будет и на нашей улице праздник

«+ 3 миллиона на карту». он тут. он правда тут. стоит с глупой, счастливой улыбкой, сжимает в руках рюкзак, опирается на свои чемоданы; он уставший после перелёта, растрёпанный, совсем маленький на фоне аэропорта и остальных пассажиров. многие посчитали бы его невзрачным. обычным. может, он – турист, приевший покорять незнакомую страну; может – очередной, сбежавший от ужасных законов; а может он и европеец, решивший остановиться в польше на концерт какой-то знаменитости. неудивительно, что все эти определения если и подходили ему, то только частично. неудивительно, что невзрачным, обычным и скучным он был в глазах почти всех немых свидетелей счастливой сцены, превращённой в самый настоящий садомазохистский ритуал. неудивительно, что лишь в одних, карих, все эти слова сменялись на антонимы. курсед ограничивается короткими, сухими объятиями. в такси они молчат, лишь изредка перекидываясь тупыми шутками. серёжа сидит, с силой сжимая лямки рюкзака; пилит взглядом свои колени и глупо, нервно улыбается. до дома кира, их нового, общего, ехать каких-то двадцать минут, но время всегда решает растянуться в самый неудобный, самый ужасный момент. в момент, когда этого не хочется. плотная стена, сквозь которую ничего не видно и не слышно, начинает натурально трескаться сразу, как колёсики чемодана стукаются об асфальт. курседов быстро благодарит таксиста, ведёт за собой, готовит ключи; и тошно, и нервно, и не терпится, и задохнуться хочется от простых человеческих желаний, что вынужденно были отброшены в дальний ящик. – мы сюрприз испортим. а это будет просто разъёб. чемоданы раскиданы по полу. акума тихо ворчит, мол, разбил последние кружки, но рюкзак кидает туда же, наконец отвечая на желанные объятия. курсед ощущает под руками родное тепло, укрытое оверсайзом, словно бронёй, но броня эта податлива до жути: если её коснётся правильный человек – сразу же рассыпается, позволяя случиться тому, что случиться должно было давно.

***

– у нас когда вылет? – деловито спрашивает акума, попивая воду из кружки. за пару дней, проведённых в холоде, от которого не спасали даже постоянные объятия, он умудрился приболеть. – через... шесть часов. – с тем же переигранным тоном отвечает курсед, но в кружке у него не вода, а любимая кола. – нормально ты? – нормально. таблетками закинусь и будет заебись. будапешт. микротуса. вся братва. очень круто звучит, если не брать в расчёт тот факт, что летит туда серёжа сюрпризом. немного больной, заёбанный недавним переездом и холодом, готовится ко встрече с теми, кого лишь крыл хуями в дискордике по рофлу. волнительно? очень волнительно! но ему, как и курседу, нравится поражать, ему нравится бурная реакция, она заставляет сердце замирать от восхищения; и оно, кажется, останавливается, когда на лицах друзей, решивших встретить кира в аэропорту, промелькивает весь спектр эмоций, как только они понимают, что случайный пацан, столкнувший их звезду, оказывается сергеем акумовым. уёбская усталость после перелёта словно испаряется, и сейчас, в кругу друзей, активно ведущих его с акумой под рукой, он ощущает нечто окрыляющее, несущее его ввысь, к небесам; и он взлетает выше облаков, касается руками солнца и луны одновременно, обжигается и замерзает... стоит что-то такое добавить в новый трек. приятная расслабленность окутывает тело, погружает разум в лёгкий транс, позволяет действовать раскованнее, легче. ебучий дорогущий ресторан, шум, шоты, видео для будущего влога влада... всё это – уже перенасыщение для первого дня в новом городе, поэтому больно долго решают не развлекаться, быстро расходясь по своим номерам. и ничего страшного, что каждого ещё доебёт влад с тупыми вопросами, а потом найдёт кого-нибудь максимально пьяного и продолжит завозить уже с ним. номер на двоих. одна кровать. напоминает старую безысходность, но сейчас это – их инициатива; их желание быть ближе спустя три года разлуки, ударившей по каждому физически и морально. их желание, но почему курсед лежит на кровати в полном одиночестве, считая полоски на обоях? такие разные, кривые, выливаются в узоры, связываются с потолком, перетекая в стерильную белизну. основной свет выключен, чтобы не резал уставший взгляд, поэтому единственным источником света служил старый, но красивый торшер, который оба сначала хотели высунуть из розетки и убрать подальше, чтобы не мешал. шум воды из ванной монотонен. он не прерывается на случайные касания, не даёт никакой новой информации, он просто есть. счётчики тикают, тикают настенные часы, тикают часы его внутренние, накаляя беспокойство; марк пошёл доёбывать по второму кругу, а серёжа не вышел и на первом. – мужик, ты там в норме? – кир кричит, не испытывая огромного желания вставать с кровати. молчание. в стену требовательно стучат, словно прося быть потише. дерьмовый отель! с кровати приходится встать. из-за воды акума, скорее всего, просто не слышит его, и курседа поставит в очень неловкое положение его желание врываться в ванную; а тот факт, что замки тут спилены ещё очень давно, что не даёт возможности где-либо запереться, лишь подтверждает, что всё у него получится и, заранее приготовившись прикрыть рукой лицо и стыдливо выдавить шутку, кир смело шагает вперёд. узкое помещение встречает изобилием пара. кир пару раз хлопает глазами, словно пытаясь сориентироваться в искусственном тумане, и невольно ловит себя на мысли, что тут, блять, пиздец как жарко! дверь в душевую кабину распахнута, вода льётся на её дно, упирается в чёрную ткань, мочит её; кир обо что-то спотыкается, но быстро восстанавливает равновесие, и один лишь короткий взгляд вниз даёт понять, что тут вообще происходит. акумов лениво развалился на дне душевой кабины, раскинув ноги и руки во все возможные стороны. вся одежда на нём, вот удивление, насквозь промокшая, липла к телу, обрисовывая все его тонкие изгибы максимально точно. глаза, вопреки ожиданиям, закрыты не были, и серёжа сверкал ими не слишком-то ярко, когда недоумевающе смотрел прямо на виновника ситуации. – ...что ты делаешь? – сорян, – кир тянется к крану, одним быстрым движением прерывая течение воды, – нихуя не слышно. – что ты, блять, делаешь? грубые слова приобретают особый оттенок; загораются, вопреки ожиданиям, не ярко-красным, предвещая агрессию, а тёмным, тягучим зелёным, выражающим лишь усталость. кир зависает на пару мгновений, пытаясь понять, как ему дальше поступить: извиниться и уйти или остаться и попытаться понять, что вообще происходит? – ты не отвечал. нормально у тебя всё? – нормально. глаза серёжи странно блестят. всемирное уныние, читавшееся в них раз за разом, изредка расцветало, заставляя поверить, что за этой оболочкой всё ещё скрывается живой человек; но сейчас они словно окончательно потухли. ну, или это освещение в ванной ебаное, а киру лишь бы надумать! – а нахуй ты тут? акумов усмехается. – со мной хочешь? – че? в душ вместе, типа? по-пидорски как-то. – ты долбоеб? просто полежать. ...и промочить всю одежду нахуй. с собой они взяли катастрофически мало, явно не рассчитывая на частые переодевания, но за ночь-то она должна высохнуть? – какая-то хуйня как будто. – попробуй. – серёжа чуть двигается. – может, зайдёт. тёплая вода превращает ткань шорт в неприятную, липкую тряпку. дорогую футболку настигает та же участь. серёжа лежит рядом с ним с полуприкрытыми глазами, тихо, ровно дышит; бог знает, что произошло в его голове, раз он дошёл до таких странных, даже откровенно конченных практик. – и в чём прикол? ткань сковывает движения. кир смотрит, как серёжа лениво переводит на него взгляд, и в ту же секунду ощущает, как его что-то коснулось. отворачиваться было равносильно самому тяжкому греху, поэтому киру приходится думать, пускай и недолго: с его пальцами аккуратно переплетаются чужие. вот пидорство! – тепло. и тихо. ну, ещё мне вставать впадлу. – мог бы в кровати полежать. – влад припрётся, а я не знаю... заёб уже. тут хотя бы не трогает никто. – так я бы сказал, что мы устали и спать хотим. че ты молчал? серёжа на пару секунд зависает. – не подумал. – бля, ладно, бывает. давай вылезать, а то заболеем нахуй. там прохладно, ну, снаружи. – иди. я ещё полежу. недолго приходится подождать, чтобы ощутить, как чужие пальцы быстро разжимают его, а взгляд, расслабленный и спокойный, сменяется острой формой того же самого спокойствия: сухим безразличием. словно находиться тут, в этом душном, тесном и неудобном помещении, для него гораздо важнее, чем наконец отдохнуть от тяжёлого дня в компании курседова. – мужик, че происходит? – да ебано просто. чутка. – ну блять. свое желание уйти приходится отложить. душевая кабина по-прежнему не блещет удобством, и кир уже просто в неё садится, наплевав на то, что теперь и волосы будут мокрыми от горячих брызг, и уже самостоятельно, нагло и резко, укладывает свою ладонь поверх серёжиной. – не еби себе мозги, просто... ну, мы ебать долго не виделись. и я всё это время дома лежал. типа, я сам виноват во всей этой хуйне, но мы, мне кажется, поторопились. с будапештом. – поторопились? – ага. я, не знаю, лучше бы с тобой потусовался, пообщался, а тут ебать много людей. это пиздато, но бля, будто слишком дохуя всего. ну и я всё ещё больной, блять. заебало. усталость заполняет ванную вместо пара. она не душит, она расслабляет, вынуждает лениво считать капли, касающиеся голой кожи, разглядывать серёжу, лежащего рядом. оверсайз футболка, кажется, давала ему плюс к мужественности в сухом состоянии, ведь сейчас она, плотно облегая тело, показывала, насколько оно на самом деле маленькое и костлявое. серёжа всегда был таким: в отличие от курседа, за всё это время он ни килограмма не набрал. лишь растерял остаток мышц, что, впрочем, не помешало ему ещё совсем недавно со словами «ебать, смотри, как могу» повиснуть на турнике в каком-то дворе. – бля, в следующий раз говори об этой хуйне сразу. – затупил. думал, вывезу. – ладно. отстреляемся сейчас и месяц можем из дома не выходить. серёжа усмехается и шмыгает носом. слава богу они лекарства взяли, а то отдельным приключением было бы пытаться что-то добыть тут, в европе. – давай вылезать. вода стекает с тела ручьями. оба выглядят как мокрые собаки секунд пять, пока курсед, сверкая остатками трезвого ума, не начинает стягивать с себя футболку, чтобы как следует её выжать и развесить на первой попавшейся мебели. неплохо было бы простирнуть, конечно, но хуй знает, где это у них делается, да и мозги ебать хотелось мало. уже дома этим займутся. глаза акумова сверкают привычным зелёным на свету, отражают избавление от грусти и некое воодушевление. словно единственное, в чём он нуждался – быть выслушанным, пускай и сказать он хотел очень мало: лишь выразить усталость, накопившуюся за время поездки, и рассказать о лимите, выстроенном за три года, проведённых в изоляции. кажется, из них обоих действительно, как говорят мелкие тиктокерские, ничего не смыслящие в ситуации, двигался только курседов; но и он, до дикости преданный и извечно заинтересованный, постоянно поворачивался к старому другу, чтобы схватить его за руку и повести за собой. – долбоёб, сейчас дверь снесёшь. мы спать ушли, всё. – бля... ну приходите, если что, ко мне. мы пьём. культурно. неудивительно, что прогонять влада было недолгим делом: он, несмотря на свою активность и некую навязчивость, совсем не отражал негативную часть этого определения, оставаясь понимающим и спокойным к решениям других. это кира более, чем устраивало: долго торчать у двери, пока серёжа роется во всех возможных сумках, пытаясь найти чистую одежду, вообще не хотелось. холодно. кровать была воистину царской. огромная, с мягким матрасом и широким одеялом, парой пышных подушек, в которые голова буквально проваливалась. тёплая, в совокупности с приглушённым светом, нежная обстановка, в которой глаза так и стремились сами закрыться, но кир лежал, впитывая долбанутую информацию из тиктока, много пролистывал и возвращал лишь тогда, когда сбоку мычали, а чужая рука тянулась к телефону. давно они не смотрели тупые ролики так, почти в обнимку, не стебали за желание что-то досмотреть; давно кир вживую не слышал, как его друг напевает что-то нашумевшее себе под нос. – блять, что? музыка для секса? – кир с усмешкой пробегается взглядом по названию видео, длящегося около часа. – типа тикток на фоне оставить, пока трахаешься? – а для чего-нибудь другого музыка есть? – э-э-э... – приходится перелистнуть в профиль автора. как и ожидалось, на нём сотня тысяч видео с несмешными шутками про еблю для людей сорок пять плюс, которые курседов, справедливости ради, иногда отправлял лучшему другу, руководствуясь мыслью «не смешно настолько, что смешно». – нет. только для секса. – бля, жаль. придётся сосаться в тишине. – че? зелёные глаза сверкают совсем рядом с ним. ебучий профиль с тиктоками для кринжовейших пенсионеров на телефоне видит теперь лишь потолок. – ну, типа... можем пососаться. ой, ну блять, забей. давай дальше. – мужик, это был пиздец какой тупой подкат. неловкая улыбка и желание отвести взгляд – чёткие маркеры стеснения акумы, которые сейчас сверкают в особенности, пока кир слегка приподнимается для большего удобства. он помнит, как ещё очень-очень давно, сидя с серёжей точно так же, впервые набрался смелости и в полушутку предложил; тогда весь его мир раскололся на части и собрался заново, пока акумов, словно этого не понимая, пытался отшутиться, но не отстранялся. это не был конец, но это определённо было началом чего-то нового. что же происходит сейчас? совсем другой предложивший, но инициатор тот же. серёжа жмётся к нему, как к спасательному кругу в ледяной воде, жмётся в своей растянутой, старой футболке, сидит в крайне неудобной позе и при всём этом умудряется держаться лишь за кира, словно в мире не существует больше ничего: ни кровати, ни подушек, ни одеяла. и киру хочется, пиздецки хочется ответить тем же, но он рискует свалиться, утянув за собой и серёжу. момент разрушится. это ему не нужно. всё необычно затянулось. свет пробивается даже к закрытым глазам, продолжая навешивать своё тяжёлое, но до одури нежное расслабление. серёжа обеими руками слегка сжимает его под подбородком, притягивая к себе раз за разом, словно боится оставаться один; и с каждым мгновением кир ощущает, как внутри разгорается пламя, отзывающееся на каждое такое проявление привязанности. серёжа целует с особой нежностью, осторожно, так, словно боится спугнуть; словно не осознает до конца, что это – их общее, единое желание, их жизненно важная цель: быть вместе. быть рядом друг с другом. проявлять себя так, чтобы вопрос «не пидорство ли?» оставался глубоко в подсознании, заменяясь в голове на слова более приземлённые: «мы близки». опасаться такого стоит лишь на стримах, населённых нежитью, жаждущей очередного намёка на то, что всё не так просто. и не укладывается в головах с плоским мышлением людей, не познавших ещё жизни, что бывают взаимоотношения, не вписывающиеся в рамки, которые кто-то там нарисовал для всеобщего удобства. обнимается серёжа тоже нежно, и пиздецки жаль, что позволяет он такое редко, ограничиваясь простыми похлопываниями по плечу. но кир помнит, как ещё совсем недавно, в холодном коридоре, он почти держал в руках это худое тело, жмущееся к нему, словно к единственному источнику тепла. помнит и тихий шёпот, что разобрал только на следующий день: серёжа наотрез отказывался объяснять, что он спизданул в чужую футболку в порыве неудержимого желания быть ближе. «мужик, я так пиздецки скучал по тебе.» тикток. серёжа смеётся, по-прежнему напевая изредка какие-то песни. под одеялом лежат вместе, переплетаясь ногами, словно солевая парочка, и не говорят друг другу ни слова: иногда хорошо и просто потупить, произнося изредка отдалённые фразы, толком ничего не значащие. новое сообщение. влад прислал фотографию, на которой все, кроме них, сидят на полу. пластиковые стаканчики бережно сложены в сторонке, посередине стоит их «казино для алкоголиков» – рулетка с шотами, светившаяся на одном из ирл-ов с тура. – че... может, к ним? кир слегка поворачивает голову, глядя на серёжу. настроение у него явно поднялось, раз он, несмотря на вялость, легко кивнул. – пойдём.