Живи! моя белая ночка...

На дворе был тысяча девятьсот сорок четвертый год. Февраль — холодно, очень холодно! Не так много времени назад наконец завершилась блокада Ленинграда, в которой сам Александр был измучен голодом и холодом до беспамятства... На улице в то время ровно лежал белый снег, запятнанный багровой ещё не высохшей кровью, который издавал пронзительный хруст под давлением тяжёлых солдатских берцев, словно стонал от невыносимой боли; боли, причиненной фашистскими немцами. По этой улице, по этому снегу и льду шел Михаил Московский — столица Советского Союза. Он сам был не меньше уставшим и «разбитым» от многочисленных обстрелов. Он еле переставлял ноги. Михаил направлялся к своему старому товарищу, с которым они были неразлучными друзьями, никогда не бросали друг друга ни в печали, ни в радости. Теперь его приятель лежал весь избитый, истекая кровью, кашляя ею. Он не мог даже встать на ноги, чтобы пойти в какой-либо пункт выдачи и обменять талончики на хлеб, нужный ему, или какую-нибудь другую еду. Когда Москва наконец нашел друга, он быстро подбежал к нему, переводя дыхание и называя его по имени: «Саша, Саша, Сашенька!..» Саша ничего не отвечал, просто смотрел на Столицу. Он еле слышно, прилагая огромные усилия, выговорил: — Здрав...ствуй... Сердце Московского забилось быстрее, чуть ли не выпрыгивая из груди. — Сашенька... Прошу, живи! моя белая ночка... — Михаил... — тяжело дыша обратился Романов. — Да? — взволнованно воскликнул Михаил. — Я... Вдох... Выдох... Дыхание Александра замерло. — Сашенька! — кричал Москва в слезах, пытаясь «разбудить» Романова. Тщетно. Он нервно прижимал его оледеневшие ручонки к своим губам, пытаясь хоть как-то помочь, согреть друга. Он приподнял безжизненно лежавшее тело. Лицо Московского было полностью в горьких слезах. Он все повторял: «Сашенька, очнись, Сашенька!» От беспокойного крика и холода его горло охрипло, голос почти пропал. Михаил в истерике склонил голову на стену. Внезапно он услышал судорожный вздох. — Саша? — произнес Московский в надежде. Состояние его было близко к отчаянию. Романов тяжело открыл глаза. Дыхание его восстановилось. — Ми...ша... — Сашенька! — хрипло воскликнул Михаил, — Слава Богу, ты жив... Столица крепко, но, в то же время, нежно обнял товарища. — Не покидай меня больше!... Никогда... — Миша... Я люб...лю т-тебя... — Ох, Сашенька! Знал бы ты только, как я тебя люблю!