Надрез

Я хочу, чтобы во рту оставался честный вкус сигарет Мне очень дорог твой взгляд, мне крайне важен твой цвет Я умираю, когда вижу, точно вижу и некому спеть Я так боюсь не успеть, хотя бы что-то успеть

***

Холодный блеск стали всегда казался Лёше чем-то честным. В мире, где нужно постоянно улыбаться в объектив камеры, шутить на стримах и делать вид, что ты – воплощение беззаботности – это маленькое лезвие было единственным, что не врало. В комнате было темно, только тусклый свет от монитора выхватывал из полумрака заваленный вещами стол и едва заметный силуэт поодаль компьютерного стола. Парень сидел на полу, привалившись спиной к кровати. Рукав толстовки был задран до локтя, обнажая бледную кожу. Однажды он поклялся себе не трогать руки. Он читал статьи, видел сплошь осуждающее отношение к таким людям и понимал, что превращать собственное тело в полигон для разрядки не просто неправильно, а опасно. Он знал на рациональном уровне, что это тупик. Это было похоже на попытку потушить пожар внутри себя, заливая его бензином: на секунду пламя гасло, но только для того, чтобы потом вспыхнуть с новой силой, оставляя после себя лишь выжженную пустоту и новые шрамы. Лёша понимал, что вечно прятаться не получится. Рано или поздно длинный рукав задерётся, кто-то заметит лишнюю полосу, кто-то задаст вопрос, на который у него нет нормального ответа. В конечном итоге его поймают, и эта мысль должна была останавливать, должна была пугать до дрожи. Но когда внутри становилось слишком тесно от невысказанных слов и подавленных эмоций, страх разоблачения просто переставал существовать. В порезах он находил странное, почти пугающее утешение. В тот момент, когда острое лезвие с еле ощутимым сопротивлением рассекало кожу, мир вокруг мгновенно обретал чёткость. Вся та невнятная, липкая боль, которую невозможно было ни описать, ни сосредоточить во внятный комок мыслей, вдруг концентрировалась в одной единственной точке. Она становилась осязаемой. Понятной. С ней можно было совладать. В эту секунду не существовало ни прошлого, ни будущего, ни давящих обязательств, ни внутреннего хаоса. Оставалось только жжение и вид ярко-алых капель, которые медленно проступали на бледной коже. Резкая вспышка боли вытесняла всё остальное, давая короткую передышку. Это был его личный наркоз. Надрез был слишком сильным, это ощущалось сквозь жжение, медленно доводящее до тошноты. Он умел делать их не глубокими, способными к почти незаметному заживлению, слегка поддевая кожу и аккуратно распарывая верхний слой. Но не сегодня. Капли медленно скатывались вниз, приземляясь на пол и разбиваясь в незамысловатые кляксы, буквально олицетворяющие его внутренний страх. В голове всплывает образ Саши: взъерошенные волосы, буквально светящиеся на солнце, то, как он прищуривается, когда смеётся, и эта его бесконечная энергия. Он словно из другого мира, не такого серого и глухого, каким часто его видел сам Лёша. Зелёные глаза, в которых он, казалось, помнит каждое мелкое пятнышко, ласково смотрели на него из под дымки сознания. Деревяшкин снова поймал себя на мысли, что лучше бы сейчас лежал с ним в объятиях, прижимаясь так близко, что запах его духов ещё несколько дней держался бы на одежде. Вот только парень вряд ли станет обнимать его так же мягко и крепко, как раньше. Он просто отстраниться, неловко улыбаясь и снова отсаживаясь к другим друзьям, оставляя за собой лишь чувство безысходности. Из всех переживаний, прикованных к телу, общение с Парадеевичем было самым болезненным. Потерять Сашу означало перестать существовать. Он ненавидел себя за эту слабость. Ненавидел за то, что не может быть «нормальным», за то, что законы общества и внутренние травмы выстроили вокруг него стену, которую он сам же укреплял каждый день. Но ничего не мог с собой поделать. Он аккуратно вытер кровь и натянул рукав, пряча случившееся даже от самого себя. – Наверное, он бы сказал, что я балбесина.. – натянуто улыбаясь в тишину комнаты, Лёша на секунду вспомнил, как друг недовольно треплет его по волосам, а потом крепко обнимает, не задумываясь ни о чём. Как же хотелось вновь очутиться в том моменте. *** Сегодняшний вечер обещал атмосферу дружественной компании: шумная поездка на загородную дачу, багажник, забитый пакетами из супермаркета, и предвкушение весёлого хаоса. – А я же говорил, не надо было ту сетку выкидывать. – Фрама никак не мог успокоиться, после того, как они целый час бесцельно слонялись между стеллажами и в итоге забыли самое главное для приготовления мяса. – Щас же перед праздниками хрен где найдёшь нормальную. – Да не бухти, – вяло отозвался Данил. – Вон, шампуры нашли хотя бы, и то хорошо. – Ага, ровно за десять минут до закрытия магазина, – Саня притворно-недовольно закатил глаза. – Пятёрочка вы-ру-ча-ет! – донёсся с заднего сиденья сонный голос Парадеевича. От нечего делать он всё-таки решил вставить и свои пять копеек в общий гудёж. – Глаз алмаз у меня, а выручает пятёрочка? Ну-ну, – усмехнулся Ермолаев. А ведь это именно он чудом разглядел эти несчастные шампуры на самой нижней полке, заваленной каким-то хламом, когда остальные уже шли к выходу. – Так, самураи, бои на шпажках отложите на завтра, – Илья подался вперёд, вклиниваясь между передними сиденьями, чтобы рассмотреть дорогу в свете фар. – Мы проебали поворот. – Да ладно... Опять тот же? – Фрама вымученно вздохнул и плавно прижал машину к обочине, всматриваясь в навигатор. Лёша сидел у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу. Он изредка выдавливал короткий смешок, когда шутки парней становились совсем уж абсурдными, но на большее сил не хватало. Неделя съёмочного процесса на разнообразных площадках навалила на ребят жуткую усталость, но главным её представителем сейчас был Кореш. Особо остро он ощущал присутствие Саши. Тот сидел через Илью, привычно тихий, и Лёша кожей чувствовал, как Парадевич старательно избегает любого визуального контакта. Стоило случайно повернуть голову в его сторону, как Саша тут же находил что-то невероятно интересное в телефоне или за окном. Эта стена отчуждения, выросшая за последние месяцы, душила неимоверно сильно. Однако, он старался сбрасывать это поведение на наличие включенной камеры у ребят на передних сиденьях. Данила перезаписывал уже наверное десятый тик-ток подряд, пытаясь завлечь всех друзей, но кто-то постоянно отвлекался. А за окном разворачивался морозный декабрьский вид. Лес подступал к самой дороге, тяжёлые еловые силуэты прогибались под весом снега, превращаясь в причудливые белые фигуры. Дорога, укатанная и блестящая в свете фар, была абсолютно пустой – ни одной встречной машины, ни единого огня. Они как будто ехали в самую глушь. Вскоре впереди показался дом. Он стоял, окруженный вековыми елями, которые в темноте, казалось, утыкаются в купол самого неба. Выходя из машины, мороз тут же обжёг лёгкие, заставляя парней засуетиться и поскорее зайти внутрь. – Так, ребят, разделяемся, – скомандовал Фрама, вытаскивая пакеты. – Пока совсем не околели, мы с Горилычем пойдём разбираться с мангалом. А вы сегодня хозяюшки, – кивнул он на оставшихся, – Так что кухня в вашем распоряжении. Лёша хотел было возразить, предложить помощь с углями, но Илья уже легонько тащил его к столу. – Тогда я подготовлю шашлык, а вы придумайте что-нибудь с закусками и салатом. – Яцкевич утешающе улыбнулся Лёше, прежде чем ненадолго уйти в соседнюю комнату. На кухне было тепло, но это тепло не согревало. Парни разбрелись по своим делам, и в доме воцарилась относительная тишина, нарушаемая лишь гулом холодильника и приглушёнными голосами с улицы. Саша молча выложил огурцы и помидоры на разделочную доску, Кореш встал рядом, взяв нож. – Ну, хоть в тепле посидим, – негромко произнёс Саша, стараясь придать голосу обыденный тон. – Парни там сейчас за иней на бровях соревноваться будут. – Это точно, – отозвался Лёша. Он попытался улыбнуться, но уголки губ лишь едва дрогнули. Они перекинулись ещё парой дежурных фраз о дороге и погоде, но неловкость висела в воздухе, словно наэлектризованная. Казалось, что если они случайно соприкоснуться кожей, то обоих шибанёт током. Саша выглядел спокойным, он сосредоточенно нарезал овощи, иногда вкидывая привычные шуточки, но Лёша был сосредоточен совсем на другом. Его руки. Стоило ему поднести нож к овощам, как пальцы начала бить мелкая дрожь. Это был не холод – это был откат после недавнего срыва. Деревяшкин судорожно сжал рукоять ножа, стараясь унять тремор, и резко отвернулся к раковине, делая вид, что ему срочно нужно помыть уже чистую зелень. Он чувствовал, как пульс бьёт в висках. Только бы никто не заметил. Тот дышал через раз, осторожно кусая губы и отчаянно пытаясь вернуть контроль над собственным телом, пока Парадевич стоял в считанных сантиметрах. Илья, который всё это время возился с тарелками неподалёку, оказался внимательнее, чем хотелось бы. – Лёш, всё нормально? – негромко спросил он, не скрывая обеспокоенности в голосе. Этот вопрос подействовал как удар током. Парень вздрогнул, едва не выронив нож, и резко обернулся к Илье. В его глазах на мгновение промелькнуло полное непонимание, словно он забыл, где находится и кто эти люди. – А?.. Да, – он запнулся, пытаясь собрать мысли в кучу. – Да, всё чётко. Просто задумался. В этот момент тишина кухни была резко нарушена. Дверь распахнулась, впуская вместе с клубами морозного пара шум и смех. Фрама и Данил, раскрасневшиеся от холода, буквально влетели в дом, продолжая какой-то бурный спор. – Да я тебе говорю, у меня щёки уже не алё, я их там оставил, на мангале! – заливался Даня, потирая лицо ладонями. – Так а зачем ты к нему прислонился то? – хохотал Саня. – Да интересно же, что .. Они оборвали свою шутку на полуслове, едва ступив на кухню. Весёлый задор столкнулся со странной, застывшей атмосферой, которую создали своей неловкостью остальные друзья. – Что стряслось? – Саня подозрительно окинул взглядом ребят. – Чего лица как на похоронах? – Да нормально всё, – быстро отозвался Парадеевич, натянув свою привычную беззаботную улыбку. – Рассказывайте, над чем ржали? Лёша послушно растянул губы в улыбке, поддерживая общую беседу и вслушиваясь в очередной нелепый рассказ парней о том, как они чуть не уронили уголь в снег. Но периферийным зрением он чувствовал: на него смотрят. Тяжело и пристально. Он повернул голову и наткнулся на зелёные глаза, такие родные, едва не забытые за долгое время. Саша больше не отворачивался. Он смотрел прямо в лицо, и в его глазах не было привычного озорства. Там читалось глубокое беспокойство. Он словно пытался разглядеть за Лёшиной маской ту самую трещину, которую минуту назад заметил Илья. Деревяшкин затормозил, на секунду проваливаясь в этот взгляд. Пытаясь прервать их затянувшееся молчание, он вопросительно вскинул брови и неловко, почти виновато, кивнул. Саша тут же моргнул, словно очнувшись, и поспешно отмахнулся, с такой же неловкой улыбкой возвращаясь к готовке. *** Ужин подходил к концу в той самой уютной атмосфере, которой всем так не хватало в последнее время. Мясо получилось сочным, с идеальным ароматом дымка, и ребята наперебой хвалили кулинарные таланты «мангального дуэта». – Говорю вам, это всё святые шампуры, – отшучивался Данил. – Саня их когда показал, я сразу понял: в них заключена сила древних богов шашлыка. Все искренне смеялись, и этот момент общего веселья немного разрядил скопившееся напряжение. После ужина компания лениво перетекла в гостиную. Илья с Данилом тут же оккупировали приставку, наполнив комнату звуками виртуальных сражений. Парадеевич завалился на край дивана, лениво перещёлкивая каналы в поисках чего-то стоящего, а Лёша устроился в глубоком кресле у стены. Он то бесцельно листал что-то в телефоне, то залипал на экран телевизора, стараясь не выпадать из реальности окончательно. Время от времени они все вместе играли в слова на скорость. Кто быстрее выкрикнет слово на последнюю букву предыдущего. И в эти моменты Лёша даже умудрялся побеждать, на мгновение забывая о тяжести в груди. Фрама тем временем ушёл на второй этаж, чтобы проверить спальные места. Вернулся он с озадаченным видом. – Короче, кроватей всего четыре, – сообщил он, вдумчиво рассматривая оставшееся место. – Так что я, как самый благородный, забираю себе диван. – Слышь, благородный, ты дебил? – тут же отозвался Данил, не отрываясь от джойстика. – У тебя температура ещё вчера была. А здесь дубак лютый, ещё и сквозняк откуда-то тянет. Все действительно сидели в тёплых кофтах – дом прогревался медленно, и декабрьский мороз за окном пробирался сквозь щели. – Реально, Саш, не вариант, – поддержал Илья. – У тебя иммунитет сейчас никакой. Слушай, а там нет двухспальной кровати? Ну, чтобы вдвоём лечь кому-нибудь? – В том-то и проблема, что нет, – вздохнул Ермолаев. – Все маленькие. Там, чтоб уместиться, надо будет, как ёбаные сырники, друг на друга улечься. В комнате повисла пауза. Каждый прикидывал варианты, и в этой тишине голос Кореша прозвучал неожиданно чётко. – Давайте я здесь лягу, – он поднял глаза от телефона, обводя ребят спокойным взглядом. – Мне в прохладе даже лучше спится. Он выдал это максимально буднично, надеясь, что никто не заметит, как сильно ему на самом деле хочется остаться в одиночестве, подальше от общих спален, где риск быть увиденным или услышанным во сне возрастал в разы. *** Остаток вечера прошёл на удивление спокойно. Без камер, без необходимости играть на аудиторию и выдавать контент, ребята наконец-то расслабились. Первыми сдались Илья и Фрама. Заметив, как у Сани то и дело закрываются глаза, а взгляд становится мутным, Яцкевич буквально за шкирку потащил его наверх. Было ясно, что недавняя болезнь всё ещё дает о себе знать, и если сейчас не отправить его в тепло, ближайшие дни будет слышно только охрипший кашель. Чуть позже поднялся и Парадеевич. Он вяло махнул рукой и бросив короткое «доброй ночи», скрылся на лестнице. Последним уходил Данила. Он уже стоял в дверях гостиной, когда вдруг обернулся к Лёше. – Слушай, – негромко позвал он. – У меня в комнате целых три пледа. Тебе принести ещё? Тут реально чичер же. Лёша усмехнулся, поудобнее устраиваясь в кресле. – Да не, себе оставь. Или лучше нашему несчастному больному отнеси, а то замёрзнет и опять начнет на всех ворчать. – Ну, как знаешь. Если вдруг что, заходи, бери. Лёша только благодарно кивнул. Когда шаги стихли на втором этаже, в доме воцарилась та самая звенящая тишина, о которой парень мечтал последний час. Он всегда ценил в своих друзьях эту искреннюю, почти семейную заботу. В их компании никто не мерился тем, «кто больше пацан» по серьёзному, они не боялись обниматься при встрече, помогать друг другу или открыто сопереживать. Это был их островок спокойствия. Но в этом островке почему-то именно с Сашей всё стало иначе. Сидя в полумраке гостиной, он прокручивал в голове их недавний диалог на кухне. Парадеевич казался скованным. Словно за последние месяцы он настолько привык к этой новой, невидимой дистанции, что уже не мог просто «быть как раньше». Лёша не понимал, когда это началось. Был ли это конкретный момент, его косой взгляд или неосторожное слово? Или Саша просто почувствовал то, что Лёша так отчаянно пытался скрыть, и решил отстраниться первым? Мысль о том, что он мог чем-то обидеть друга, жгла сильнее, чем морозный сквозняк, гуляющий по ногам. Но ведь Саша продолжал общаться, писал в личку, смеялся над общими шутками. Вот только из их общения исчезла та лёгкая близость, которая была раньше. Они оба отступили на шаг назад, и теперь этот шаг казался непреодолимой пропастью. Лёше хотелось просто подойти, положить голову тому на плечо и почувствовать, что всё в порядке. Хотелось быть чуточку ближе. Но вместо этого он сидел один в холодной гостиной, кутаясь в кофту, и чувствовал, как фантомная боль в руках начинает пульсировать в такт его мыслям. *** Глубокой ночью дом замер. Единственным источником света была луна: её холодное сияние отражалось от снежного покрова за окном и заливало гостиную призрачным блеском. Лёша проснулся внезапно, словно от толчка. Сон, продлившийся всего пару часов, ушёл безвозвратно, оставив после себя привычную тяжёлую бессонницу. Он перебрался к окну, обхватив ладонями кружку с греющим чаем. Тишину нарушало только едва слышное шипение электронки. Он делал затяжку и выдыхал густой пар в приоткрытую форточку, откуда в комнату медленно вваливался колючий уличный морозец. Холодный воздух бодрил, и Деревяшкин с досадой подумал, что теперь точно не уснёт до самого рассвета. – Не спится? – раздался тихий голос совсем рядом. Лёша дёрнулся так резко, что чай выплеснулся на пальцы, обжигая кожу. – Блять, дура белобрысая! – выдохнул он громким шёпотом, отчаянно пытаясь удержать равновесие кружки. – Ты чё подкрадываешься-то так? – Прости, не хотел напугать. – усмехнулся Парадеевич. – К тебе тот же вопрос, кстати, – он быстро натянул былое спокойное состояние, хотя сердце всё ещё выстукивало бешеный ритм. – Да режим сбил в край, – Саша подошёл ближе, пристраиваясь у подоконника. – Теперь вот встаю посреди ночи, как по расписанию. Повисло молчание, но на этот раз оно не было тягостным. В этой ночной тишине, окутанные лунным светом, они вдруг заговорили так спокойно, как не говорили уже долгое время. Саша стоял совсем рядом, едва соприкасаясь с чужим плечом, и смотрел куда-то в темноту леса. – У тебя всё хорошо? – вдруг негромко спросил Парадеевич. Лёша криво усмехнулся, делая очередную затяжку и выпуская дым в сторону. – А покажите мне того счастливчика, у кого нынче всё хорошо? – он попытался облечь ответ в привычную форму шутки, но улыбка мгновенно сползла с лица. Саша смотрел неотрывно, серьёзно, без тени обыденного стёба. Этот взгляд прошибал насквозь, забираясь под рёбра, прямо в душу. – Да, у меня всё нормально, – продолжил он уже куда суше и безэмоциональнее. – Не ври хотя бы мне, Лёш. – Я не вру, – выдохнул Кореш, чувствуя, как начинают дрожать колени. Он протянул руку, чтобы забрать кружку и отстраниться от этого разговора. Но рукав толстовки, который он случайно задрал выше во время курения, предательски сполз ещё больше. Лунный свет чётко выделил бледную кожу, исполосованную свежими, ещё багровыми рубцами. Взгляд Саши моментально прилип к открывшемуся участку кожи. – Погоди... что это? – он быстро, но аккуратно коснулся его запястья, поддевая пальцами, в надежде успеть притянуть к себе. – Н-ничего! – голос сорвался и он силой одёрнул руку, заворачивая за спину. Мозг лихорадочно заработал, пытаясь придумать оправдание, ложь, да хоть что-нибудь, но слова застряли в горле. Саша сделал шаг вперёд, в его глазах теперь плескался не просто вопрос, а искренний страх за друга. – Покажи. Откуда они? – Я просто на одной тусовке поранился недавно, забей. – выпалил он, пытаясь звучать как можно убедительнее. Отходя к раковине и включая воду, принялся делать вид, что занят спаласкиванем кружки, и что эта тема его ни капли не смущает. Но всё тело колотило. Парадеевич не отступал, он продолжал что-то спрашивать, его голос дрожал от волнения, и это сочувствие добило Лёшу окончательно. – Да хватит! Хватит меня допрашивать! – сорвался он на крик. – Что я непонятного сказал? Просто случайность была, заживёт. – Если просто случайность, почему прячешь? Бросив мокрую кружку в раковину, Лёша повернулся спиной, до последнего надеясь сдержать выступающие слёзы. Ему давно не было так страшно – страшно от безысходности, от незнания, как лучше поступить, что сказать, и как прекратить это. На плечо легла чужая рука, слегка надавливая и поглаживая, будто пытаясь успокоить. Но даже это теперь казалось жестом жалости. Саша развернул друга к себе, чуть наклоняясь и заглядывая в глаза. – Эй.. Ты чего? – обеспокоенно шепчет он, замечая как Лёшу трясёт. Это всё словно шпарит кипятком. Деревяшкин чувствует, что не может собраться с мыслями и отстраняется. – Я.. не знаю... Извини, – тихо бросает он, прежде чем торопливо покинуть комнату. Преодолев коридор, он вваливается в ванную и с грохотом запирает дверь на защёлку. Воздух в груди вдруг стал густым и вязким, словно он пытался дышать через слой ваты. Стены начали медленно сжиматься, подступая к самому лицу. «Он всё понял. Теперь точно всё», – билось в голове, перекрикивая даже стук сердца. Саше не нужно было объяснять. Для него всё было очевидно. Но одного он не знал точно – причины. И доносить её Лёше будет тяжелее всего. Теперь он не знал, чего ждать. Полетят ли в него обвинения, или, что самое страшное, Парадеевич просто развернётся и уйдёт, навсегда вычеркнув «сломанного» друга из своей жизни. Страх неизвестности парализовал, выбивая из лёгких последние крохи кислорода. Тем временем внизу, на кухне, Саша замер. Он стоял неподвижно секунд тридцать, глядя в пустоту коридора, куда только что скрылся Деревяшкин. Мысли путались, сбивались в несуразный комок, из которого невозможно было вытянуть ни одной связной фразы. Что делать? Что сказать, чтобы не сделать ещё хуже – чтобы Лёша не закрылся в себе окончательно? Саша начал медленно прокручивать в голове увиденное. Он понимал: это не мог быть несчастный случай. Ни одна случайная травма не оставляет таких ровных и осознанных следов. Это было сделано намеренно. И реакция Кореша была красноречивее любых признаний. Опомнившись, Саша наконец ринулся к ванной. Он боялся опоздать, боялся того, что Лёша может сделать с собой там, в заперти. Он подошёл к двери и дёрнул ручку. Закрыто. Разве стоило ожидать чего-то другого? – Лёш?.. – тихо позвал он. Голос прозвучал надломленно. Парадеевич медленно сполз вниз, прямо напротив того места, где, как он чувствовал, сидел Лёша. Он легонько постучал костяшками пальцев по деревянному покрытию, не требуя, а лишь давая о себе знать. По ту сторону стояла тишина, которую лишь спустя несколько долгих секунд нарушил едва различимый шорох одежды и тихий, сдавленный всхлип. Этот звук ударил Сашу под дых сильнее, чем любая правда. – Лёш, пожалуйста... – прошептал он, прижимаясь лбом к двери. – Просто поговори со мной. Я здесь. Я никуда не уйду. Но Лёша уже не слышал. В голове гулким молотом бил собственный пульс, перебивая все звуки. Он дышал рвано, глядя в одну точку невидящим взглядом. Руки дрожали, но хватка на собственных запястьях усиливалась. Ногти силой впились в тонкую, едва затянувшуюся кожу. На бледных рубцах расцветала новая, острая боль. Эта боль была ему нужна – только она сейчас казалась чем-то настоящим. Саша слышал каждое движение парня, даже самое тихое. Он не просто догадывался – он знал наверняка, что Деревяшкину сейчас невыносимо быть даже наедине с самим собой. Там, за тонкой перегородкой, его близкий друг пытался задушить в себе истерику, которую больше невозможно было прятать. Саша знал его слишком хорошо. Он помнил все те старые переживания, которыми Лёша делился ещё тогда, в прошлом. Он знал, какие именно мысли заставляют парня ссутулиться и замолчать, при одном только упоминании, какая тяжесть ложится ему на плечи в моменты затишья. И Саша понимал: за последние месяцы к этому старому багажу добавилось нечто новое, гораздо более разрушительное. Лёша воздвиг вокруг себя стену. Он отчаянно не хотел быть обузой, не хотел навязываться со своими мыслями, считая, что его внутренняя тьма не имеет значения. Он давно перестал просить о помощи, выбрав тактику улыбчивой маски. Но только одного человека он обмануть не сможет, как не старайся. Парадеевич чувствовал, что за этой маской всё давно гниёт и осыпается. Он замечал эти моменты. Когда Кореш думал, что на него никто не смотрит, уходя в тёмный угол комнаты или затихая в тени. В эти секунды краски счастья моментально стирались с его лица, оставляя лишь серую, безжизненную усталость. Он видел, как Лёша наигранно смеётся над действительно обидными шутками, когда в глубине его взгляда на мгновение гасла последняя искра настоящей радости. Он слышал, как голос едва заметно запинался, когда тот пытался отшутиться в ответ на очередную колкость других людей. Он понимал – Лёша лжёт. Лжёт каждому, кто спрашивает «как дела?» или «всё хорошо?», лжёт друзьям, лжёт камере, лжёт самому себе. И сейчас, слыша эти сдавленные всхлипы за дверью, Саша осознавал, насколько далеко зашла эта ложь. – Лёш, – снова позвал он, и на этот раз его голос был твёрже. – Открой, пожалуйста. Я не буду ругаться, клянусь. Просто хочу побыть рядом. Давай я посижу с тобой? Парадеевич прикрыл глаза, представляя, как Лёша там, внутри, сжимается в комок, и чувство вины возросло в разы быстрее, от того, что он позволил этой дистанции между ними стать такой огромной. Парень всё ещё молчал. У него просто не было сил: ни встать, ни заговорить, ни даже пошевелиться. Головная боль пульсировала в висках, постепенно превращаясь в подступающую к горлу тошноту. Тело казалось чужим и неестественно тяжёлым. Если бы его спросили, что именно у него болит, он бы не смог ответить. Болело всё сразу. Саша за дверью чувствовал эту тишину. Он понимал, что сейчас нельзя давить, нельзя требовать ответов или врываться силой. Нужно было время, чтобы собрать себя по кусочкам. – Лёш… – голос звучал мягко, почти шёпотом. – Я тут сейчас вспомнил… Помнишь те прятки у Илюхи на даче? Года два назад, кажется. Мы тогда с тобой вдвоём забились в какой-то дурацкий шкаф. Там ещё жутко пыльно было. Нас искали больше часа, – он тихонько усмехнулся, и в этом звуке было столько нежности, что Лёша невольно вздрогнул. – Там тесно было кошмар. Я ещё тогда ворчал, что у меня нога затекла, а ты вцепился в меня, прижался… и уснул. А я сидел, боялся пошевелиться, чтобы тебя не разбудить, хотя Илья уже три раза мимо нас проходил и кричал, что пора вылезать. Саша сделал небольшую паузу, давая Лёше возможность впитать эти слова. – Мне тогда так спокойно было... Несмотря на всю суету вокруг, на камеры, на игру. Просто в том шкафу были только мы вдвоём. И я чувствовал, как ты доверяешь мне – настолько, что можешь вот так просто отключиться, зная, что я тебя прикрою. Зная, что я рядом. Лёша слушал, и ритм его сердца начинал медленно выравниваться. Голос Саши действовал сильнее любого успокоительного. Образы из прошлого. Тепло чужого тела, тихий шёпот, чувство абсолютной безопасности – начали вытеснять едкий страх. – Лёш, – он понизил голос ещё сильнее, – Тот шкаф никуда не делся. Я всё тот же. И я всё так же готов сидеть неподвижно столько, сколько потребуется, лишь бы тебе было где спрятаться. Помнишь, как ты тогда проснулся и спросил: «Нас нашли?», а я ответил: «Нет, мы всё ещё в безопасности»? – он сделал паузу, словно позволяя парню мысленно ответить, – Мы всё ещё в безопасности. Я рядом. И никогда не стану тем, кто тебя осудит. Слова тихо просачивались сквозь закрытую дверь, и Лёша почувствовал, как к горлу подкатывает уже не тошнота, а новые, совсем другие слёзы – слёзы облегчения. Впервые за долгое время ему не хотелось спрятать руки. Ему хотелось, чтобы его просто снова обняли в том тёмном, пыльном шкафу, где мир был простым и понятным. Он медленно приподнялся с пола и потянулся к замку. Щелчок металла в ночной тишине прозвучал оглушительно. Дверь приоткрылась, Деревяшкин сидел на полу, прислонившись к косяку. Лицо как никогда грустным, и даже, испуганным, заплаканные глаза болезненно красными, но он опустил голову, лишь бы не показываться таким полностью. В голове тут же всплыл образ запуганного котёнка, забитого в угол. Это сравнение могло показаться забавным, но только не Саше, и только не сейчас. Он не стал говорить ни слова. Медленно опустился напротив, боясь спугнуть эту едва возникшую возможность. Он не делал резких движений. Просто сидел, позволяя Лёше привыкнуть к его присутствию. Затем, осторожно поднял руку и кончиками пальцев коснулся щеки. – Эй, – прошептал Саша, мягко приподнимая его лицо. В глазах Деревяшкина читалась боль, страх и что-то ещё, что-то невероятно хрупкое. Саша аккуратно убирал его слёзы, что новым слоем стекали по уже влажным дорожкам. Он смотрел исключительно на лицо, избегая даже мимолётного взгляда в сторону запястий. Одно неосторожное движение, один намёк на то, что он помнит об увиденном, и Лёша снова захлопнет дверь. Саше этого не хотелось. Оба словно преодолевали страх перед этой близостью, которая была такой естественной раньше и такой пугающей сейчас. Саша действовал ласково, плавно, его прикосновения были полны заботы. Во взгляде Лёши, сквозь пелену слёз, проскользнуло что-то, что доломало остатки стены между ними: отчаянное и невысказанное «я так соскучился». Парадеевич притянул того к себе, максимально близко, чувствуя, как тяжесть чужого тела приятно ощущается на груди. Лёша бессознательно залез на ноги друга, прижимаясь всем телом. Это было не просто объятие, а искреннее обещание защиты. Он вцепился пальцами в ткань Сашиной кофты, утыкаясь лицом в чужое плечо, и наконец позволяя себе быть слабым. Хотя бы сейчас. Хотя бы ненадолго. – Тише, Лёш… всё хорошо. Я здесь, – шептал он, и его голос в этой тишине казался самым надёжным звуком во вселенной. Они сидели на полу в тесном пространстве ванной, и время окончательно потеряло смысл. Саша медленно гладил по волосам, перебирая чужие спутанные пряди, и чувствовал, как с каждым его выдохом дрожь в теле друга становится тише. Лёша дышал тяжело, рвано, всё сильнее зарываясь носом в изгиб Сашиной шеи, словно пытался впитать в себя его запах, его тепло – всё то, чего он был лишён долгие месяцы. Лёша понемногу расслаблял пальцы, которыми до белизны суставов вцеплялся в одежду противоположного. Теперь, когда его тайна – по крайней мере, её физическая часть – была раскрыта, он почувствовал странное, опустошающее облегчение. Парадеевич чуть отстранился, но лишь для того, чтобы заглянуть в лицо. Он видел, как тот всё ещё пытается прятать руки, в этот момент инстинктивно натягивая края длинных рукавов, и как боязливо смотрел в сторону. – Мы поговорим об этом, – мягко сказал Саша, коснувшись кончиками пальцев края его худи, но не пытаясь его задрать. – Обязательно поговорим. Ты только дай знать, когда будешь готов. – он ласково погладил его предплечье, оставляя невесомый поцелуй над бровью. Лёша только коротко кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Его горло всё ещё сдавливал спазм. Сейчас он не смог бы объяснить ничего, и они оба это понимали. – Сейчас тебе всё-таки нужно поспать, – продолжил Саша. – Хочешь, я посижу внизу, пока ты не уснёшь? Или… Он не договорил. Взгляд Лёши, полный такой неприкрытой, болезненной преданности, заставил замолчать. В этой минутной тишине между ними запульсировало нечто большее. Это было то самое «что-то», что они оба старательно игнорировали, что заставляло их отдаляться друг от друга, чтобы не сгореть. Саша плавно подался вперёд. Он давал Деревяшкину каждую секунду на то, чтобы отстраниться, оттолкнуть, повернуть голову. Но Лёша замер. Его зрачки расширились, отражая приглушённый свет лампы. Прикосновение к губам было трепетным, словно страшась сделать больно. Это не был поцелуй из тех, что показывают в кино – в нём не было напора или страсти. В нём была бесконечная нежность, просьба о прощении и молчаливое признание. Лёша вздрогнул, когда почувствовал мягкость чужих губ. Внутри что-то безвозвратно надломилось. Весь тот холод, который он копил в себе целый год, начал плавиться. Он робко ответил на поцелуй, чувствуя колкость в глазах и ненадолго отстранившись, смахивая новую пелену слёз рукавами. Парадеевич ласково улыбнулся, помогая стереть влагу и неотрывно притягивая взгляд. Ему важно сохранить этот зрительный контакт, приобнимая того за шею и углубляя поцелуй ровно настолько, чтобы Лёша почувствовал: он не один. В этом жесте было всё то, что они не могли сказать словами. – Я с тобой, видишь? – выдохнул он прямо в губы парня. – Мы со всем разберёмся. Лёша закрыл глаза, впервые за долгое время чувствуя, что он дома. Настоящий дом был не в загородной даче и не в стенах квартиры. Он был здесь – в этих руках, которые больше не позволят ему причинить себе вред.

***

Разочарованные фильмом, очарованные небом глаза Я не смогу объяснить, но возвращаюсь назад Проводи меня, останется не больше, но и не меньше, чем звук А звук всё тот же, что нить, но я по-прежнему друг

«Бесконечность (OST Лёд)» - Земфира