Где слышно дыхание

***

      Три дня пролетели так быстро, что я даже не успел понять, куда они делись. Я не знал, что ускорило время больше: дедлайны на работе или моя паника, что ничего не успеваю к его приходу.       Мы договорились на Сочельник. Я сам позвал Элиаса, это была полностью моя идея, потому что… Хотелось. Хотелось сделать этот шаг, провести еще больше времени вместе, наедине. Говорить, смотреть на него, не боясь, что будет еще кто-то из людей поблизости.              Мы договорились, а я каждый вечер проводил за уборкой квартиры. Пылесосил, хотя ковёр и так был чистым. Перемывал кухню, стирал вещи, переставлял что-то на полках, а потом всё равно возвращал на место. И даже звонил маме, чтобы узнать рецепт её фирменной утки. Правда, параллельно с записью рецепта, мне пришлось еще и на вопросы отвечать, зачем он мне понадобился, но, судя по всему, мой ответ, что хочу позвать гостей, её удовлетворил в полной мере.       Мы договорились, что готовлю я. Это произошло само собой, когда я начал расспрашивать про то, что он любит и не любит. Как-то так вышло, и спорить никто не стал.       Вот только сейчас Сочельник. А у меня в холодильнике шаром покати…       Остаться без продуктов в Сочельник — это даже не смешно. Хочется плакать и волком выть. Параллельно закапывая себя в самую глубокую могилу, потому что так опозориться еще надо уметь. «Молодец, Аске, — усмехаюсь, натягивая свитер, — ты гениален! Планирование на высоте, всё предусмотрел!»       Машина в паркинге встречает меня куда радушнее, чем сегодняшнее утро. И, пока она прогревается, достаю телефон. От Элиаса сегодня никаких вестей нет: он еще вчера сказал, что утром будет встречаться с новым заказчиком, которому срочно нужно было что-то подсказать. На моё «Возьми с него двойную оплату», он только смайлик поставил, и больше даже в сети не появлялся.       Аске: Начальник службы жив или новый руководитель решил, что праздновать ты будешь с ним?       Я отправил и только потом перечитал. Звучало как сообщение обиженной маленькой девочки. Становится максимально неловко…       Аске: Я только что обнаружил, что в холодильнике живёт только призрак йогурта и банка огурцов, которая открывалась последний раз, когда Кися была еще котенком. Морально готовлюсь к походу в BillaPlus. Надеюсь, духи рождественского ажиотажа будут ко мне благосклонны, и я выберусь оттуда живым.       Ответа нет. Главное не думать, что что-то случилось, и он не придет. А просто ехать в магазин за продуктами.       «Не думать, Аске!» — Повторяю, как мантру, выруливая с паркинга. Но получается плохо. Вдруг он передумал? А я тут ношусь с этой уборкой и уткой. Или вдруг ему стало скучно, и он не хочет ничего продолжать? Или всё это с самого начала было просто…       Не успеваю додумать, слыша бибиканье сзади. Я перестроился в другой ряд, забыв включить поворотник, и чуть не подбил машину сзади, погрязнув в своих панических мыслях. Приоткрываю окно, машу коротко рукой, извиняясь, и продолжаю, уже внимательнее смотря на дорогу, так как сердце до сих пор колотится от адреналина.       Я думал, что будет не всё так плохо. Но смотря на парковку перед супермаркетом, понимаю, что это даже хуже, чем в моем самом страшном кошмаре. Машины в пробке на въезд. Машины в пробке на выезд. Люди с тележками лавируют между ними. Места все заняты, кто-то даже ставит свой транспорт на газон, моментально получая за это штраф. Медленно двигаюсь вперед, смотря на каждую машину, около которой есть человек, но, в основном, все отходят, а не приходят, что удручает еще сильнее.       И только на третьем ряду, почти у самого магазина, мне везет: высокий широкоплечий мужчина грузит в свою Audi вторую тележку. Делает это неторопливо, будто вокруг нет ни очереди, ни нервных водителей. Заметив мою машину, машет коротко рукой, что сейчас отъедет. Количество алкоголя явно намекает, что либо у него намечается вечеринка человек на пятьдесят, либо, на что я надеюсь больше, он всё же где-то работает, где нужно такое количество. Хотя если он и правда собирается всё это выпить сам, то я бы хотел иметь его печень.       — Пожалуйста, — пробормотал я. — Пожалуйста, пусть он уедет сейчас.       Черный седан отъезжает, и я быстро паркуюсь на его место, выдыхая. Первый квест завершен. И только хочу выйти из машины, как телефон пиликает.       Элиас: Начальник службы повторил твой подвиг с сервисом, и почти опоздал на встречу. Благо, новый руководитель добрый. Даже подписали договор, только что освободился.       И следом приходит еще одно сообщение.       Элиас: Аске. Ты правда решил сегодня поехать в магазин?       Я выхожу из машины и закрываю её, попутно набирая сообщение.       Аске: Уже приехал. И уже иду ко входу. Если через час перестану отвечать — вызывай спасателей или считай пропавшим без вести.       Ответ пришел моментально, пришлось пробираться через людей и автомобили на парковке, краем глаза смотря в телефон.       Элиас: Я подумаю, но не гарантирую. Что именно ты купить забыл?       Аске: Всё.       Хорошо, что двери открываются автоматически. С моей текущей внимательностью — лбом бы я точно ударился о стекло.       Тепло, даже, скорее, духота помещения накрывает сразу с головой. После холодной улицы, где хотелось надеть еще одну куртку, здесь было, как в парилке. И шум. Дети бегали и кричали, родители пытались их поймать. Кто-то стоял с телефоном у уха, пытаясь перекричать толпу, чтобы понять, какую колбасу брать. Другие просто толкались тележками, пытаясь разминуться в широких проходах. Безуспешно.       Элиас: Это не ответ.       Беру телегу, так как корзин больше нет, и пишу ответ, опираясь на нее.       Аске: Утка, яблоки, апельсины, картофель, лук, молоко, клюква, вино и, кажется, еще примерно столько же… Ах да, и здравый смысл.       Элиас: Поздравляю. Сегодня идеальный день для таких покупок!       Аске: Это я уже понял.       Фотографирую очередь, проходя мимо касс вглубь магазина, и отправляю в чат. Очередь уходит куда-то за стеллажи, казась бесконечным скоплением людей и тележек.       Аске: Это даже хуже, чем я представлял.       Элиас набирает сообщение. Три точки появляются, исчезают, снова появляются. И снова исчезают, будто он пытается понять, что мне поможет лучше: его поддержка или ирония. Я бы предпочел вернуться домой и дождаться его там, а потом заказать пиццу под телевизор.       Элиас: …       Я улыбаюсь. Что ж, такой ответ тоже идеален.       Аске: Именно.       Убираю телефон в карман, и пробираюсь к овощам. Здесь мне нужно больше всего, но и людей тут тоже не мало. Думаю, почти столько же, сколько будет в винном отделе… Набираю продукты, стараясь не задеть никого локтями и телегой, жду, пока желающих набрать картофель станет меньше, а потом протискиваюсь к полке. Дальше яблоки, апельсины, зачем-то виноград и морковка.       Собрав все фрукто-овощи, смотрю на часы и глаза на лоб лезут: пятнадцать минут! Пятнадцать минут мне потребовалось, чтобы разобраться только с первой частью списка, хотя казалось, что всё делал быстро. А до закрытия магазина остается всего пара часов, еще стоять километровую очередь…       Уведомление приходит на заблокированный экран внезапно, вырывая из грустных мыслей.       Элиас: Как продвигается закупка продуктов и здравого смысла?       Аске: Воюю с людьми за еду. Первый бой за овощи выигран. Дальше молочка и вино.       Элиас: Ох, сочувствую. Это будет тяжелый бой.              Я усмехаюсь, читая сообщение. Тяжелый — это еще мягко сказано. В молочном отделе кажется, будто дела еще хуже, чем в овощном. Люди стоят у холодильников, открывают двери, закрывают, снова открывают, читают этикетки так внимательно, словно от этого зависит судьба мира. Я стою и смотрю на них несколько секунд. И забываю, что конкретно мне нужно: молоко или сливки, и вообще зачем?       Когда кое-как мозг вспоминает, зачем мне понадобилось молоко (кажется, какой-то соус был с ним, но я не уверен), всё-таки начинаю протискиваться дальше.       Чья-то корзина задевает колесо, кто-то извиняется, я автоматически киваю, хотя даже не уверен, что это было мне… Хватаюсь за ручку холодильника и открываю. Холодный воздух, на удивление, приятный во всем этом аду.       Молоко. Сливки. Масло.       Я тянусь за бутылкой, и только тогда понимаю, что стою тут уже почти минуту, просто глядя на полки. А телефон снова вибрирует.       Элиас: Ты выжил?       Я усмехаюсь, кладя молоко и опираясь локтями на ручку телеги.       Аске: Пока да. Но, кажется, я начинаю понимать, почему люди сходят с ума в супермаркетах.       Ответ приходит почти сразу.       Элиас: Потому что они приходят туда в Сочельник?       Аске: Потому что они приходят в Сочельник без списка продуктов.       Я смотрю на экран пару секунд, потом на корзину и снова на экран. Добавляю:       Аске: Хотя, список у меня есть. Просто он выглядит как крик о помощи.       Аске: В нем нет чипсов, а они у меня в тележке.       Я убираю телефон в карман и наконец начинаю действовать. Масло. Сливки. Молоко взял. Каждый продукт отправляется в тележку с каким-то чувством победы. Словно я только что прошёл сложный уровень в игре и плавно подбираюсь к боссу.       Обхожу еще пару рядов, ловлю нужный соус, потом специи, потом случайно хватаю что-то, чего вообще не было в списке, и только через пару секунд понимаю, что держу в руках банку оливок. Элиас, кажется, когда-то упоминал, что ест их, а я вот ненавижу. Ставлю в тележку и, вздохнув, иду дальше. Телефон снова пиликает, достаю его.       Элиас: Твоё молчание напрягает. Ты точно еще жив?       Аске: Жив. Взял оливки, хотя не ем их. И, видимо, еще половину магазина зацепил.       Элиас: Что ж. С одной стороны — это плохой знак. С другой — оливки ем я, так что стоять не будут.       Я улыбаюсь, пробираясь сквозь ряды. Непривычно, когда берешь еду не только на себя, и это не кажется пустой тратой денег. Тем более, после слов о том, что он их съест. А значит — придет.       «Так. Вино!»       Сначала я думал, что загнусь в овощах. Но выжил. Потом в молочке. Потом в целом, добираясь до нужного отдела с алкоголем.       Теперь же, смотря на то, что тут происходит, понимаю, что вот он — финальный босс. Я умею выбирать вино. Или так думаю, беря, обычно, одно и то же вот уже несколько лет. Но сейчас на полке его нет, а еще придет он. И я буду пить его не один, а с Элиасом. Вдруг ему не понравится выбор? И вообще, какое он пьет? Красное? Вроде, да. Но есть же еще вариации.       Замираю перед полками, вспоминая, для кого именно сейчас буду выбирать бутылку… Этикетки превращаются в одну пелену, а текст на той бутылке, которую я схватил, не хочет читаться. В голове крутится совершенно другая мысль. Через несколько часов Элиас будет у меня дома. Не в кафе. Не в магазине и не на ярмарке. Не между делом. У меня.       Мы будем вдвоём.       Я вспоминаю, как он смотрит, когда улыбается чуть краем губ. Как ведет машину, держа руль одной рукой. Как его рука мягко касается спины… И вдруг явно ощущаю, как где-то под рёбрами начинается теплая вибрация.       Телефон снова пиликает, вырывая меня из мыслей.       Элиас: Ты завис.       Этот текст не скачет перед глазами, но отсутствие вопросительного знака вызывает вопросы. Набирать одной рукой, держа во второй вино, не особо удобно, но я умудряюсь.       Аске: Что?       Точки внизу экрана сразу начинают скакать, а ответ приходит спустя пару секунд.       Элиас: Не отвечаешь уже минуту, находясь в столь страшном подземелье.       Фыркаю. «Подземелье» мне нравится куда больше, чем «Семь кругов ада», которые я всё чаще вспоминаю, смотря на толпу.       Аске: Я выбираю вино.       Элиас: Сочувствую.       Аске: Почему?       Сообщение прочитано моментально. Пауза. Три точки появляются на экране. Исчезают. Появляются снова.       Элиас: Потому что ты стоишь сейчас у полки и смотришь на бутылки так, будто нужная сама спрыгнет с полки в тележку.       Я медленно моргаю. Потом пишу:       Аске: Ты что, следишь за мной?       Элиас: Нет.       Ставлю бутылку на полку и перехватываю телефон второй рукой, чтобы написать ответ.       Аске: Тогда откуда ты…       — Если выбираешь утку с яблоками и брусникой, — раздаётся спокойный голос прямо у меня за спиной, почти над ухом, чтобы быть просто разговором людей, — лучше взять что-то не слишком тяжёлое.       Я дергаюсь и моментально замираю. Сердце резко делает скачок от страха. Телефон остаётся в руках, а вот бутылка, не поставь её на полку несколько минут назад, могла бы и разбиться. Голос слишком знакомый, чтобы ошибаться, но этого же не может быть! Медленно оборачиваюсь.       Элиас стоит позади меня, будто появился здесь совершенно случайно. Куртка расстёгнута, волосы снова спадают на плечи, на губах едва заметная улыбка, а в руках… Уже заблокированный телефон.       Я несколько секунд просто смотрю на него.       — Ты… — начинаю я.       — Я. — Он слегка наклоняет голову, а улыбка не сходит с его губ.       Моргаю. Раз, другой, думая, что от духоты уже начал глюки видеть. Весьма реалистичные глюки, разговаривающие. Смотрю на телефон. Потом снова на него.       — Ты издеваешься, — констатирую на выдохе. Чувствую, как уголки губ сами поднимаются.       — Немного, — в серых глазах уже те самые хитрые искорки, которые появляются всякий раз, когда он доволен.       — Ты написал, что только освободился со встречи!       — Освободился.       — И решил…       — Спасти тебя. — Он кивает на мою тележку. — И, судя по масштабу закупки, помощь тебе действительно нужна.       Я выдыхаю, и напряжение последних часов, которое у меня почти получалось игнорировать, вдруг куда-то уходит.       — Ты даже не предупредил.       — Тогда это не было бы сюрпризом.       Он протягивает руку и аккуратно берёт бутылку, которую я только что поставил на полку. Смотрит на этикетку. Секунда. Две.       — Нет, — говорит он спокойно и ставит её обратно.       Берёт другую.       И только тогда я понимаю, что стою слишком близко к нему, чувствую прохладу улицы от его пальто и едва уловимый запах его парфюма. И что, наверное, улыбаюсь как полный идиот.       — Как долго ты здесь? — спрашиваю я.       — Достаточно, чтобы увидеть, как ты десять секунд смотрел на бутылку и ни разу не моргнул.       — Я моргал, — бурчу, смотря за тем, как Элиас спокойно смотрит сначала на одну бутылку, потом на вторую, а в тележку ставит третий вариант, две штуки.       — Хорошо, — он берется за ручку тележки и начинает толкать её из отдела с вином, а я просто делаю шаг за ним, чтобы не отставать, — ты моргал. Но медленно.       Мы медленно двигаемся вдоль полок, лавируя между людьми. Я стараюсь держаться рядом. Где-то впереди ребёнок начинает громко требовать шоколад, кто-то роняет бутылку, и на секунду по магазину разносится характерный звук разбившегося стекла. Я почти врезаюсь плечом в проходящую мимо тележку, но Элиас вдруг оказывается между мной и ней. Легко, будто это само собой разумеется. Его рука ложится мне на поясницу и мягко смещает в сторону. Тепло просачивается сквозь пальто и свитер. Он убирает руку так же быстро, как появилась, но я всё ещё чувствую это место.       — Неплохо, — говорит Элиас, склоняясь над моей тележкой по пути. — Ты уже почти собрал ужин.       — Почти? — Удивляюсь и тоже смотрю в тележку. Вроде, там всё по списку, даже лишнего успел набрать, кроме чипсов и оливок.       Элиас поднимает бровь, смотря на меня.       — Утка.       Я замираю и прикрываю глаза. Точно.       — Вот же!       — Именно. — Он улыбается и уверенно толкает тележку в сторону мясного отдела. Я плетусь за ним, чувствуя себя максимально глупо.       Магазин кажется огромным, потому что идем мы очень долго. Он — с тележкой, чуть впереди. Облокачивается на нее и толкает. Я — рядом, почти вплотную. Люди расступаются перед ним как-то сами собой. Или мне только кажется. Или дело в том, что я вообще перестал замечать кого-то, кроме него.       В магазине душно. И мясной отдел, прохладный, сейчас, как островок рая, в который мы всё-таки приходим. На полках уже мало всего, я по пути успеваю заметить любимую ветчину и хватаю её под насмешливый взгляд Элиаса.       — Что? — Смотрю на него в упор почти, чувствуя, как щеки краснеют. Будто оправдываюсь, хотя он даже ничего не сказал. — С ней получаются вкусные бутерброды…       Элиас смотрит, слегка улыбаясь, несколько секунд. Будто старается не засмеяться. А потом просто пожимает плечами и идет дальше, к охлажденному мясу. Я выдыхаю и только хочу двинуться за ним, как вдруг слышу — тихо, почти себе под нос, но так, чтобы я точно услышал:       — Я запомню.       От чего у меня, кажется, еще сильнее заалели щеки.       Утку выбрали, на удивление, быстро. Их оставалось штук десять всего, взяли среднюю.       — Хватит? — спрашивает Элиас, кладя тушку в тележку.       Я смотрю на неё пару секунд, пытаясь на вид определить вес.       — Да. Этой должно хватить… — пожимаю плечами. — Сегодня и завтра.       Слова вылетают раньше, чем я успеваю их отфильтровать. Я понимаю это почти сразу.       Завтра.              Не «если останется». Не «может быть». Просто — завтра. Медленно перевожу взгляд на Элиаса, но он уже толкает тележку дальше, как будто ничего особенного не произошло. Только уголок губ чуть приподнимается, и я почти уверен, что он тоже это услышал. И понял.       В груди становится странно тепло. Будто я только что открыл дверь, которую до этого даже не замечал.       А потом кассы. Километровая очередь, кажется, увеличилась еще. Мы встаем в один из хвостов. Люди с тележками спереди и почти сразу сзади, уставшие, злые, с красными от духоты лицами. Кто-то с кем-то ссорится впереди, кто-то вновь звонит по телефону. Какой-то ребенок орёт так, что закладывает уши. Возможно, это тот же самый, что и раньше требовал шоколад.       Но мы стоим, обсуждаем покупки, что можно будет разогреть на завтрак и перешучиваемся. Элиас находит взглядом рандомного человека, кивает на него и говорит о том, что ему нужна будет точно перепланировка гостиной. Пытается развеяться обстановку, пока я всё еще зависаю в разговоре про завтра. Я отвечаю автоматически, потому что мозг зациклился на одном слове.       Завтра.       Он сегодня останется. Будет не просто в моей квартире уже через час. Кися не просто понюхает его ботинки и выскажет своё фи. Он не просто будет есть еду, которую приготовлю. Он останется.       Потому что мы выпьем вино, и ему нельзя будет за руль. Потому что, скорее всего, мы сможем заболтаться без всякого «Ваш счет», как было в ресторане или холода на ярмарке. Я почти физически чувствую, как внутри что-то перестраивается.       И это не тревожно. Кажется, я даже это жду. Как подарок под ёлкой в детстве. Странно. Раньше от одной мысли, что кто-то проведёт у меня ночь, у меня сводило желудок. Моя квартира всегда была моей и моей кошки. Особенно, в последние два года, когда я там переделал всё под себя, под свой комфорт. Я мало кого пускал к себе. Моё место, мой дом, моё логово, в которое я прихожу каждый вечер или даже не ухожу из него.       А сейчас — ничего. Только это странное, тёплое предвкушение. Хоть и с практической точки зрения пока не представляю, как правильно Элиаса разместить. У меня есть диван, комфортный, на котором я сам иногда засыпаю, и есть кровать в спальне. Но я почему-то представляю Элиаса на диване — и внутри сразу неприятно ёкает. Будто я предлагаю гостю остаться в прихожей. Не потому что диван плохой, а потому что… потому что он не должен быть там один.       В какой-то момент понимаю, что Элиас уже минут пять молчит, только подталкивает тележку, когда очередь движется вперед. Кажется, даже несколько раз доставал телефон, чтобы проверить уведомления.       — О, — поднимает голову и смотрит на меня, — как твои вычисления?       — Что? — переспрашиваю, не понимая, о чем он.       — Ты снова зависал. Несколько минут смотрел в одну точку, почти не моргая.       Я смотрю на него. На его профиль, на прядь волос, упавшую на лоб, на пальцы, сжимающие телефон чуть сильнее, чем нужно. И вдруг я понимаю: он волнуется.       Это открытие обрушивается совершенно неожиданно. Элиас — само спокойствие, Элиас, который появился из ниоткуда и спас меня от винной катастрофы, Элиас, который так легко касается моей спины в толпе, — он сейчас стоит в очереди и проверяет уведомления просто чтобы занять руки.       Почему-то это вызывает улыбку, которую слишком тяжело скрыть.       К счастью, очередь продвинулась еще, и пришлось доставать продукты из корзины, ставить их на ленту. Кассирша быстро всё пробила, сложила в пакеты и пожелала счастливого Рождества. Я вставил карту, даже не смотря на сумму, взял часть пакетов, и мы вышли на улицу. Как будто и не было этого пятиминутного зависания.       Мы едва находим мою машину на парковке. Складываем пакеты в багажник, и я еще минуту смотрю за тем, как Элиас рассматривает Volvo, будто впервые такую видит.       — А тебе действительно подходит, — спустя эту минуту, вдруг говорит он, — она такая же безопасная и красивая.       Я смотрю на него. На то, как он рассматривает мою машину — не оценивающе, а как-то… по-своему. Будто действительно видит в ней то, чего не видят другие.       «Безопасная и красивая».       В груди теплеет и хочется смеяться. Он не про машину. Совсем не про машину. И мы оба это знаем, но притворяемся, будто это не странно, будто не понимаем.       — А твоя где? — Перевожу разговор, начав осматриваться. Просто чтобы не отвечать. Не комментировать его слова.       — Чуть дальше, — отвечает с улыбкой. Раскусил мой хитрый план.       — Ты… — Слова немного застревают, не хочется их произносить, — сначала домой?       Элиас смотрит на меня пару секунд. Потом качает головой, и в этом движении — столько спокойной уверенности, что у меня внутри всё замирает.       — Нет смысла, — говорит он просто. Разве что плечами не пожимает, хотя, возможно, под пальто и не видно. — Пробки сейчас такие, что если я поеду к себе, то вернусь только к полуночи. А я, знаешь ли, планировал сегодня поужинать в приятной компании, а не стоять в Сочельник в пробках.       — Ты же только со встречи, — взгляд непроизвольно падает на его пальто и рубашку под ним. Черная, простая, без галстука. Джинсы в этот раз черные, почти брюки даже, чуть облегают бедра. Но всё вместе создает весьма культурный образ человека, который только что сбежал со встречи с крупным заказчиком, а не того, кто сам себе наливает кофе в кафе Винсента.       — Если тебя смущает рубашка, то в машине валяется сменная одежда, — усмехается уже открыто, ловя мой плывущий взгляд.       — Меня не смущает, — пожимаю плечами, делая вид, что меня вообще ничего не смущает. — Просто непривычно видеть тебя таким… официальным.       — Официальным? — он усмехается. — Аске, это просто рубашка.       — На тебе — не просто. Скорее, странно.       Он смотрит на меня пару секунд. Потом тихо смеётся.       — Ты сейчас делаешь мне комплимент?       — Я констатирую факт, — фыркаю, непроизвольно отводя взгляд на шильдик «XC40». Только чтобы на Элиаса не смотреть.       — Хорошо. — Он кивает и делает шаг в сторону. — Тогда поехали. Факты ждут ужина. Который еще надо готовить.

***

      Я сажусь в свою машину, Элиас уходит к своей. С одной стороны, мы встретимся уже скоро, а с другой… Я выруливаю с парковки сам. На своей машине, не на его. И почти сразу вижу знакомые фары в зеркале.       Он едет прямо за мной, не отстает, но и не притирает. Держит дистанцию, не уезжает вперед, хотя по тому, что я успел заметить, он ездит куда быстрее, чем я. В голове прокручивается последний разговор. «Если тебя смущает рубашка, в машине валяется сменная одежда». Он заметил. Конечно, он заметил, как я на него смотрел. Он вообще всё замечает. И почему-то от этого не хочется провалиться сквозь землю, а хочется еще сказать что-то подобное. Чтобы посмотреть, заметит ли в этот раз.       Хотя, вопрос риторический. Конечно, заметит. И усмехнется.       Мы едем ко мне. Я сейчас поставлю машину в паркинг, а он… Ох, надо будет поговорить с охранником, может, у нас есть место свободное в праздник.       А потом он поднимется. Впервые. Как к нему отнесется Кися? И как он отнесется к ней? Кажется, мы это даже не обсуждали. Элиас знает, что у меня есть кошка, но ничего за или против не говорил. Вдруг ему собаки нравятся больше? Или вдруг Кися, которая из людей видела меня, Андерсена в детстве и парочку моих друзей, забегавших что-то передать, моментально возненавидит его?       Телефон пиликает где-то в кармане, и на очередном светофоре я его достаю.       Элиас: Кажется, это я на BMW, но поворотники не показываешь ты. Мне уже в третий раз приходится компенсировать.       Я замираю. Перечитываю. Раз, другой. Понимаю, что стою на светофоре, где мне надо повернуть направо, а привычного щелчка нет. Рука моментально тянется к ручке, и я выдыхаю. Потом смотрю в зеркало заднего вида. Его машина стоит позади, и я почти вижу, как он улыбается там, за лобовым стеклом. Уверен, улыбается. Если уже не смеется, смотря на то, как внезапно загорелся поворотник.       Щёки начинают гореть.       До зеленого еще несколько секунд, которые я трачу на то, чтобы придумать и написать ответ.       Аске: Начальник службы должен нести ответственность за мыслительную деятельность подчиненного, а также за компенсирование непоказанных поворотников.       И убираю телефон. До дома остается два квартала по прямой. И уже сейчас, проезжая эти два квартала, молю, чтобы кто-то из соседей уехал на несколько дней, освободив место. Потому что иначе Элиасу придется возвращаться обратно на парковку магазина, так как последнее свободное затесалось где-то там.       Аске: Попробую договориться с охранником, не уезжай.       Я останавливаюсь около окошка. Охранник – седой мужчина лет шестидесяти. Работает здесь всё то время, что здесь живу. Он видел, как я выгружал из машины коробки из IKEA, как пытался не орать на Кисю, орущую на меня из переноски, когда мы ехали к ветеринару, как я приезжал с Андерсеном, а потом, уже несколько лет, один.       — Здравствуйте, герр Штольц, — тихо начинаю, открыв окно, — можно ли на ночь еще одну машину пустить?       — Аске, — улыбается он в ответ, — с праздником тебя! BMW за тобой которая?       — Да, — дарю ответную легкую улыбку, — она самая. Есть места?       Старик щурится. Смотрит хитро на меня и молчит пару секунд, за которые я уже успел придумать себе, что он и гомофоб, и вообще у него жесткие рамки работы. Я знаю, что это глупо. Что Вена — не деревня, что тут всё давно законно и нормально. Но когда речь заходит о тех, кто тебя знает годами, кто видел твою прошлую жизнь, — внутри всегда остаётся этот маленький червячок сомнения. Примет ли? Осуждает ли? Будет ли смотреть иначе?       Я уже почти открываю рот, чтобы сказать «Ладно, не надо», но он вдруг улыбается. Не дежурно, а по-настоящему, с этими морщинками в уголках глаз, которые появляются только когда человек правда рад.       — Райнеры уехали на выходные, — начинает он. И голос совсем не осуждающий, довольный даже. — Двадцатое место, рядом с твоим, будет свободно еще пару дней.       — Спасибо, — киваю, улыбаясь, — счастливого Рождества!       Достаю телефон и пишу короткое сообщение Элиасу, чтобы заезжал за мной. В ответ моментально получаю думающий смайлик, но не обращаю внимание. Постепенно, всё то утро, которое я уже проклял, стало хорошим днем и планирует перейти в идеальный вечер. Главное — не сглазить!       Я встаю на своё место не спешно: ширина паркинга заставляет думать несколько раз, прежде чем покрутить руль. И даже камеры на машине не помогают, особо не смотрю в них, больше ориентируясь по зеркалам.       А вот Элиас, увидевший первый раз и цифры на полу, припарковался рядом без особых усилий. Даже обидно стало как-то, мой паркинг вообще-то, а он тут паркуется задом без напряга.       Берем пакеты из багажника. Каждый в две руки. В лифте мы молчим. Не касаемся друг друга, но стоим так близко, что почти чувствую тепло, исходящее от него. Я смотрю на цифры этажей, он — на меня. Я чувствую это кожей.       — Что? — спрашиваю, даже не поворачиваясь.       — Просто смотрю, — усмехается, спокойно, будто ничего не происходит.       — На что? — Объявление внутри лифта интересное.       — На человека, который три раза забыл показать поворотник, но зато договорился с охранником, чтобы мне выделили место. — Говорит быстро, но с паузами, — Необычно.       — Это совершенно не связано, — фыркаю, — может, моя Volvo в душе BMW.       Тишина длится секунды две. А потом Элиас смеется. Не громко, осторожно, будто сам не ожидает, что иронично ответить не выйдет. Я резко поворачиваю голову к нему: волосы всё также по плечам раскиданы, около глаз мелкие морщинки, а на губах широкая улыбка. Непроизвольно сам смеюсь в ответ.       Лифт останавливается. Я выхожу первым, он за мной. Ставлю пакет на пол перед квартирой. Ключи в руках звенят. Я на миг задерживаю их перед замком, поворачиваясь к Элиасу.       — Там кошка.       Будто это самое важное, что ждет его за дверью. Хотя да, на данный момент — это самое важное. Кажется, Энн, подругу, она почти укусила, когда та решила зайти за наушниками.       — Я знаю, — спокойно отвечает он, слегка наклоняя голову, — если ты откроешь дверь, и я смогу поставить пакеты, то найду в кармане то, что задобрит её. По крайней мере, попробую.       Бровь сама поднимается в вопросе. Я даже ключи перебирать перестаю, смотря с недоверием на человека перед собой. Что он задумал?       — Ты же знаешь, что она на пожизненной диете? — Всё-таки отмираю спустя пару секунд.       — Знаю, — кивает, — но сегодня Сочельник, а значит можно маленькие шалости. Особенно, как моральная компенсация за то, что ты на неё свитер натягивать будешь. Всё еще недоверчиво смотрю на брюнета. Но внутри что-то щелкает, как замок, к которому тянусь ключом. Подготовился, не забыл про кошку… А я волновался, что он их вообще не любит. Хотя, сейчас пока рано судить: вдруг королевишна нападет на него с порога. И что тогда делать?       Ключ поворачивается в замке, и не успеваю я достаточно открыть дверь, как слышу мяуканье. Громкое, настойчивое, твердящее, что кто-то сидел дома один без еды и воды минимум неделю. А то и все две!       — Кися, веди себя прилично, у нас гости, — бормочу себе под нос, ставя пакеты на пол, в которые пятнистая морда сразу засовывает свой нос. Потом поднимает взгляд и натыкается на Элиаса, стоящего у меня за спиной.       И замирает.       Они смотрят друг на друга почти не моргая. Я успеваю снять ботинки и повесить пальто, а они всё также смотрят, практически не шевелясь.       Элиас медленно ставит пакеты по обе стороны от себя, тянется рукой в карман и достает оттуда пакетик. А потом присаживается на корточки перед кошкой, высыпая себе на руку какие-то сушеные вкусняшки.       — Это вяленое куриное филе, — говорит он мне, протягивая ладонь кошке.       Я киваю, хотя он даже не смотрит на меня. Только на свою ладонь, к которой уже медленно начала подкрадываться Кися. Она водит носом, шумно вдыхает воздух. Я почти слышу, как у нее в голове идет бой за правильный вариант: кусить или принять угощение. Кися делает еще шаг. Осторожно, с достоинством, будто решает судьбу мира. Нюхает его пальцы. Потом берет кусочек с ладони и отходит на несколько шагов назад, разгрызая вкусняшку.       Я выдыхаю, и звук получается громче, чем планировал. Кажется, я вообще не дышал последние полминуты.       Кися доедает кусочек и снова смотрит на Элиаса. Он всё еще сидит на корточках, а замечая взгляд кошки, еще раз протягивает руку: на ладони остаются еще вкусняшки. Кошка делает шаг, потом еще. Смотрит уже не так настороженно, хотя я по-прежнему напрягаюсь. Вдруг она сейчас укусит, и он уйдет?       Но она просто вытягивает шею, осторожно нюхает его руку и берёт второй кусочек.       — Предательница, — тихо говорю я.       Элиас улыбается, не поднимая головы.       — Она очень умная кошка.       — Ты просто её подкупил.       — А это уже называется «установление отношений».       Кися жует, хвост медленно поднимается трубой. Потом она проходит между коленями Элиаса, будто проверяя, можно ли считать этого человека частью квартиры.       Он аккуратно проводит пальцами по её спине. Кися не кусает, позволяет провести по своей шерсти, даже немного выгибается.       — Ничего себе. — Моргаю я, не веря своим глазам.       — Что? — Он наконец поднимает взгляд.       — Энн она чуть палец не откусила.       — Значит, я ей больше нравлюсь.       — Не обольщайся, — фыркаю я, — возможно, она просто голодная.       Элиас тихо смеётся. Я только сейчас понимаю, что он всё ещё сидит на корточках посреди моего коридора.       — Ладно, — говорю я, поднимая пакеты, — если вы двое закончили знакомство, то я отправляюсь всё-таки готовить ужин.

***

      Кухня у меня не большая, но одному на ней комфортно. Если кто-то сидит за столом, тоже. Но я не думал, что, если стоят двое, пытаясь готовить, кухня автоматически становится меньше спичечного коробка. И понял я это, сталкиваясь третий или четвертый раз с локтем Элиаса.       Он не делает это специально. Даже, скорее, старается сделать всё, чтобы было у меня было пространство. Но кухня сочла, что его попытки будут бесконечно безуспешными…       Сначала я занимаюсь уткой, Элиас разбирает оставшиеся пакеты. Слышу, как шуршит бумага, как он раскладывает продукты по полкам — и удивительно, но он почти угадывает, что где лежит. Лишь один раз спрашивает что-то про соусы.       Когда он успел расстегнуть еще одну пуговицу на рубашке, для меня остается загадкой. Как и то, когда успел закатать рукава. Ловлю себя на том, что слишком долго смотрю на его руки, на татуировку, начинающуюся под часами.       Он у меня в квартире. Настоящий, живой. Задевает мою руку тонкими пальцами, когда тянется за ножом. Режет яблоки для утки. Подает мне нужный пакетик специй, если прошу, так как ему ближе.       — Ты режешь так, будто оперируешь. — Фыркаю, смотря на то, какие Элиас подает мне дольки яблок.       — Это называется аккуратно, — тихо усмехается, но продолжает резать так, как раньше.              — Это называется медленно, — беру очередную дольку, только из-под ножа, и сразу засовываю в утку. Еще одной дольки так и нет…       — Ты нервничаешь.       — Я готовлю.       И каждый раз, когда наши пальцы соприкасаются, внутри что-то вздрагивает. Непривычно. Тепло. Как будто это так и должно быть. Будто мы уже не первый раз стоим на этой маленькой кухне и готовим.       В какой-то момент я включаю маленькую колонку, и пространство наполняется еще и тихой рождественской музыкой. Удивительно, что сейчас она даже не раздражает.       Мы разговариваем сначала о рецептах. Как что я планировал готовить. Едва вспоминаю про салат, из-за чего Элиас снова смеется. Иногда мы молчим по несколько минут, занятый каждый своим делом. И эта тишина, почему-то, не кажется неловкой. Не кажется странной. Наоборот — правильной, спокойной.       Утка отправляется в духовку. Кухня начинает постепенно наполняться запахом яблок, специй и жарящегося мяса.       Мы переносим тарелки в гостиную. Там уже стоит маленькая ёлочка, которую я поставил на прошлой неделе и украсил только огоньками, не рискнув вешать шарики.       Кися, сидящая всё это время на кухонном подоконнике, немедленно идет за нами и занимает место на подлокотнике дивана, будто всегда там сидела.       — Она намекает, что мы должны ей еду, — говорю я.       — Или просто следит, чтобы не сделали ничего лишнего, — усмехается Элиас и, поставив тарелку на стол, снова протягивает руку к кошке.       Я сразу останавливаюсь, смотря за происходящим, ведь в этот раз вкусняшек у него нет…       Кися, подумав пару секунд и обнюхав пальцы, чуть подается вперед и начинает тереться головой об руку Элиаса. На лице у которого появляется выражение почти сосредоточенное, но довольное. Не удивлённое, не победное. Будто он понимает, что сейчас происходит что-то важное и старается не спугнуть. Он даже руку двигает осторожно. Медленно. Пальцы чуть сгибаются, проводя по шерсти за ухом, где кошки обычно больше всего любят.       Кися урчит.       Я моргаю. Раз, другой. Даже головой слегка трясу, не показалось ли.       Эта пятнистая жопа урчит!       — Кажется, меня приняли, — тихо говорит Элиас, не отрывая взгляда от кошки.       — Слишком быстро, — бурчу я, отворачиваясь от этой картины. — Обычно она хотя бы делает вид, что ненавидит людей.       — Я старался произвести хорошее впечатление, — он говорит это легко, но я вдруг ловлю себя на том, что, отвернуться не получилось, поэтому продолжаю на него смотреть.       Не на кошку.       На него.       В моей квартире он выглядит… иначе.       Без пальто. Без улицы вокруг. Без той собранности, которая обычно появляется у него в кафе или на встречах. Рука лежит на спинке дивана, рукав рубашки чуть закатан, и я вдруг замечаю, что он стоит здесь так спокойно, будто уже бывал здесь десятки раз. Будто это не первый вечер.       Кися перестаёт тереться и переходит с подлокотника на сам диван, сворачиваясь клубком. Я смотрю на неё пару секунд. Потом на него. Он уже выпрямился в полный рост, и теперь стоит, смотря на огоньки на ёлке.       И внезапно понимаю, что это, наверное, первый человек, которого Кися вот так сразу решила не кусать. Даже Андерсена, который жил с ней в ковид, а потом постоянно приезжал, она частенько кусала, когда тот пытался погладить. Не кусала она только меня. И то, кажется, потому что я успеваю вовремя кинуть в неё едой.       — Ладно, ты ей понравился, — говорю я тихо.       Элиас переводит взгляд на меня.       — Это хороший знак?       Я смотрю на кошку, которая уже закрыла глаза и сделала вид, что уснула. И почему-то улыбаюсь.       — Очень.       В какой-то момент понимаю, что всё-таки пора переодеться во что-то более удобное, домашнее. Элиас всё ещё в уличной одежде.       Пальто он снял ещё в прихожей, но рубашка, тёмные брюки, ремень — всё это выглядит так, будто он может в любой момент снова встать и уехать на очередную встречу. В моей гостиной это смотрится странно.       Из кухни всё сильнее пахнет, и мы вновь перебираемся туда, доделывая последние приготовления. Гарнир уже готов, сырная тарелка тоже. Вино звонко чпокает пробкой и быстро разливается по бокалам.       — Слушай… — начинаю я, крутя в пальцах ножку бокала.       — Мм? — Элиас тоже берет свой бокал и делает глоток.       Я тихо вздыхаю. Странно такое говорить. Вдруг покажется слишком… Хотя, чего терять.       — Ты же, вроде, говорил, что у тебя есть, — слегка прокашливаюсь, будто вино, которое я отпил, слишком холодное, — сменная одежда?       — Есть, — на лице уже знакомая тень улыбки, — в машине лежит. Рубашка всё же смущает?       — Нет, — отвечаю слишком быстро, потому что вру. Рубашка на нем смотрится прекрасно, вот только… — Просто мне кажется, что я должен подписать с тобой контракт, когда ты в ней.       Элиас тихо смеется:       — А ты против подписания контракта?       — Я против делового дресс-кода в моей гостиной, — щеки снова предательски горят. Зачем спросил? Зачем сказал? Знал же, что он ответит что-то подобное.       Элиас смотрит на меня, слегка наклонив голову. А потом ставит бокал на стол.       — Схожу за сумкой, — он замолкает на мгновение и потом продолжает так, будто нужно это сказать, — и вернусь.       — Сейчас? — Я даже не понял сначала, как тело само чуть сорвалось вперед. Почему-то хотелось сказать, что он не так понял, что не надо уходить. И, хоть он добавил, что вернется, это пролетело мимо ушей.       — Ну да, чего тянуть? — Пожимает плечами и идет к двери. — Я быстро. Как раз и сам тогда переоденешься, пока хожу.       Коридор с моего места хорошо виден. Смотрю на то, как он надевает ботинки и накидывает сверху пальто. Без лишних движений, естественно, будто просто на работу собирается утром.       — Там на полке ключи, — говорю быстрее, чем успеваю подумать.       Элиас замирает с рукой на ручке двери, а потом поворачивается к полке. Берет ключи, слегка подбрасывает в руке и открывает дверь.       — Верну в целости, не скучай.       — Иди уже, — фыркаю, смотря на закрывающуюся дверь.       Квартира моментально погружается в тишину. Гулкую и липкую, когда не знаешь, куда себя деть. Гудеж духовки поддерживает это ощущение. Но даже так — всё кажется слишком правильным. Как и должно быть. Даже праздничное настроение немного появляется, как в детстве.       Кися неожиданно заходит на кухню, говорит «Мяу», выводя из транса. И смотрит на меня своими желтыми глазами, будто спрашивает, куда он ушел.       — Он вернется, — отвечаю ей. И сам верю.       Ставлю бокал на столешницу, отталкиваюсь от нее и иду в спальню. Пора бы действительно снять свитер и переодеться в домашнее. Свитер летит в шкаф, туда же и штаны. Достаю с полки простую серую футболку, которая, кажется, у меня уже лет пять точно, и спортивные штаны, выцветшие от постоянных стирок. Смотрю на себя в зеркало и замираю. Слишком домашний вид, особенно в сочетании с растрепанными волосами, которые уже пора было месяц как подстричь. Можно было выбрать что-то приличнее, но слышу, как входная дверь открывается.       «Ладно, я же все-таки в своей квартире», — проносится последняя мысль, прежде чем выхожу из спальни в коридор.       Элиас действительно вернулся быстро. Когда выхожу из комнаты, он уже ставит спортивную сумку на пол. Интересно, он заранее подготовился или она у него лежит в машине постоянно? Почему-то эта мысль — «на всякий случай» — заставляет сердце стукнуть быстрее и тут же утонуть в тепле.       Я почему-то зависаю на секунду, заметив, что он уже переоделся. Черная свободная футболка без логотипов, которая облегает ровно настолько, чтобы угадывать очертания плеч, но не давать готовой картинки, и мягкие штаны, в которых люди обычно проводят воскресные вечера дома, а не приезжают в гости после встречи с заказчиком. Волосы он частично собрал на затылке, но нижние пряди всё еще падают на плечи.       Мы виделись уже несколько раз, но всякий раз он был либо в свитере, закрывающим шею почти полностью, либо, как сегодня, в рубашке. И вся эта одежда делала его образ каким-то… собранным.              Я никогда не видел его вот таким, простым, домашним, даже не думал, что это может быть так мило. Это слово слишком детское, слишком лёгкое для того, что я чувствую, но другого нет. Он стоит в моём коридоре, в моём свете, в моём воздухе, и выглядит так, будто уже живет здесь.       Волосы всё так же падают на плечи, но теперь без пальто кажется, что их больше. Одна прядь касается ворота футболки, чуть заворачивается внутрь, и я ловлю себя на дурацком желании поправить.       Взгляд непроизвольно скользит сначала по левой руке, где уже нет часов, только тонкая линия, идущая к рукаву. Кожа у него светлая, но всё равно темнее моей, с лёгким отливом загара, который не смылся даже к декабрю. Потом выше, до выреза ворота футболки. По ключицам, которые сильнее оголяются, когда он наклоняется, ставя сумку ровнее.       Чуть задерживаю взгляд там, замечая ту же черную линию, что и на запястье. Тонкая, но не идеально ровная — где-то чуть шире, где-то прерывается мелкими точками, будто рисунок дышит. Она идёт от плеча, пересекает ключицу с одной стороны и теряется где-то под тканью, чтобы снова появиться с другой стороны шеи. Но между ключицами, в ложбинке у основания горла, пустота. Небольшой промежуток чистой, нетронутой кожи. Я задерживаю взгляд там дольше, чем нужно…       Элиас выпрямляется и ловит мой взгляд. Я даже не пытаюсь отвести — слишком поздно, он уже всё понял. Всегда понимает и вновь его губы трогает та самая полуулыбка.       — Футболка тоже смущает? — Спрашивает он тихо.       Я моргаю несколько раз, выходя из транса, будто только сейчас вспоминаю, что стою посреди коридора и пялюсь на него.       — Нет, — отвечаю и тут же понимаю, что звучит неубедительно.       Элиас чуть склоняет голову, скрещивая руки на груди, разглядывая меня так же спокойно, как я только что разглядывал его. Вот только в его глазах снова те смешинки, которые появляются, когда он знает, что дальше будет.       — Тогда почему ты смотришь так, будто пытаешься решить уравнение?       Я почти закатываю глаза и направляюсь на кухню, специально, чтобы не смотреть. Но по пути всё-таки отвечаю.       — Просто пытаюсь понять, как за десять минут из человека, с которым можно было подписывать контракт в банке, ты превратился… — Беззлобно фыркаю, — в это.       На кухне немного душно от включенной духовки, поэтому иду к окну и приоткрываю его. Дальше направляюсь к духовке, чтобы проверить и достать утку, так как она уже явно готова. Открываю дверцу, и кухня моментально наполняется горячим воздухом и запахом яблок, специй и мяса. Проверяю ножом — идеально.       — Во что именно? — слышу за спиной.       Хорошо, что сейчас я смотрю не на него, а на птицу, плиту, столешницу. Да и вообще куда угодно.       — В человека, который слишком органично смотрится в моей квартире, — проговариваю слишком тихо и быстро, надеясь, что Элиас не услышит.       Хотя, зря надеюсь. Я уже понял, что у него не только взгляд острый, заставляющий меня краснеть. Но и слух хороший. Поэтому теперь не поворачиваться! Нельзя. Тишина повисает на пару секунд, а потом легкая усмешка. Та, когда он доволен.       Я чувствую, как Элиас делает шаг ближе. Не прямо ко мне — просто проходит к столешнице, но кухня снова становится меньше. Почти как тогда, когда мы стояли у плиты. Он берет бокал, который оставил уходя.       — Опасное наблюдение, — тихо говорит Элиас.       Я всё-таки поднимаю взгляд. Он стоит рядом, расслабленно.       — Какое?       Элиас делает глоток вина и смотрит на меня поверх бокала.       — Про «органично смотрится».       — Почему?       Он чуть пожимает плечами.              — К этому быстро привыкают.              Я смотрю на него пару секунд. В серо-зеленых глазах плещется что-то, что мне не разобрать. Но по морщинкам вокруг них понимаю — доволен. Не могу вынести это, и отворачиваюсь.       — Утка готова, — говорю хоть что-то, лишь бы перевести тему.       Элиас кивает, и мы начинаем медленно переползать в сторону гостиной, захватив с собой утку, соусы, гарнир и вино. Столик перед диваном оказывается заставлен быстрее, чем я ожидал, он ломился от еды, которой, кажется, было явно больше, чем для двух человек.       — Перестарались, — вздыхаю, смотря на это безобразие на столе, а потом сажусь на диван и беру бокал.       Кися мгновенно появляется рядом, запрыгивает на диван и начинает внимательно следить. Гостиная освещается только светом гирлянды, люстра сама собой как-то выключилась, я даже не заметил, когда успел щелкнуть. Элиас садится рядом со мной, на диван. Мы не касаемся друг друга, но сидим достаточно близко.       Мы едим медленно. Утка получилась идеальной, чему я очень рад, картошка на гарнир тоже. Разговариваем о ерунде — о ярмарке, о том, как я выбирал ёлку, о том, что Кися, по всей видимости, считает себя главным гостем вечера, смотря в наши тарелки, едва не капая слюной.              Иногда мы молчим. И это молчание всё ещё не неловкое.       Где-то после третьего бокала вина я включаю телевизор. Просто чтобы в квартире появился ещё один звук. На экране играет какой-то рождественский фильм, который каждый из нас уже смотрел и, кажется, не один раз.       Мы уже даже не сидим прямо: развалились на диване, крутя в руках бокалы. Разговор течет сам собой, иногда заставляя меня иногда краснеть, иногда смеяться. Я откидываюсь на спинку дивана, вытянув ноги. Элиас устраивается чуть боком, одной рукой подпирая голову. Свет от гирлянды падает ему на лицо, глаза кажутся темнее, глубже.       В какой-то момент разговор заканчивается сам. И он чувствует, что я снова смотрю и поворачивается. Дольше, чем можно в общественных местах, дольше, чем можно смотреть просто на гостя. Хотя, просто гость?       Я не могу разобрать, что чувствую. Мы с Элиасом знакомы… месяц? Примерно так. Но, кажется, за это время я успел не просто к нему привязаться. Всякий раз, смотря в его глаза и на его улыбку, внутри что-то разливается. Теплое, безграничное. Мне хочется, чтобы мгновение не заканчивалось, мне хочется приблизиться и еще раз вдохнуть его запах: легкий, свежий, с нотками ментола.       Элиас не отводит взгляда. Наоборот, чуть поворачивается ко мне корпусом. Теперь мы сидим почти лицом друг к другу, и расстояние между нами вдруг становится заметным. Слишком заметным.       Он слегка щурится, будто пытается прочитать что-то на моём лице.       — Ты снова думаешь, — тихо говорит он наконец.       Я усмехаюсь. Знал бы он, о чем…       — Иногда с людьми такое бывает.       — И это очень плохая привычка.       Я тихо усмехаюсь, но внутри всё почему-то становится слишком тихим. Даже мысли, кажется, отходят на второй план, хоть и продолжают вертеться у меня в голове с бешеной скоростью. Действительно думаю. Не знаю сам, зачем, если и так знаю, что хочу сделать, что хочу попробовать.       Мир вокруг будто замедляется. Всё происходит, как в замедленной съемке. Я вижу, как его взгляд на секунду скользит по моим губам. «Он знает» — последняя здравая мысль, прежде чем сокращаю и так маленькое расстояние.       Даю время отстраниться, но вместо этого Элиас делает микродвижение вперед. Совсем незаметное.       Это не «клеймо глупости».       Это не поцелуй «для галочки».       Это — он. Элиас. Тёплый, настоящий, пахнущий ментолом и домом.       Его губы чуть холодные и терпкие от вина. Я выдыхаю и чувствую, как он улыбается.       Поцелуй получается короткий, но даже за это время у меня внутри сердце умудрилось сделать кульбит. Не закрой я глаза, оно вообще могло бы остановиться и больше не запуститься.       — Это было… — начинает он шепотом.              — Не начинай, — быстро говорю я.       Он тихо смеётся, и я понимаю, как близко мы до сих пор.       — Я хотел сказать «неожиданно».       — Для тебя? — Усмехаюсь, зная ответ.       — Нет, — отвечает он спокойно. — Для тебя.       Его глаза слишком близко. Вижу в них отражения огоньков и все эти зеленые прожилки, начинающиеся от расширенного зрачка. Кажется, надо отодвинуться, но не могу. И тянусь к нему еще раз.       Элиас отвечает сразу. В этот раз всё получается медленнее, тягучее. Будто мы оба пытаемся понять, правда ли это происходит, не сон ли это. Его рука, лежащая на спинке дивана, опускается мне на шею, чуть сильнее притягивая. Осторожно, но так нетерпеливо, будто он ждал этого весь вечер, если не неделю. И от этого изнутри поднимается какое-то новое чувство. Я даже не помню, когда в последний раз целовал кого-то так…       Мы отстраняемся медленно. Неохотно. Его рука все еще лежит у меня на шее, а палец медленно что-то вырисовывает около кромки волос. До мурашек приятно.       И когда это всё-таки происходит, я несколько секунд просто смотрю на него. Элиас всё ещё сидит близко, но теперь — это не «слишком», а правильно.       — С Рождеством, Элиас.