – Тогда что не так? – А что не так? — сбитый с толку, уточняет Дмитрий, но через несколько секунд до него доходит, и он пропускает смешок. — По-твоему, если я после месяца флирта приехал встречать тебя с больницы с цветами и твоим любимым пирогом, отвёз к себе домой и позаботился о тебе, но не стал приставать при первой же возможности, то это значит, что ты мне не нравишься? – Это всё можно сделать по дружбе или из чувства долга, — Ян закатывает глаза, но то, как он нервно перебирает пальцы, выдаёт его искреннее волнение. Дмитрий хмыкает и наклоняется ближе, подцепляя пальцами его подбородок, чтобы повернуть к себе и выдохнуть в губы: – И так тоже? Первое прикосновение аккуратное, вдумчивое, чтобы позволить им обоим насладиться мурашками от долгожданного поцелуя. Губы Яна даже мягче, чем выглядят, и Дмитрий не удерживается от того, чтобы легонько укусить, проглатывая удивлённый выдох, прежде чем наконец углубить поцелуй. Ян, будто наконец осознав реальность происходящего, оттаивает и поддаётся навстречу, охотно вплетая пальцы в волосы. Они целуются неторопливо, потому что знают, что это лишь первый поцелуй из сотни других, которые ещё ждут впереди, но в каждом движении губ, каждом вдохе и прикосновении чувствуется страсть, которую они сдерживали в стенах больницы. Оторваться от Яна невозможно. От него пахнет мятным шампунем, апельсиновым пирогом и домом. Если бы не стол, Дмитрий бы уже притянул его к себе и обнимал так крепко, что пришлось бы возвращаться в больницу и лечить сломанные рёбра. Но вредить, конечно, не хочется — хочется донести все чувства без грубой страсти, а честно и прямо, как и всегда, поэтому Дмитрий находит в себе силы, чтобы разорвать поцелуй. Зелёные глаза блестят — как обычно, но с новой искоркой, которая будоражит не только в груди, но и ниже. Приходится сглотнуть, прежде чем заговорить. – Ты гораздо больше, чем пациент, друг или просто интересный привлекательный мужчина. То, что забота о тебе для меня стоит выше, чем желание, не значит, что его нет. Но я впустил тебя в свою жизнь и свой дом, потому что готов разделить с тобой их, а не только постель. Надеюсь, такой ответ избавит от сомнений, что что-то не так? — Ян кивает, и мужчина оставляет быстрый, почти невесомый поцелуй на его губах. — Хорошо. Тогда я предлагаю начать с малого. Пожить вместе. Научиться находиться рядом, несмотря на внезапные бесящие привычки и черты, плохие дни и другие неприятности. Привыкнуть к совместному быту обычной пары, который гораздо скучнее, чем флирт доктора и пациента. – Никакой романтики, — весело фыркает Ян. – Романтика и страсть вплетутся в это всё естественно, — заверяет мужчина. — Ещё комментарии? – Всё-таки январь, — Дмитрий вздёргивает бровь, и Ян, прежде чем приникнуть к его губам снова, обжигает их усмешкой: — Время для чудес — январь.
