У меня разваливается дом

Вчера звонила бабушка. Сказала, что у неё разваливается дом. Она упоминала про это и раньше, но то было вскользь, невзначай, так, между делом. То полка рухнет ни с того ни с сего, то кран течь начнёт. И всё это как-то очень ненавязчиво она умудрялась пропихнуть между словами. Будто и не прямо говорила, а намёками общалась, надеясь, что кто-то да поймёт. Но никто так и не понял. Не заметил попросту. Вчера же всё было совсем иначе. Уже услышав знакомое жужжание телефона, появилось странное ощущение, будто в нём заперли целый рой огромных азиатских шершней, и стоит только поднять трубку, как они вырвутся и закусают тебя до смерти. И даже прекрасно понимая, что никаких шершней там быть никак не может, брать телефон в руки было страшно. Бабушка, однако, начала разговор вполне спокойно. Спрашивала, как дела, как мама с папой поживают, как продвигается учёба. И вроде стало почти спокойно, но чувство, что что-то не так, отказывалось покидать голову. Бабушкины вопросы звучали слишком механически. Слишком выученно и вымученно. Будто она с листочка их читала. Да и если вспомнить, то каждый разговор с бабушкой начинался именно с этих вопросов: "Как дела? Как мама с папой? Как учёба?" Задавала она их, не дожидаясь ответа, подряд, ожидая услышать ответ на все сразу – "хорошо". Конечно, вопросы эти вполне стандартные. Глупо, наверное, считать их чем-то странным. Глупо переживать из-за того, чего нет. Нет ведь? Вдруг голос бабушки стал чуть тише. Привычное "рада за вас" она произнесла уже почти шёпотом, а потом совсем замолчала, будто обдумывая что-то. – У меня дом уже совсем хиленький стал. Вот-вот развалится, – неожиданно громко вдруг произнесла она. – Да ты чего, не придумывай. Он ещё не один век простоит! Дом у бабушки действительно был хороший, крепкий. Беленький, кирпичный, двухэтажный. Вспомнились времена, когда всей семьёй, в детстве, как минимум моём, мы приезжали туда на каникулы. Вспомнился образ бабушки, что искала по всему дому свои очки, которые оказывались в самых неожиданных местах: то в холодильнике, то в коробке с игрушками, то даже в лотке у кошки-снежинки. Бабушка вновь замолчала, но теперь по-другому. Она больше не думала. На том конце трубки послышался сдавленный всхлип. Доселе не было в моей памяти ни единого воспоминания о том, чтобы бабушка плакала. – Ой, внучек, прав ты, наверное, с виду он во какой прочный, да только жить в нём невозможно уже. – Снова ручка дверная отвалилась? Напиши дяде Юре, он починит, я если что, заплачу. – Да не только ручка. Стены ходуном ходят, паркет вздулся, окна все побитые, до единого, и страшное самое – чувство, что крыша ещё чуть-чуть и рухнет. Прямо на голову. Неясно, к чему было её последнее уточнение, однако основная суть была более чем ясна. – Так ремонт тогда срочный нужен! Хочешь, я прямо завтра приеду? – Не знаю, внучек. Тебе же далековато, наверное. – Ничего не далеко. Обои-то у тебя не отклеились, надеюсь? – В прихожей только. Ещё в ванной плитка откололась. Полквадратика. – Ясно. Я, как папа с работы придёт, спрошу у него про машину. Её сегодня должны были закончить. Если непредвиденных обстоятельств не случится, то завтра жди к шести. – Хорошо, внучек. Такое солнышко ты у меня. А я, кашёлка старая, даже кран текущий починить сама не могу. Тревожу вас постоянно своими проблемами, которые и не проблемы вовсе, наверное... – Не говори так, бабуль. Ты жди главное, я обязательно приеду. – Постараюсь, внучек. После этого она сама сбросила трубку. Засыпал я долго. Уснуть не выходило из-за жутких картин, безостановочно всплывающих в голове, как будто прямо перед моим лицом стоял самодельный проектор. Всё представлял, как бабушка там, совсем одна, в полуразрушенном здании сидит и ждёт, когда же к ней любимый внук приедет. Представлял, как у дома рушится крыша и падает прямо бабушке на голову, а затем и стены складываются, как карточный домик. Мама, наверное, увидев это, сказала бы только, как удачно получилось, что даже гроб покупать не нужно. Гроб сделал себя сам. Хотя нет, гроб уже давно там был. Гробом её собственный дом. Утром я долго валялся в кровати, совсем позабыл про бабушку. Да и папа про машину словом не обмолвился, будто нарочно, чтобы я не вспомнил. Весь день прошёл как обычно. Можно сказать, даже хорошо. В телефон заглянул только ближе к вечеру, часов в восемь, наверное. Думал, что друзья написали, поинтересовались, как я обустроился в новом городе, нашёл ли работу, но нет. Конечно же, ни единого уведомления. Как всегда. Хотя, нет, вру. Было одно. И было оно от бабушки. "Крыша рухнула." Я мигом сорвался с места, бросился в гостиную, где, растёкшись по дивану, как сырое яйцо, сидел папа. – Машина на месте? – На месте. Но сегодня ты из дома не выйдешь. – Почему?! – На часы смотрел? – Это срочно! Мне к бабушке съездить надо! – Один, в такую даль, да ещё и по темноте? – Ну, я же знаю, что ни ты, ни мама со мной не поедете. – И то верно. Но в любом случае, до завтра бабушка как-нибудь потерпит. – Не потерпит! Там у дома крыша рухнула! Мама, до этого момента спокойно режущая морковь для супа, с озлобленным выражением лица повернулась к нам. – Не кипишуйся ты так. Она выдумывает всё. – Нет, не выдумывает! Она вчера ещё мне звонила, говорила, что у неё там стены трясутся и обои отклеиваются! – И ты поверил в эту бредятину? – Это не бред, я уверен, что бабушке нужна помощь! – В любом случае, сегодня ты уже никуда не поедешь. Всё, закрыли тему. Спорить было бессмысленно. Маму не переубедить, в особенности касаемо того, что касается бабушки. У них всегда были сложные отношения, но пик их настал на одном из семейных застолий, когда бабуля опрокинула на маму кувшин с горячим брусничным морсом, оправдывая это тем, что якобы рука сама разжалась. Бабушка была старенькая, и в принципе в это можно было поверить, но позже она рассказывала, что забыла тогда, как нужно держать графины. Мама очень на неё злилась и за испорченное платье, и за испорченный вечер, и за шрамы от ожогов по всему животу. С тех пор она всегда за глаза звала бабушку "лгуньей и жаждущей излишнего внимания к своей персоне, нарцисской" – прямая цитата. Первая мысль, посетившая мою голову с утра, была о бабушке. Я, не дожидаясь пробуждения папы, тихонько забрал у него из куртки ключи от машины и отправился в пригород. Дорога заняла часа четыре, не меньше. Я не мог ни сосредоточиться на дороге, ни музыку включить. Всё думал только о том, как там бабушка. Мамина версия звучала хоть и реалистично, но вся была будто насквозь пропитана давней обидой и предвзятостью, что верить ей не было никакого желания. Наконец я добрался до места. Вот они, знакомые улочки, цветущий город, солнце, светящее как в последний раз и тот самый дом. В горле от увиденного встал ком. Он выглядел точно так, как я его запомнил: почти белоснежно белые стены, целые окна и, что самое главное, крыша на месте. Внутри всё вскипело, будто овощной суп, который вчера готовила мама. Только эта бурлящая смесь была абсолютно точно не съедобной. Более того, тот, кто решился бы её отведать, распростился бы с жизнью в ту же секунду. И желудочная кислота была тут совершенно ни при чём. Я вошёл внутрь. Дверь была не заперта. Обои в прихожей находились на своём законном месте – ещё один гвоздь в крышку бабушкиного гроба. От этой мысли стало не по себе. Я буквально не ощущал себя собой. Мои мысли будто принадлежали маме. Я чувствовал себя точно так же, как и она. Я ехал столько времени, переживал, места себе не находил, и ради чего это всё? – Бабушка, ты тут? – крикнул я, даже не пытаясь скрывать ярость в голосе. Ответа не последовало, и тогда я последовал за ним в гостиную. Там, однако, оказалось пусто. В ванной тоже. Там была только абсолютно целая плитка. На секунду мне вдруг стало страшно. Мне показалось, что я начал догадываться, что происходит, однако ужас вновь сменился гневом, когда я услышал бабушкин голос со второго этажа. – Кто здесь? Он звучал испуганно и размыто, будто пытался походить на блеяние овцы. Я поднялся по ступенькам, заглянул в спальню и наконец увидел бабушку. Она сидела на полу, поджав колени к груди, почти полностью неподвижно. Когда я вошёл, она даже не обернулась. Наверное, собирается стыдить меня за то, что я не приехал вчера, а деталь с тем, что врала мне обо всём, что происходит, благополучно опустит. Однако бабушка продолжала молчать. Она всё молчала и молчала, как позавчера, перед тем как заплакать. Однако на лице не было ни намёка на слёзы. На лице не было намёков вообще ни на что. Лицо как лицо: расслабленное, уплывшее чуть ниже, чем надо было из-за старости. Спустя секунд сорок она наконец перевела на меня взгляд. Он, казалось, был абсолютно пустой. – Кто вы? – медленно и тихо проблеела она. – Ну… Я. Твой внук. – У меня уже есть внук. Он должен был приехать вчера. Как я и думал. Бабушка пытается меня пристыдить. Однако внутри вновь поселилось странное чувство, что что-то не так. Мой взгляд окинул комнату с жёлтыми обоями и остановился на раскрытой записной книжке, что валялась посреди большой кровати. Бабушка так и не научилась класть вещи на свои места. Я стал рассматривать страницы, однако ничего интересного не заметил. Обыкновенные списки дел на день, вроде: "заправить кровать, почистить зубы, приготовить завтрак". Странно было только то, что бабушка вписывала туда настолько простые и обыкновенные дела, запомнить последовательность которых ничего не стоит. На странице со списком покупок она указала не только сами продукты, но и путь до магазина, вплоть до того, как правильно переходить дорогу и что значат цвета светофора. Было одновременно и забавно, и немного жутко читать всё это. Причём почему "жутко", объяснить самому себе не выходило. Но вдруг я замер, глядя на последнюю исписанную на данный момент страницу. Волна мурашек пришлась на затылок, однако, преодолев его, ринулась вниз, по спине. "Позвонить внуку", – гласил заголовок странички, а чуть ниже располагались три совсем непримечательных, обыкновенных, даже, наверное, стандартных вопроса: "Как дела?" "Как мама с папой?" "Как учёба?" Я вновь посмотрел на бабушку. Та по-прежнему сидела неподвижно и глядела совсем не на меня, а куда-то сквозь. – Крыша рухнула. – дрожащим голосом, еле-еле собирая буквы в слова, прошептала бабушка.