Где слышно дыхание

***

      Я откидываю голову на подголовник, закрываю глаза. Усталость внезапно накрывает с новой силой, теперь, когда можно наконец расслабиться. В салоне тепло, всё еще пахнет кожей, кофе и чем-то ненавязчивым, будто бы яблоком и мятой.       Машина медленно двигается в потоке, из колонок льется тихая музыка. Сижу с закрытыми глазами и пытаюсь привести мысли, которые начали внезапно путаться, в порядок. Я выбежал из офиса слишком быстро, не успев даже понять, от чего и куда бегу. Просто не хотелось больше находиться в том душном помещении, со всеми этими людьми. Впервые меня не испугал холод, который пронизывал до самых костей, мне просто хотелось побыстрее… Оказаться тут?       — Всё, закончился? — голос Элиаса прозвучал негромко, почти в такт музыке. Сквозь закрытые глаза его голос казался еще более далеким и нереальным. Начинает он разговор на английском, интересно…       — Почти, — также отвечаю, не открывая глаз. — Пытаюсь спастись от ощущения, что меня разрывают на части, и я ничего не успеваю.       Элиас тихо фыркнул. Полных остановок становилось всё меньше и меньше, а потом, судя по всему, мы выехали из пробки. Элиас ничего не спрашивал, просто спокойно вел, а я не открывал глаза. Не потому, что спал — просто не хотелось возвращаться в мир слишком резко. Я редко сейчас езжу на пассажирском, Мягкое покачивание, шум асфальта под колёсами, и движение стало ровным, почти убаюкивающим.       Где-то сбоку, едва слышно, шикнуло. Очень тихо, можно было даже спутать с шуршанием колес. Потом — короткая пауза. И только после неё воздух в салоне чуть изменился. Запах стал плотнее, яснее: яблоко проступило отчётливей, а мята холодком скользнула по горлу, хотя я всё ещё дышал через нос.       Я понял почти сразу. Но ничего не хотелось говорить в этот момент, который был слишком естественным. Просто сделал небольшую заметку про себя и продолжил сидеть с закрытыми глазами.       Он курил.       Не демонстративно, не спеша. Без суеты и без намерения привлечь внимание. Как будто делал это не рядом со мной, а рядом с дорогой, с музыкой, с этим медленным вечером. Я поймал себя на том, что не хочу открывать глаза именно сейчас — будто, пока они закрыты, можно оставить этот момент нетронутым, не превращать его во что-то, что нужно обсуждать или оценивать.       Да и в целом… Это казалось сейчас таким естественным, нормальным. Андерсен тоже курил, сигареты. Постоянно убегал на улицу, возвращался пропахшим кислым и горьким табаком. Я смирился с тем, что он и его одежда воняли, а зимой, кажется, и вся квартира: он переставал выходить на улицу и курил на балконе, было теплее, но большая часть дыма летела внутрь.       Элиас сделал ещё одну короткую затяжку, и я почти физически почувствовал, как он выдыхает — не резко, в сторону окна, но запах всё равно идет в пространство между нами. Аромат не давил, не требовал реакции. Он просто был здесь, в этой машине.       Это не раздражало. Наоборот — добавляло странное ощущение, будто он позволил себе быть чуть менее собранным, пока я позволял себе быть чуть более уставшим.       — Окно сильнее открыть? — спросил он, не меняя интонации.       — Не надо, — ответил я всё так же с закрытыми глазами. — Нормально.       Машина продолжала ехать. Музыка текла дальше. А запах яблока и мяты ещё какое-то время держался в салоне. Меня начало клонить в сон совершенно внезапно и совершенно не вовремя.       — Аске, — голос Элиаса спокойный и тихий, но всё равно вырывает меня из этого состояния полудремы. — Почти приехали.       Я открываю глаза и осматриваюсь. Кажется, я всё-таки уснул на несколько минут, осознание этого дошло не сразу. Город за окном уже зажег свои фонари, мало что можно было разобрать. Кажется, мы заехали в предпортовый район.       — Ох, — тихо выдыхаю, осознав, насколько всё происходящее, должно быть, со стороны было ужасно. — Прости…       Ворвался в машину, как в какую-то крепость на колесах, и сразу же уснул. Даже не спросил, как дела, для приличия. «Но он же тоже ничего не спрашивал» — мысль проносится сквозь меня, заставляя вновь прокрутить всё то, что произошло. Элиас молчал. Принял моё вторжение, вел машину в тишине, не спрашивая. Видел, что работа выпила все соки из меня и не мешал приходить в себя. Будто так и должно быть. Образовавшаяся тишина между нами не была напряженной, она была естественной, как если бы мы уже делали так не в первый раз.       — Что-то не так? — Элиас удивленно смотрит на меня, а потом вновь разворачивается к дороге.       Я на секунду замираю. Мне не кажется, что что-то не так, скорее…       — Наоборот… — отрицательно качаю головой, — кажется, всё так и должно быть, но… Привет?       Полностью поворачиваюсь к Элиасу, чтобы наконец-то рассмотреть его в свете постоянно мелькающих фонарей. Он старается смотреть на дорогу, но уголок его губ подрагивает, а потом и вовсе растягивается в улыбке.       — Привет, — отвечает он наконец, и в его голосе появляется та самая лёгкая, знакомая уже ироничная нота на чистом английском. — Хорошо, что ты вернулся в реальность. Думал уж, что медведь принял мою машину за берлогу и залег в зимнюю спячку. Пришлось бы мне искать ближайшую клинику, а стулья отложить.       — Не дождешься! — улыбка расползается по моему лицу.       Машина остановилась через минуту. Плавно припарковалась у большого склада-магазина. Стоянка была практически пустой и безлюдной. Элиас заглушил двигатель и повернулся ко мне.       — Ну что, напарник, — сказал он, и в его глазах вспыхнул знакомый озорной огонёк. — Готов к битве за эстетику и эргономику?       — Как я могу отказаться, зная, что дальше будет еда? — коротко улыбаюсь, смотря прямо в глаза Элиасу. — Кстати, а что делать нужно будет?       Брюнет уже заглушил мотор и потянулся к ручке:       — Твоя задача — быть моей совестью, экономя бюджет Винсента. Если я, ослеплённый красивыми линиями спинки, попытаюсь выбрать что-то непрактичное, ты должен хлопнуть меня по руке. Физически, если потребуется.       Он вышел из машины, а я еще несколько секунд сидел с глупой улыбкой на лице, представляя себе столь абсурдную ситуацию. И, что самое интересное, я понимал, что если потребуется, я это сделаю: желательно еще и смотря на реакцию Элиаса, которая, как мне кажется, будет поистине прекрасной.       Я открыл дверь, и холодный воздух моментально забрался под полы пальто. Элиас стоял справа от открывшейся двери, облокотившись на крышу машины, и спокойно ждал с хитрой улыбкой.       — В этот раз без крышевредительства?       Я вылез из машины и замер. «Крышевредительства? Что он имеет… Ох! Точно…» — вместе с осознанием его слов начинает вновь болеть затылок, которым я неудачно ударился в прошлый раз.       — Она первая ударила, — бурчу под нос, закрывая дверь. Машина моментально закрывается, и Элиас кладет ключи в карман.       — Ну да, она же тот еще тиран, как твой телефон… — он смеется и начинает идти в сторону здания.

***

      Помещение встречает нас запахом дерева, лака и сухости. Здесь не тепло, но и не холодно: достаточно, чтобы можно было расстегнуть пальто, но не снять его. Практически от самого входа все проходы были заставлены стеллажами, под которыми стояли выставочные образцы. Мы не успеваем сделать и десяти шагов, как к Элиасу подходит консультант.       — Элиас! — Консультант обнимает брюнета, — давно не виделись! За чем на этот раз пожаловал к нам?       — И тебе привет, Юрген! — Улыбается Элиас, отвечая на короткое объятие. — В этот раз стулья в книжное кафе-коворкинг. Кстати, это Аске, будет помогать мне не купить то безумно дорогое, что ты мне обязательно предложишь!       Юрген хохочет и протягивает мне руку. Коротко пожимаю её и дарю вежливую улыбку.       — Приятно познакомиться!       Юрген перекинулся еще несколькими фразами с Элиасом и, махнув рукой, позвал нас за собой вдоль стеллажей. Элиас моментально включился в работу: его взгляд сканировал представленные модели, иногда, на особо интересных, он задерживался дольше. Были и такие стулья, возле которых он не просто останавливался, но и присаживался, а потом звал меня присесть, как клиента. Сначала я чувствовал себя не в своей тарелке: мужчины переговаривались между собой, обсуждая материалы, о многих из которых я только слышал, но не знал, что они из себя представляют. Иногда они обсуждали клиентов: от скандальных до тех, с кем приятно работать. Винсента сразу записали к тем, кто ближе к скандальным.       Но чем больше времени проходило, тем больше я втягивался и сам уже начинал рассматривать варианты. Внезапно мой взгляд цепляется за один из стульев, с темно-зеленой обивкой. Она не бросалась в глаза резко, цвет был достаточно спокойным; из тех оттенков, на которые можно смотреть долго. Элиас прошел мимо и, кажется, даже не посмотрел в его сторону, в очередной раз доказывая консультанту, что стул должен быть достаточно жестким, но при этом на нем нужно просидеть минимум три часа.       — А что насчёт этого? — Я остался напротив стульев. Темное дерево, обычное прямоугольное сиденье. Ничего не обычного, кроме цвета.       Элиас почти сразу остановился, а потом развернулся и подошел ко мне. Встал рядом, посмотрел на товар.       — Минимализм, — спустя несколько секунд произнес он, — достаточно интересно.       Он медленно провел рукой по обивке, повертел стул в руках. Мне даже не нужно было знать, о чем он думает: всё было написано у него на лице. Куда можно поставить эти стулья, как они будут сочетаться с цветом стен и столами, как отреагирует Винсент. Спустя еще минуту, Элиас таки сел на стул, и его брови удивленно поползли вверх.       — О, не плохо, — он посмотрел снизу вверх на меня и встал, — садись.       Элиас улыбнулся и жестом указал на стул, увидев моё замешательство. Я сел осторожно, будто стул мог оказаться хрупким, хотя выглядел очень надёжно. Сиденье оказалось плотным, спинка — поддерживала ровно там, где нужно, без навязчивого давления. Я не расслабился полностью, но и не захотел сразу встать — и это, кажется, было показателем.       Он наблюдал молча, не торопя и не комментируя. Потом кивнул Юргену, задал ещё пару вопросов — уже коротко, по делу. Дальше всё пошло быстрее: цифры, сроки, возможные варианты обивки. Я не вникал в детали, просто наблюдал за тем, как Элиас периодически закусывает губу, когда у него что-то не сходится. Но понял, что решение принято. Не импульсом — совпадением, и не нужно было даже ничего комментировать вслух.       Мы вышли со склада через два часа. Воздух почему-то пах мокрым деревом, городской пылью и приближающимся снегопадом — странное сочетание, которое почему-то не раздражало. Элиас шел рядом и на ходу листал что-то в телефоне, периодически хмурясь. Во всё кафе поставить те зеленые стулья не вышло по бюджету, только в зоны у окон, поэтому еще какое-то время мы потратили, чтобы найти вариант попроще.       — Если Винсент скажет, что «раньше было лучше», я официально запишу это как возрастную деформацию восприятия, — пробормотал Элиас, не поднимая глаз от экрана.       — Ты сейчас про него или про себя? — не удержался я.       Элиас тихо фыркнул и, наконец, убрал телефон в карман.       — Про него. Мне до такого еще далеко.       Я скользнул по нему взглядом — по расслабленной походке, по постоянно расстегнутой куртке, по привычке долго смотреть, по той уверенности, с которой он принимал решения весь день. Почему-то раньше я этот вопрос даже не формулировал.       — А «далеко» — это сколько? — спросил я скорее между делом, чем всерьёз ожидал получить ответ.       Он остановился у машины, достал ключи и щелкнул сигнализацией. Только потом ответил, пожав плечами, как будто это было не важно:       — Тридцать пять.       Я как раз сделал шаг и, кажется, оступился.       «Тридцать пять.»       — Ты сейчас выглядишь так, будто пересчитываешь что-то в уме, — заметил Элиас, бросив на меня быстрый взгляд.       — Проверяю, не нарушает ли это служебную иерархию, — сказал я честно. — В моей голове ты почему-то был… ближе.       — К чему? — спокойно уточнил он.       — Ко мне, — ответ вышел быстрее, чем я ожидал.       Элиас не улыбнулся. Зато кивнул — медленно, будто принимая факт.       — А тебе?..              — Двенадцатого исполнилось тридцать.       — И не так уж сильно дальше, — он, наконец, улыбается и открывает дверь. Я смотрю еще секунду и тоже открываю.       Почему-то мне казалось, что мы одного возраста. Может, он даже немного младше. Но чтобы старше, да еще и на пять лет… С одной стороны, это было не важно, потому что не ощущалось: разница была не такой большой, как если бы десять или пятнадцать. С другой… Я садился в машину и думал, что было, с другой стороны, но так и не мог сформулировать: даже внутри расплывалось какое-то спокойствие, занимая место анализа. Он был старше. Его ответ лишь подтвердил всё то, что я и так видел в нем.       — Возраст редко ощущается цифрой. — Сказал Элиас после паузы, когда я уже сел и пристегнулся. — Чаще тем, сколько историй ты можешь рассказать за вечер, не повторяясь.       Он завел машину и повернулся ко мне:       — Ну что, есть силы на ужин? Или ты сейчас мысленно добавляешь мне седину?       — Если честно, — я выдохнул и посмотрел на него прямо, а потом добавил самым серьезным тоном, — я уже добавил тебе усы и бороду до колен.       Элиас чуть наклонил голову, изучая меня, как будто это я был новым объектом в пространстве. Сначала возле уголков глаз собрались тонкие морщинки, губы расплылись в тонкую линию, а потом он не выдержал, как и я, рассмеявшись.       — Тогда едем есть, — сказал он, спустя минуты две совместного смеха. — Пока ты не начал называть меня «опытным специалистом».       — И снова не дождешься! — хмыкнул я.

***

      BMW ехала практически бесшумно: лишь иногда, когда нужно было перестроиться, шум двигателя мог перекрыть музыку на секунды. Мы ехали недолго, веселье, которое осталось после обсуждения возраста, никуда не делось, повиснув в воздухе.       Элиас остановил машину возле невзрачного с виду здания, над которым была только одна такая же невзрачная вывеска, гласившая «Alten Fass». В огнях фонарей на парковке были видны редкие снежинки. Первый снег в этом году. Я смотрел, как они падают — неуверенно, словно пробуя воздух на вкус, — и внутри что-то дрогнуло, отозвалось тихой радостью, какой не ждал от себя. Элиас заглушил машину и кивнул в сторону этого здания:       — Вот и предпоследний пункт назначения на сегодня. Звезд Мишлен нет, но еда вкусная. — Элиас переводит взгляд на меня, и добавляет, — а еще здесь мало людей по будням.       Я киваю и тянусь к ручке двери. Мне не нравилась сырая осенняя Вена. Слишком ветрено, слишком промозгло, неприятно. Но я всегда пережидал этот период, ведь за ним сразу следует другой. Со снегом, которым покрыты деревья и дома, с красивым танцем снежинок в свете фонарей и вывесок. И сейчас, видя самое начало этой сказки, мне хочется, несмотря на холод, оказаться на улице.       Выхожу из машины, кажется, быстрее, чем нужно. Закрываю дверь и останавливаюсь, поднимая голову. Не знаю, сколько успеваю так простоять. Где-то шумит дорога, смеются люди, хлопает дверь, потом слышны шаги и снова тишина.       — Замерзнешь, — слышу сбоку тихое и поворачиваю голову.       Элиас стоит рядом. Смотрит вверх, как я за секунду до. Его лицо расслабленно, спокойно, а на губах легкая улыбка, почти незаметная. Руки в карманах, куртка запахнута.              Он стоит на расстоянии вытянутой руки, можно легко сократить расстояние и соприкоснуться плечами, чтобы было теплее или… «Или просто встать рядом», — мысленно поправил я себя, чувствуя, как внутри шевельнулось что-то, чему я не хотел давать имя. Хочется еще немного постоять вот так, смотря на этот неуверенный снегопад, но покалывания в пальцах начинаются заново, и я спешно засовываю руки, сжатые в кулаки, в карман. Это не ускользает от Элиаса, он поворачивается ко мне осуждающе смотря.       — Уже замерз. Пойдем внутрь.       Я киваю и делаю шаг вперед. Почему-то меня не раздражает то, что Элиас отвлек меня от созерцания снежинок, наоборот. Не хотелось сейчас этим перенасытиться, хотелось еще раз повторить, вернуться. И, почему-то, хотелось быть именно в компании с ним.       Стоит нам ступить внутрь ресторана, как становится жарко. Здесь тепло и вкусно пахнет домашней едой: мясом, картошкой и разными специями. Руки снова стало покалывать, в этот раз уже от тепла. Свет был теплым и мягким, по залу раскатывался редкий смех, звон посуды, но при этом место оставалось спокойным, тихим.       К нам сразу подошел администратор и проводил к дальнему столику в углу. Показалось, что он даже узнал Элиаса: ему он кивнул, а мне бросил вежливую улыбку, как тому, кого ждали, но боялись спросить. Это было и мило, и жутко смущающе.       Мы сели друг напротив друга. Я расстегнул пальто, повесил на спинку стула и только сейчас понял, насколько проголодался. Кажется, в последний раз я ел что-то вроде круассана, в двенадцать, принесенного коллегой из кафе напротив. А потом работа и беготня от одного компьютера к другому, поездка за стульями… И среди всех этих запахов, организм начал требовать чего-то горячего, питательного и сейчас же.       — Если ты сейчас скажешь, что будешь только салат, — Элиас даже не открыл меню, просто смотрел поверх него на меня, — то я перестану тебя уважать.       В его глазах уже мелькали знакомые веселые искорки, которые появлялись всякий раз, когда он собирался иронизировать каждое следующее слово.       — Почему? — Кажется, это прозвучало слишком обиженно, хотя с интонациями на английском у меня всегда было плоховато.       — Потому что, после такого насыщенного дня, нормальный человек захочет что-то горячее и углеводное. А ты, я уверен, еще и на работе ничего не ел.       — Элиас! — Я почувствовал, как к щекам приливает жар. Либо он уже узнал меня слишком хорошо, либо просто догадался, но точно оказался прав… — Это ультиматум?       — Это забота, — он отложил меню и оперся локтями о стол, чуть приблизившись. — Напарник сегодня сражался на работе с различными переменными, потом с поисками в пробке и, наконец, с атакующей горой стульев. Я считаю, что ты со всем справился отлично, вот только после такого нужно восстановить силы. И салат точно не подойдет для этого.       — А, может, я хочу быть воздушным и легким, — слегка прикрываюсь меню, делая вид, что изучаю его, а у самого перед глазами текст прыгает.       — Тогда я сам закажу тебе суп, рагу и хлеб с маслом, — Элиас сделал паузу и прищурился. — А потом буду следить, чтобы ты всё это съел.       Я еще сильнее прикрылся меню, чтобы скрыть улыбку, которая сама по себе появилась у меня на лице, но она всё равно проникла в голос:       — Хорошо, тогда давай суп на твой вкус и жаркое.       — И сколько хлеба? — Мгновенно отреагировал он.       Поднимаю резко взгляд и сталкиваюсь с его глазами: Элиас смотрит на меня с выражением лица, который только что выиграл сложный спор, но при этом старается не злорадствовать дальше. Получается у него это плохо. Слишком плохо. Но именно от этого мне стало очень спокойно. Потому что в этом его плохо скрываемом торжестве не было желания унизить или поддеть. В нём была радость. Радость от того, что он может обо мне позаботиться, а я… Кажется, рад позволить. Без мыслей о том, что должен что-то обязательно дать взамен, обязательно отплатить.       — Столько, сколько потребуется, чтобы ты перестал смотреть так победно.       — Значит, будет много, — улыбнулся брюнет и жестом подозвал официанта.       Официант подошел быстро, и, пока я смотрел в меню, пытаясь понять, что можно заказать попить, Элиас уже сделал заказ. Я успел только услышать его тихую просьбу, чтобы принесли как можно быстрее.       — Я заказал еще фруктовый чай, чтобы согреться, — Элиас перевел взгляд на меня, смотрящего в спину уходящего официанта.       — Ты читаешь мысли? — закрываю меню и кладу на край стола.       Элиас удивленно приподнимает бровь, а затем кладет подбородок на сложенные в замок руки, стоящие локтями на столе. Взгляд цепляется за тонкие пальцы, часы, тонкую полоску татуировки, которую я теперь знаю, где искать…       — Нет. Просто ты замерз и устал, а я просто наблюдал за тем, как ты суешь руки в кармане и храпишь в машине. Это не телепатия.       — Я не храплю! — Что за абсурд! Я же не храпел никогда! А он!..       А он своими словами вызывает нескончаемую улыбку и желание продолжать эти нескончаемые дебаты…       — Да, не храпишь, — улыбается только глазами, — но зато очень мило сопишь.       Я уже хотел возмутиться снова, но в этот момент официант поставил перед нами прозрачный заварочный чайник и две чашки. Дольки апельсина, яблока, палочки корицы и еще что-то темное, бордовое, красиво плавали в горячей воде, отдавая ей все соки. Даже сейчас, когда чай не до конца заварился, от него шел чудесный аромат. Замираю, смотря на то, как танцуют чаинки в чайнике, как спустя несколько минут тишины Элиас берет чайник за ручку своей рукой и разливает по чашкам.       — Осторожно, горячо, — предупреждает, беря свою чашку в руку.       «Как в тот раз, когда я забежал в кафе» — в голове моментально проносится наша первая встреча, а внутри потихоньку начало расти удовольствие. Не резкое, не взрывное, а глубокое и спокойное. От того, что было, от того, что есть сейчас. И, почему-то, не было страха о том, что будет после. Сейчас был просто спокойный вечер, и не хотелось никуда бежать.       Еду принесли быстро. Мы ели так же молча, как и до этого пили чай, но это молчание было не пустым. Не хотелось ничем его заполнить, ведь оно уже было наполнено всем сразу: теплом от еды, уютом этого места, усталостью, которая наконец-то получила право быть, и тем новым, что возникало между нами с каждым часом, с каждым взглядом, с каждой общей минутой. И не пугало.       Я смотрел на Элиаса, на то, как он иногда бросает на меня короткий взгляд и легко улыбается, почти незаметно. Как иногда отвлекается от еды, задерживая внимание на интерьере, вероятно, оценивая его, думая, что можно было бы исправить, добавить. И я вдруг понял, что хочу запомнить этот момент. Каждую деталь: от теней на его лице, дыхания, до ощущения, что можно ничего не говорить и всё равно быть понятым и принятым.       — Снег усилился.       Элиас заговорил первый, когда убрали пустые тарелки. У него в руках снова оказалось меню, будто и ему не хотелось завершать вечер, будто он только и искал повод, чтобы задержаться здесь.       — Да, с завтра уже минус обещали, — смотрю в окно чуть дальше нашего столика. Едва замечаю, как перешел с английского, на котором мы ловко общались весь вечер, на немецкий.       Тело постепенно начало расслабляться окончательно. Такой теплой, сонной негой, которая всегда бывает после прогулок и еды. Ничего не хочется, только лежать или смотреть куда-то, не думая ни о чем.       — Может, десерт? — Чувствую на себя взгляд Элиаса и отворачиваюсь от окна. Он уже не смотрит в меню, а просто крутит почти пустую чашку с чаем в руках. Прядь черных волос выбивается из хвоста и касается щеки, доставая до подбородка.       — Ох… Если честно… — делаю паузу, пытаясь прислушаться к своему организму, — я, кажется, уже наелся так, что ничего, кроме наблюдения за тем, как ты пьешь чай, в меня не влезет.       — Или ты просто из тех людей, которые говорят «мне не хочется», а потом смотрят на чужой десерт с сожалением? — он улыбается, но уже осторожно рукой вновь зовет официанта.       Я замираю и смотрю прямо на него. В глазах знакомые искорки, которые, кажется, сегодня ни разу не пропали, в уголках губ плохо скрываемая улыбка, будто он уже не просто что-то задумал, а решил и готов сделать.       — Если ты закажешь мне десерт, я не встану отсюда, пока ты сам его не съешь, — беззлобно бурчу. Хотя, Элиас в чем-то прав: обычно я действительно отказываюсь, а потом смотрю на ту красоту, которую приносят, и тоже хочется попробовать.       — Такая себе угроза, — усмехается и заказывает фондан. Один, но две ложки.       Прядь волос всё еще выбивается, покачивается из стороны в сторону, иногда падает на глаза. Элиас, кажется, её уже даже не замечает, рефлекторно машет головой, чтобы сдвинуть, но не более того…       Я смотрю на эту прядь, на то, как она касается его скулы. Внутри, там, где ещё недавно было просто тепло и спокойно, вдруг возникает что-то другое. Не тревога. Не желание отвернуться. А просто… Я не успеваю додумать. Рука тянется сама, медленно, без той привычной зажатости, когда каждое движение проверяешь на безопасность. Пальцы касаются пряди. Чёрные волосы — прохладные, тонкие, чуть влажные от снега, который успел уже растаять, но не высохнуть. Я убираю её за ухо.       Элиас замер еще в моменте, когда я поднял руку. Кажется, даже не дышит, как и я… Движение невесомое, аккуратное. Пальцы слегка задевают щеку, краешек хряща уха, но руку не одергиваю, хотя каждое прикосновение отдается легким покалыванием не только в кончиках пальцев, но и во всем теле.       Он не дергается, не отстраняется. Только наблюдает серыми глазами, в которых не осталось ни капельки иронии, лишь вопрос.       — Извини, — убираю руку. Голос чуть хрипит, заставляя прокашляться. — Мешала смотреть на собеседника…       Элиас медленно моргает, будто возвращается из глубокой задумчивости. А потом улыбается. Не той ироничной улыбкой, которую я уже успел изучить, а другой. Мягкой, растерянной. Я чувствую, как лицо начинает гореть от прилившей к щекам крови и, вместе с рукой, опускаю и взгляд.       — Спасибо, — тихо говорит куда-то в сторону.       И в этом «спасибо» есть только что-то настоящее, теплое и приятное, отчего становится понятно, что это вовсе не игра…       Официант нарушает внезапную густую тишину звоном тарелки о стол. Шоколадный фондан с шариком ванильного мороженого, которое уже начинает таять, оказывается посередине стола, а около него лежат две маленькие ложечки.       — Ох, так я был прав, — Элиас берет ложечку и вертит её в пальцах, смотря прямо на меня, — ты действительно из тех, кто отказывается, а потом смотрит с сожалением.       В его голос уже успела вернуться привычная усмешка, но теперь она казалась иной, более теплой. Десерт действительно казался даже на вид вкусным, и мне безумно хотелось попробовать его… «Да что ж такое…»       — Ладно, ты победил. Я действительно из таких.       — Попробуй.       — Это твой десерт.       — И? Пробуй.       Элиас пододвигает тарелку и ложечку ближе ко мне. Я неуверенно беру ложку и осторожно отламываю кусочек. Из десерта сразу выливается жидкая, горячая середина, подхватываю ее и кусочек мороженого, и пробую.       Горький шоколад и ванильное сливочное мороженое идеально дополняют друг друга. Не приторно, идеально и нежно. Ровно так, как и должно быть. От удовольствия прикрываю глаза на секунду, а потом тянусь за второй ложкой. Элиас следит за моими действиями, не переставая улыбаться, а я слишком увлекаюсь, чтобы не смотреть на него долго.       — Ну как? — спрашивает брюнет, когда я тянусь уже, кажется, за третьей ложкой.       — Превосходно!       Я поднимаю глаза, всё ещё держа ложку в руке. Элиас не смеётся. Не кивает. Просто смотрит. Не на тарелку. Не на десерт.       Я слишком поздно понял, что он смотрит не на фондан.       Ложка замирает в воздухе. В груди становится теснее — не от смущения, а оттого, что этот взгляд не ироничный. В нём нет поддразнивания, нет привычной усмешки. Он спокойный, сосредоточенный. Будто я что-то, что надо изучить, познать…       — Что? — спрашиваю я, чуть тише, чем хотел.       — Ничего, — отвечает Элиас, и уголок губ всё-таки поднимается. — Я просто рад, что угадал.       И только сейчас он берет свою ложку и отламывает кусочек. Но продолжает смотреть поверх тарелки.       Я опускаю взгляд к десерту, делаю ещё один укус, хотя уже не уверен, что различаю вкус. Мысли вновь возвращаются к тому, что я сделал ранее, к тому, как коснулся его. Не подумав, совершенно не подумав. И от этого становится будто бы легче, ведь если бы мысль догнала тогда, то не тронул бы, не стал смотреть так долго…       — Ты смущаешься? — тихо спрашивает он.       — Нет, — отвечаю слишком быстро для правды.       Элиас тихо усмехается:       — Конечно.       Я ставлю ложку на край тарелки и наконец смотрю прямо.       — А ты? — спрашиваю. Слишком резко, чтобы не испугаться, чтобы знать.              Всё вокруг замирает. Он не отводит взгляда.       — Немного, — честно говорит Элиас, едва кивая головой.       Сердце пропускает удар. Так просто, так спокойно, так прямо. Одним только ответом он заставляет меня снова опустить взгляд, не понимая, что за чувство расползается в груди, под этими ребрами.       Больше я не притрагиваюсь к десерту, и просто смотрю молча в окно, подперев голову рукой. Людей в зале становится меньше, разговоры тише. Элиас быстро расправляется с фонданом, лишь иногда бросая взгляд на меня.       — Спасибо, что попробовал, — говорит он уже легко, как раньше.       — Спасибо, что заказал.       И в этот раз между этими «спасибо» нет ни игры, ни иронии. Только понимание, что вечер заканчивается — но не закончится это ощущение.       Я беру чашку с остывшим чаем и делаю глоток.

***

      Мы сидим недолго. Элиас расплачивается за ужин, не дав мне даже чаевые посчитать и оставить. «Моя миссия, мои траты» — единственное, что он сказал, вкладывая купюры в счет, в который я даже не успел заглянуть.       На улице неловкие первые снежинки уже набрали силу, и теперь всё было покрыто тонким белым одеялом. Из рта шел пар, я закутался посильнее в пальто и, стоя на крылечке, стал ждать Элиаса, который на минуту задержался внутри. Его машина оставалась единственной на парковке, покрытая тонким слоем снега.       «Интересно, у него уже зимняя резина?» — мысль простая, бытовая, как отвлечение от тех тихих «спасибо» и «извини». Ноги сами несут меня к машине. Под подошвами слегка проскальзывало. Я машинально проверил сцепление — шаг, второй, чуть медленнее. К утру всё это может стать не кашей, а коркой льда. И тогда проехать на летней резине будет невозможно. И, почему-то, мне не хотелось, чтобы Элиас выезжал тогда куда-то.       Дверь ресторана за спиной хлопает, и я слышу шаги за спиной.       — Ты так внимательно рассматриваешь мою машину, будто ищешь недостатки, — спокойно произносит Элиас.       Оборачиваюсь чуть более резко, чем хотел.       — Просто подумал о зимней резине… Скользко уже.       Элиас переводит взгляд на дорогу, под ноги, потом обратно на машину.       — На прошлой неделе переобулся.       Почему-то его ответ успокаивает. Осторожно киваю и продолжаю путь к машине. Он тихо идет за мной.       — А ты?       Я сбился с шага от простого вопроса. «А я… Кажется, забыл.» — и только сейчас понимаю, что, волновался о другом человеке, при этом о себе даже и не вспомнил… Глупо, по-детски… Просто забыть…       — Ты — нет.       Не обвинение, просто констатация. Чувствую его взгляд на затылке и слегка усмехаюсь.       — Забыл записаться. Думал, ещё рано.       Элиас выдыхает и обходит машину, открывает водительскую дверь. Машина уже вовсю освещает автоматически включившимися фарами парковку и кружащийся снег.       — На чём ты ездишь? — Спрашивает просто, будто что-то незначительное, смотря на меня поверх крыши.       — Volvo XC40.       — Полный привод?       — Да.       Он едва заметно улыбается, будто что-то оценивая внутри, а потом я улавливаю и изменение во взгляде.       — Тогда еще продержишься, — он уже готов сесть в машину, даже чуть наклоняется, а потом снова выпрямляется и смотрит на меня. — Аске.       — Что? — Замираю, держась за холодную ручку.       — Зато я теперь знаю, почему ты избиваешь мою машину.       — Эй, она…       — Ага, она первая начала, это я тоже знаю.       И, улыбаясь, он садится за руль, а я не могу сдержать свою глупую улыбку. Почему-то уже не так неловко от того, что я не подготовился к зиме.

***

      Элиас подвез меня до дома, почти не сверяясь с навигатором. Остановился около подъезда, подождал, пока зайду и только потом уехал.       Квартира встретила меня тишиной, которая теперь казалась пустой. Кися мяукала где-то в ногах, а я смог только повесить пальто на крючок и доковылять до дивана. Всю дорогу мы с Элиасом разговаривали о чем-то, но сейчас, спустя пару минут, я уже даже не могу вспомнить, что именно обсуждали. Это казалось таким незначительным… В груди было тепло и тесно одновременно. Как будто там поселилось что-то живое, ещё не до конца оформленное, но уже настойчиво требующее выхода наружу.       Кажется, я давно не чувствовал себя так прекрасно…       Телефон коротко пиликнул на тумбочке. И мне сразу захотелось подскочить, взять его в руки, посмотреть сообщение, которое… Элиас же направил? Практически на сто процентов я уверен в том, что это сообщение от него.       Я заставил себя подняться с дивана, накормил возмущённую моим долгим отсутствием кошку, принял душ и лёг в кровать. Телефон уже молчал на тумбочке возле кровати, а я смотрел в потолок и прокручивал в голове сегодняшний вечер: запах яблока и мяты в машине, его руки на руле, тот стул с зелёной обивкой, его «тридцать пять» и моя дурацкая рука, поправившая ему прядь волос…       Я взял телефон. Открыл наш чат. Последнее сообщение — от него, отправленное, когда я уже заходил в подъезд.       Элиас: Спасибо, что поехал, было очень хорошо. Если что, могу посоветовать нормальный сервис. Без очередей и «приходите через три недели».       Сообщение написано на немецком, и тут я понимаю, что почти весь вечер мы говорили на нем. На родном, иногда сложном, языке. Без всей этой примеси английского, которая у меня вылезает в самый неподходящий момент, особенно когда волнуюсь…       Пальцы набирают сообщение быстрее, чем успеваю сформулировать мысль.       Аске: Мне тоже. И спасибо тебе. За вечер и за то, что отговорил от салата. С шиномонтажом приму предложение.       Элиас: Салат — это личное поражение. Я не мог допустить.       Ответ пришел почти моментально, но три точки внизу экрана не переставали светиться. Примерно через минуту он присылает адрес, телефон и название. Совсем недалеко от меня, и почему-то это цепляет. Он не просто предложил решение, но еще и подумал о том, насколько мне будет удобно. Вот так просто.       Элиас: Скажи, что от меня. Они любят, когда я привожу свою и не спорю о том, на что она в очередной раз обиделась.       Я улыбаюсь, представляя, как он спокойно стоит в сервисе, скрестив руки, и смотрит так, что никто не захочет споров.       Аске: Ты производишь впечатление человека, с которым лучше не спорить.       В этот раз пауза была чуть длиннее.              Элиас: Я экономлю силы для более важных вещей.       Сердце почему-то делает лишний удар. Я смотрю на то, как три точки то появляются, то исчезают, будто человек по ту сторону экрана набирает и стирает сообщение. Глаза уже начинают постепенно замыливаться от яркого экрана, и я начинаю думать о том, что это всё, спокойной ночи…       Элиас: Кстати, в субботу открывается рождественская ярмарка возле ратуши. Говорят, в этом году они снова сделали тот странный лабиринт из огней и поставили нормальный глинтвейн, а не сладкую воду.       Я перечитываю сообщение дважды. Или трижды. Спотыкаюсь о «Кстати», как о слове, которое явно намекает о том, что он уже думал об этом и, возможно, не один раз.       Элиас: Если ты не занят, то можно сходить. Прогуляться, посмотреть, что изменилось. Часа в четыре там еще не должно быть много людей.       Я переворачиваюсь на бок и на минуту блокирую телефон. Руки немного подрагивают, но это приятная дрожь, которая переходит внутрь, расползается по всему телу.       Аске: В четыре звучит разумно. И я не против проверить, насколько ты разбираешься в нормальном глинтвейне.       Отправляю сообщение быстрее, чем успеваю его перечитать. А потом моментально жалею, ведь последнее предложение было слишком уж похоже на вызов. Но рядом с сообщением уже появилась вторая галочка, удалять поздно…       Ответ приходит не мгновенно. И точки не загораются. Почти минута тишины, за которую я уже успел еще раз десять пожалеть о том, что написал это так.       Элиас: Воспринимаю это как недоверие к моему вкусу. Придётся доказывать обратное.       Я улыбаюсь. Даже сквозь текст просачивается такая знакомая ирония, без колкостей, просто спокойная. Уже тянусь к клавиатуре, чтобы ответить, как вдруг картинка меняется.       Вместо текста — одни вертикальные полоски голосового сообщения.       Палец замирает над кнопкой «Плей». Мы еще ни разу не отправляли голосовые сообщения. Только текст, осторожный, четко выверенный, который можно в любой момент перечитать.       А сейчас — голосовое… Сердце где-то стучит, кажется, что везде, когда осторожно касаюсь иконки воспроизведения.       Сначала — короткий шорох, будто он поправляет телефон. Потом его голос. Чуть ниже, чем в ресторане. Без эха, ближе. Почти у самого уха.              — Я серьёзно, — говорит он по-немецки, медленно, без привычной усмешки. — Там правда красиво. И… мне бы хотелось пойти туда с тобой. Без доказательств, если что. Просто пойти.       Пауза. Едва слышный выдох.       — И да, я действительно разбираюсь в глинтвейне.       Запись заканчивается внезапно, с щелчком, а комната кажется намного тише, чем была секунды назад.       Я понимаю, что всё это время почти не дышал. Всё-таки голос — это совсем другое. Его нельзя «прочитать иначе», нельзя добавить что-то или убрать. В нём вообще нет места домыслам. Там слышно, где он улыбается, где делает паузу, где чуть смягчает тон.       Мне приходится прослушать сообщение ещё раз. И второй раз оно звучит спокойнее. Уже не оглушает, а медленно расползается теплом.       Элиас не шутит. Он правда хочет пойти.       Я пытаюсь набрать голосовое, но стираю, потому что всё время что-то не то. То кашель, то слишком много пауз. В итоге всё равно пишу текст, пытаясь представить его довольную улыбку, когда он видит постоянно меняющийся статус.       Аске: Тогда договорились. В субботу в четыре. И да… Голосом звучит убедительнее.       В этот раз три точки появляются моментально.       Элиас: У главного входа. И запишись в шиномонтаж, чтобы не испортить себе выходные.       Я хмыкаю, стараясь не закатить глаза       Аске: Запишусь. Не хочу быть тем человеком, который смотрит на снег и делает вид, что не хочет поехать загород.              Элиас: Это правильный подход.       Пауза.       Элиас: И я рад, что ты сегодня поехал со мной.       Это уже не про салат. И не про шиномонтаж.       Я долго смотрю на сообщение, будто в нём можно найти что-то скрытое, дополнительное.       Аске: Я тоже рад.       Слишком коротко. Но, кажется, сейчас именно так правильно.       Экран гаснет. В квартире снова тихо. Кися устраивается у меня в ногах, сворачивается плотным клубком. За окном снег продолжает идти — ровнее, увереннее, чем час назад.              Завтра работа. Запись в сервис. Обычные дела.       А в субботу — огни, горячий пар от стаканов и он рядом.       Я закрываю глаза и понимаю, что думаю не о ярмарке. И даже не о глинтвейне.