Сопор

Джон: "У тебя же ночь, почему не спишь? Выспись наконец, Микото." И правда стоило бы. Всё равно ловить путного ночью нечего. Даже его коллеги, наверняка, уже прибыли в свои скромные квартирки в старых районах столицы отдыхать—а дальше для каждого путь разгрузки от рабского труда уже свой, даже если желание выкурить всю пачку сигарет было не таким романтичным в реальности, как звучало. Не знал, куда шпарил, но определённо шёл по какой-то протоптанной тропинке...уже не в том возрасте, чтобы иметь оправдание ветру в голове—должен взобраться по карьерной лестнице, должен уговорить арендодателя и взять кредит на квартиру, что стала домом за последние годы, перевести семью в столицу, пока сестрёнка не начала университет, и, напоследок, состояться в личной жизни. Он напоминал себе, что не следует отвлекаться от работы, но не мог ни ответить, ни закрыть вкладку с сообщением Джона—непонятного типа, что отслеживал его местное время, живя в другом, загадочном часовом поясе. Напоминало времена, когда с чувством запретного плода он раскрывал в браузере заблюренные фотографии топлесс любимых певиц своей мамы, что каждое утро пели их скромной семье из телевизора... а вечером это он это пелна них под одеялом. Всё же он всегда был и оставался таким простодушным мальчишкой, что меняться было без малого страшно. Не хотелось терять такого себя–тем более ради минутного чувства "ура, я оседлал жеребца". Правда, не мог вспомнить ни обстоятельств, ни поводов для их чудо-знакомства. Помнил лишь, что дело было вечером, делать было нечего. К тому же недавно расстался с девушкой, о которой и сам не имел устойчивого отношения—в последнее время всё перетекало словно грязные потоки отходов, среди которых сложно понять, что реально, а что приснилось. Микосан: "Блин, тут не продают лапшу Ниссин... я сегодня без ужина! ( ͒˃⌂˂ ͒)" Джон: "Не знаю, я ем только Кад Нудлс. Ещё желудок не окончательно посадил—сойдёт." Микосан: "У Ниссин лучшая лапша на рынке, да и маркетинг на уровне... вот даже моя сестрёнка купила лапшу благодаря каким-то своим мультикам." Джон: "Как мило. Не удивлюсь, если эти мультики смотришь и ты." Наверно, как-то так они и разговорились. Не знал точный возраст собеседника, но местами Джон толкал такую «жизненную мудрость», что казалось—годится ему в отцы, которого он не заслужил, но который уже подписал документы на усыновление. А временами вёл себя словно дерзкий школьник, что пытался доказать, как он «отличается от других мальчиков», и утвердить себя у старшего, отождествляя себя с опытом, которого не имел. Столько характера у парня было, что аж завидно... Джон: "Хотел бы я пожить в твоей этой Японии, ближе к прогрессу или как там." Микотосан: "Ну, я бы не отказался от твоего визита! Ты только о визе подумай заранее!" Джон: "Виза? А разве нельзя просто работать... погостить?" Микосан: "Ты как маленький! Всё не так просто, разве что из головы возьмёшь меня (⁠.⁠ ❛⁠ ᴗ⁠ ❛⁠.⁠)' Час давно пробил его официальную дневную норму, градус на улице давно упал до ночного, но почему-то шея покрывалась неприятным слоем пота, смачивая волосы на затылке липкой плёнкой усталости, пока сердце измотанно пыталось забиться чаще, симулировать волнение, трепет—но выходила лишь усталость. А тело одолевала тревожная, непозволительная лёгкость. Ему было слишком легко, несмотря на то что скоро ночь. На деле же, скорее всего, он давно не расслаблялся так, как должен делать это парень его лет, чтобы оставаться в здравом рассудке, вместо переписочек с такими же здоровыми лбами по ночам...это заставляло усомниться в себе и своих, так называемых, «ценностях». Джон: "Ты выходной?" Микосан: "Да! Вот обои переклеиваю." Джон: "На съёме? И нахрена?" Микосан: "Сырость пробрала, слишком много... купаюсь, знаешь." В офисе давно выключили освещение, а начальник самолично прикручивал батареи, поскольку центральным отоплением здание так и не обзавелось. Но голову кружило, словно он попарился в сауне, и его хорошенько отходили вениками коллеги «навеселе». Джона интересовали, покуда, совсем невинные вещи. Впрочем, о чём ещё можно говорить с таким «чистым, бедным, нецелованным» мальчиком, который на словах ложился спать к десяти часам вечера? Микосан: "Джон, скажи, ты боишься не спать ночью?" Джон: "Просто не выходи из дома, делов-то." Микосан: " Поможешь уснуть?" Разве его, как и всех, интересовало не только его тело? Чёрт этого парня знал — тот был просто демоном во плоти, заставляя и так уставшего человека не спать ночью в ожидании его ответа. Микосан: "Я наберу тебе, когда приду, Джон-тан." Чем ещё сказать, когда внутри пропитывался настоящим чувством желания, которое так хотелось выплеснуть? Иногда, когда забывал, что должен, вспоминал, что хотел выжать из любой радости в жизни каждую каплю, пока и та не усохла в пучине его нехорошей памяти. Но даже так, что днём, что ночью его чувства к Джону, будто бы, не менялись—разве не показатель хороших отношений? В конце-то концов, он мало что смыслил в этом, но его милая подруга без остановки любила повторять, что отсутствие мыслей и сплошное, всепоглощающее желание—это безумие, а последнее, в свою очередь, самая забвенная любовь. Хотя у него ни романтики, ни здравых мыслей—лишь вязкая тянучка из дней, что словно яркая вспышка взорвавшейся звезды в небе превращалась в пыль его памяти...может, Джон писал вчера? Все его дни, самые радостные и грустные моменты превращались в сплошную тягомотину, среди которой он забывал и прошлые симпатии, и текущее раздражение, оставалась лишь фоновая миссия—пережить одинокую ночь. Если он оголит свою кожу—скроет весь гной, что так и норовил вылезти из удобного парня, которым было слишком уютно быть ему самому. Ведь куда же проще впустить в себя, во всех смыслах, парня, что будто в жизни не делал ничего сомнительного, чем вполне реального мужчину со своим грузом на плечах, а иногда так хотелось стать маленьким вновь. Микосан: "Мне тяжело жить в неведении, Джон... не будь, блин, язвой пубертатной." Даже, когда пробовал встать на путь истинный, укротить свой "блудный дух"–не мог объяснить никому из пассий почему так активно настаивал на ночных встречах, звонках и сообщениях, и дело даже не в желании с легкой руки по флиртовать, скорее...испытать глубокое тепло и покалывание нервов, теплую, поглощяющую энергию вокруг тела что окунала его в себя. Микосан: "Я уже не могу нести ответственность за всю твою гору дерьма." Со временем проблемы в отношениях исчезали сами—по мере пронзительности скрипа кровати его жалкой арендованной однушки. Так же скрипяще и шли их отношения к ожидаемому результату. Все девушки испарялись из его жизни, как утренний иней, что давал оправдание хроническому чувству потерянности, которое пропадало лишь за рабочим столом с мыслями о чётко обозначенных планах на сегодня. Пока он точно знал—его кое-кто ждёт. «Желудочек морального терпения» растянулся до непозволительных масштабов... а доступным донором была лишь старая знакомая—Махиру, которая сама не до конца оседлала лошадку отношений со своими специфическими обстоятельствами жизни. Но и его интрижки оставляли желать лучшего—надо ведь было додуматься в зрелом возрасте завести отношения на расстоянии. Маппиико: "Микото-чан... а по какому поводу по ночам в сети~?" Блять, он взял не тот телефон. Просто супер. Не для того делал, чтобы ночью его беспокоили дневные заботы и люди — это совсем иной мир с другими понятиями. Сейчас, к примеру, его заполняло настроение прогуляться вдоль набережной наподобие мелкой мурашки... по самым тихим, злачным местам — так никто не потревожит его от обычных дел, например, выбросить чёртов мусор. Маппиико: "Если что, это вполне естественно!! У меня с масиком тоже был этап звонков по ночам в начале...!" "«Верните мне мой конфетно-букетный, как у вас! (⁠｡⁠ﾉ⁠ω⁠＼⁠｡⁠)»" Ему приятна была компания Махиру. В целом он считал её хорошей подругой—но лишь днём, когда и он был вполне себе рукопожатным парнем без раздражения из-за отсутствия сна и своей... тяжёлой ноши. Микосан: "Ээм... ну, Маппи, у меня всё по-старому! Но я уверен, у вас с парнем всё тоже чудесно, с такой-то девушкой, как ты, хех." Маппиико: "Не шути так, мой ревнивый~! Ты как вообще?" Микосан: "Потихоньку. Вот выбираю подарок сестре на... начало учебного года. Месяц остался, как-никак." Маппиико: "Вы с ней как подружки, так мило!" Да он само целомудрие и ангел—без такого мотто быть «хорошим взрослым» весьма тяжко. Наверно, он сам завёл себе «подружку» за границей вообще всего допустимого. Надеялся, Джон не ждал от него чётких ответов или поступков зрелого парня, который готов показать, что завершил пубертат, когда он не спал...ну сколько? Суток двое наверняка.

***

Не зарабатывал много — достаточно. Лучше слова и не найти. Любил невзначай говорить на работе, что живёт на Сибуе, у самой станции... правда, упускал, что кухни в его чудо-обители не имелось от слова совсем, кроватью служил диван-раскладушка, конструкцию которого, в секрете от арендодателя, подпирал банками из-под энергетиков, когда тот начал западать после его ночных развлечений. Вообще банки были повсюду в доме, кроме мусорника. Главным их пристанищем была, пожалуй, ванна, на ободке которой стояли цветные баночки разнообразных брендов, что он успел перепробовать за годы «ценительства», служа одновременно и пепельницей, и своеобразными барабанчиками, когда в два ночи после смены хотелось только петь и не думать о спокойном сне соседей. Особенно когда те жаловались на ужасный запах из вытяжки собственной ванной, намекая, что стоило бы соизволить почистить канализацию...и все ведь понимали, что дело не в этом. И без того частенько шумел по ночам: раньше— телом, сейчас—ртом, из которого вылетали неловкие проявления внимания к человеку, подступиться к которому сродни ставкам на спорт... с которыми он завязал ещё пару лет назад! Такой парень, как он, не мог смыслить в таком—он же, порой, тот ещё наивный дурачок. Однако куда тогда пропадали мелкие деньги, что он заранее фасовал после каждой своей зарплаты? Больше ведь не покупал сигарет...только пакеты для своего хлама—тот же шмотник. Джон, должно быть, ждал безответственного крашеного блядуна, который не мог отвести взгляда от женщины в табачном киоске, даже когда у самого помойного дерьма по горло. Если времени особо не было...хоть и в ду́ше. Тесно, да лестно. —Добренького утречка, Джон-тан, с днём дня! Пьём за троих! Положил смартфон на ободок ванны и навис над бедной акриловой поверхностью в ожидании принятия видеозвонка, открывая свеженькую баночку Ред Булла. Главное — чтобы та не выдохлась раньше времени. —Микото, ты что, купаешься? Позвони попозже, я не заставляю тебя отчитываться... Лишь цокнул, мол: «Ты серьёзно?». Тот никогда не умел понимать намёки — либо очень хорошо притворялся. Но, блин, чокнись хотя бы со своим офисным воротничком! Пить самому неинтересно, хоть это был и обычный энергетик, ведь так? Отличить его от алкоголя ещё мог-то. Поставив баночку, начал неспешно обмываться, растирая плечи обжигающе горячей водой в ожидании реакции а-ля «ладно, что там у тебя». —Агаськи, принимаю ванные процедуры! А что, ты занят сейчас или не рад видеть меня? Да и показаться, вижу, тоже не рад... Джон говорил хрипло — то ли вполне знакомая побочка жизни курящего, то ли... что-то также вполне знакомое, грязное, низкое, как и его собственные желания, что успокаивающе обнимали уставшее сознание после работы. Вдруг, если не увидит Джона сейчас — не запомнит его лицо, оставив вместо него чёрное пятно в сознании? Не мог позволить всему оборваться без последствий, без улик. —Ты голый, ради Господа...я не из верующих, но помолюсь, чтобы не увидеть тебя таким полностью. Будто в наготе было что-то такое. Вечно ходил с отцом в онсэны, пока тот вообще приходился ему родным человеком—а тут встречал смущение. Ненужные рамки, которые хотелось переступить, хотя бы после злополучной работы с неписаными нормативами...его стремились оттолкнуть, или он сам отталкивал от себя? Не делал ничего такого, так ведь? Всего лишь позвонил, когда было удобно. —Эй, обижаешь! Неужели настолько плохо выгляжу...? У нас же одинаковые низа и горизонты... Аа...! Тут просто не мог упустить возможности подстебнуть флегматичного парня, выпрямив спину будто за столом у старших, подчёркивая вид собственной частичной наготы при холодном свете одинокой лампочки в ванной, пока он словно русалочка, расположившаяся на камнях, выброшенных в море, пытался заманить любопытного юношу. —Или Джон-тан на самом деле девочка, хех~? —Не говори глупостей, я слишком прокуренный, чтобы сойти за женщину... Отчего-то Джон остановился, вздохнув, будто задумавшись, либо отвлекаясь на что-то. —Неужели ты настолько давно холост, а? Зависело от того, желал ли он когда-либо называть себя «занятым». Не особо любил эти ярлыки и условности. Зачем хвастаться отношениями или меряться гордым одиночеством, если важнее самому для себя понимать, что партнёр достоин твоих планов на будущее? Либо же он просто тянул непонятные границы...как делал каждую ночь в этой ванной комнате. Наверное, ему бы хотелось того, кого будет безусловно хотеть быть с ним. — С момента нашего знакомства так точно... заставляешь меня сомневаться во многом, знаешь? Вот больше не налегаю на Strong Zero. Всё благодаря тебе. Он ведь не какой-то алкоголик, который глушил саке бутылками и потом срывался как псина с поводка без спиртного. Он никогда и мухи не тронет. Да, иногда игрался со слабоалкоголкой из вендинговых автоматов, однако мог себе позволить расслабляться как желает...да и чего греха таить—к принятию спиртного подталкивала даже не корпоративная культура и не стресс, а желание почувствовать адреналин, в здоровом, спокойном его проявлении–без последствий для него. —Ладно, забей, делай что хочешь... ты хорошо выглядишь, сам знаешь. Наконец-то они адресовали слона в комнате! Даже если и так, он всё равно чувствовал смущение в голосе парня, смятение в его реакции, неоднозначность в его словах. Не значит ли это, что успех достигнут? Правда, тяжело понять, что смущало того больше: оголённые широкие плечи и грудь или ритм его речи, будто сам не знал, какому человеку он должен был принадлежать... —Ты ведь записывался к врачу...из-за провалов в памяти, я же правильно помню? На этот раз не пропустил приём? И когда он успел сходить на приём? Точно не на этой неделе, ведь после работы сразу же шёл домой — спешил к Джону, думая, что после ночи его снова заигнорируют. Возможно, успел забежать вчера? Все дни комкались в одно липкое одеяло рутины, спешки и зависимости. —Ну, было дело... измерили рост, вес, сердцебиение, всё дела...а потом какая-то психосоматика и полный бред!! Невольно потёр мокрой рукой затылок, по привычке, но всё же «запачкал» причёску с уложенной чёлкой водой. И коль так — чего не окунуться в это полностью? Остудить голову, пробудить остатки здравых мыслей, так сказать. Оставалось лишь надеяться, что краска с кончиков волос не смоется быстрее из-за таких частых «парилок» со своим приятелем. —Какого рода бред? Честно, я сам иногда не знаю что несу...тебе такого не желаю. Даже не знал, что выделить в разговоре со специалистом, кроме настойчивого зрительного контакта и желания выбить правду. В придачу к списку любопытных вопросов включались абсолютно разнообразные пункты, и «правильный» ответ было нелегко найти даже его умелым ручкам. Как говорится: «всё сказанное вами будет применяться за или против вас»... и твоего лечения. Но это ощущалось сродни чему-то запретному–казалось, забивал гвозди в гроб своей социальной и корпоративной жизни. —Если коротко, меня направили к психиатру для дальнейшего прописания антидепрессантов... «устраняем первопричины» и прочее. Что за нормализация психотропов... — Может, и стоило попринимать, не думаешь? Ты, блять, уснуть нормально не можешь даже отпахав смену, слезами своими обливаешься будто маленький крокодильчик... Микото, выспись, прошу. Откуда взялась эта сладковатая забота? Тот норовил проявить свою привязанность странной опекой, что со временем смахивала на контроль, когда он позволял себе «порекомендовать» ему заняться лечением таблетками. Нет, он не отрицал, что есть определённые проблемы—но сейчас ведь справляется и без таблеток? Запихнуть в него препараты—как заклеить неудачную покраску: всегда проще, чем помочь ему не потерять себя и при этом остаться здоровым для общества. Ему просто хотелось быть как все: иметь работу как у всех, пару как у поколений до него... в итоге получил незнакомца, которого вживую не видел. —Э, мам, ну ещё пять минут, хех~ Если я когда-то возьму хоть одну таблетку психотропного в рот— знай: меня подменили! Его держало не столько желание сменить образ жизни, сколько чёткая установка: «сегодня нужно успеть всё до разговора с Джоном», который они всегда проводили по ночам ради комфорта обеих... вернее, так они себе это объясняли. Одному ночью страшно — вдвоём ещё тошнотворнее сдерживать накопившиеся тревоги. —Верно, ведь только ты можешь забыть заплатить за свет и сидеть в темноте как последняя сиротка... отдохни, я возьму всё на себя. К чему были слащавые словечки, будто он принцесса, которая ждала своего принца, что должен спасти её из тюрьмы гнетущих ожиданий? Единственной проблемой в послужном списке было лишь собственное пиздобольство и нежелание слушать специалистов. Безусловная любовь, зависимость—разве это не слишком много для истощённого организма? Не глупо ли, будучи взрослым парнем, наивно сводить чувство собственной целостности к одному человеку, полностью внушая ему себя? День проходит в ожидании «встречи», ночь—бурным всплеском эмоций. Он напрочь выбился из своего биоритма, но они жили ради этого. Он не более чем объект за аватаркой белой хризантемы и тупым ником «Микото3», но Джон рассмотрел в нём субъект, достойный его часов перед зеркально своему же тяжёлому рабочему дню. Когда строил глазки, выставлял себя в доступном свете — его не хотели просто взять, нет... будто выжидали нужного момента, чтобы показать, кто он на самом деле. Пока уже краснел как мальчишка при виде чужого оголённого торса. —Джон-тан, брось, я справлюсь... просто, блин, не хочу терять весь кредит доверия из-за каких-то дурных таблеток! В последнее время начальство и без того указывало на снижение работоспособности, невнимательность и пассивность, а коллеги стали замечать раздражительность на фоне обычной сдержанности. Не понимал, что с ним творится, но знал, что понесёт ответственность за всё сам. Однако что поделать, если пубертат запоздал и только сейчас, в 23 года, пытался восполнить не полученную в юношестве наивную влюблённость? Виноват ведь Джон, только он—когда выводил на эмоции, оставлял без весточки сутками и поощрял его зависимости, или тот на полном серьёзе считал, что к букету и без того неприятных в своей компульсивности привычек ещё и употребление таблеточек, которые должны «спасти» и решить все его проблемы, словно их и не бывало? Если он потеряет контроль над своей сложенной системой—былой структурированной жизнью, то что же останется от «Каяно Микото», чьё сознание превратится в овощ? Чем больше он уплывал в мир тумана и «расслабления», тем меньше его окоченевшие мозги вообще имели какую-либо стоимость, когда он терялся в собственном сознании и не мог вспомнить, зачем пошёл к врачу изначально. Возможно, его что-то беспокоило. Хотя в последнее время он вообще редко думал о чём-то сложном, долгосрочном... Хотелось просто верить, что у него есть будущее, даде ради этого нужно поебывать или же быть поебанным. —Просто ответь честно: мне помочь? —Попробуй.

***

Он больше не ждал звонка Джона, к телефону не прикасался с самого пробуждения, хотя на часах… десять вечера? Точно не знал. Солнце, по ощущениям, зашло уже вечность назад—по крайней мере, так казалось, судя по виду за шторами. Сам он на улицу не выходил уже пару недель: просто не было ни нужды, ни желания, ни мотивации, ни ощущения безопасности. Он чувствовал, всем нутром ощущал, как его заражает вина—беспричинная, вязкая, но та, что он будто бы нёс за двоих. Теперь ему было чего ждать в своей маленькой однушке—кроме огромных счетов за интернет. Знакомый звук открывающейся двери заставил сердце биться чаще, а тяжёлые веки слегка приоткрыться. Однако сил встать с дивана он так и не находил: к конечностям будто были привязаны гирьки, утягивавшие его в мир «лежащего под камнем». Ему больше некуда было спешить. Да и не хотелось…что с него взять, верно? — Ты дома… Он говорил сонно, протяжно, всё ещё хрипло, будто и не бросал курить. Хотя на деле его всё-таки отговорил собственный организм: табак перестал приносить прежнее успокоение и кайф. К чему эта богомерзкая парилка, если можно подпитываться совсем иным счастьем—семейным? Слащаво, даже смущающе, почти как главная героиня мелодрамы, но теперь он куда чаще смотрел на покупку нового набора палочек для еды и подставки для них, чем на новый бренд саке. Так ведь должно быть у всех, да? Он ни на секунду не пожалел, что позволил Джону переехать к себе из той дыры, где тот выживал, научившись делать довольно неплохие «розочки». Вдвоём всегда легче делить боль и трудности—так говорила ему Махиру. Всего-то и нужно было самому дойти до той фазы жизни, где прогиб, как говорит Джон, под чужие правила кажется лучше, чем прощание. —Опять весь день лежишь в невменозе? Надеюсь, сегодня на ужин будет не из полуфабрикатов, иначе до несварения рукой подать. Ну вот, снова его пилят за бытовуху. Блять, хоть немного понимания можно оставить человеку? Вчера он и так ванну выдраил, поубирал все блядские банки и остатки крови после тех разов, когда…возомнил себя лакеем, этаким ковбоем что готов на любые ночные подвиги когда оказался без работы. Тот ещё шалун–они ведь просто балуются, как и другие парочки. — Ээ… чего это? Мне вот нравится их курочка в кляре… но я приготовлю карри, если хочешь. У нас вроде остался рис. Кухни у них так и не было. Хотя стоило благодарить Бога уже за то, что одной зарплаты Джона хватало на аренду, коммуналку, налоги и продукты. Он же, как приличная «домохозяйка», со своей стороны обеспечивал чистоту в доме, хорошие отношения с соседями и хоть какие-то компромиссы в отношениях. Хотя соседи частенько поглядывали на него косо… Значит ли это, что они где-то ошиблись? Он мог лишь положиться на Джона, вверяя ему всю хрупкость их стабильности. Сам же давно потерял нить повествования своей повседневной жизни— новостей, времени суток. Казалось, для него теперь всегда ночь. —Идёт. С твоими нынешними аппетитами будем доедать его ещё неделю. Главное, чтобы мне потом кухню оттирать не пришлось. Было желание, но не было сил подняться с тёплого диванчика, на котором он лежал, свернувшись эмбрионом. Так уютно и тепло, будто мыслей в голове и вовсе никогда не было. Но кто же оставит его в покое? После работы Джон считал совершенно обычным лечь рядом, как второе бревно, и тискать его словно плюшевую игрушку. Было приятно чувствовать чужое тепло, подпитываться им, закрывать глаза и спокойно засыпать, зная, что кто-то другой возьмёт контроль на себя. Но ведь нельзя спать вечно. —Ага… люблю тебя. Извини, если вчера налажал, сам не свой был. Блять, ну кто ходит по квартире в обуви? Потом ведь снова вытирать пол. Но он не собирался затевать ссору — перед сном совсем не хотелось оставаться одному. Вдруг для них не настанет утро? Он точно не хотел закончить всё очередной ссорой. Джон ощущал себя слишком по-свойски в Токио для паренька из провинции. На собственном опыте Микото знал, что к высоте местных небоскрёбов, к заторам и линиям метро привыкают постепенно. Может, Джон просто строил из себя сельского дурачка, говоря, что он из другого города? Он уже почти не различал, что сам себе придумал, а что было правдой. — И я люблю тебя. Скучал…всё в порядке, и не такое дерьмецо, разобрали ведь, даже не первый раз такое. «Разобрались»—не то слово. Он не мог успокоиться часами, до самой глубокой ночи, впитавшей его тревогу ожидания чего-то необратимого. Возможно, наказания. Или расставания. Он не хотел, чтобы всё снова заканчивалось печально. —Микото, не забыл принять таблетки сегодня? Джон обнимал его словно хрупкий предмет, как ласковый кот тёрся носом о впадину ключицы, мурлыча слова любви. Его руки скользнули под чужую футболку. —Вроде бы нет…но с ними ещё хуже соображаю. Он не утратил себя полностью — планка всё ещё шатко держалась где-то до зависимости. Поэтому антидепрессанты он так и не стал принимать, только Stillnox–Это ведь не слабость, правда? Просто помощь организму справиться с реабилитацией после беспощадных доз кофеина. — Фух, рад, что мы друг друга поняли…мы, все-таки, хотим ещё подить для себя, не только дряни в голове. Спрошу у знакомых, кто может выписать рецепт. Разговоры о его достижениях давно исчезли. О мыслях, взглядах, вопросах вроде «а как там твоё повышение, Микото?» тоже. Он превратился лишь в «бедного мальчика», которого можно пичкать таблетками, пока печень не откажет, а интерес партнёра к роли спасателя не пропадёт. Он стал объектом чужой зависимости—самой желанной дозой в чьей-то жизни. —Я волнуюсь за тебя, Джон. Выспись, пожалуйста… Ты же знаешь: упадёшь ты — упаду и я. Их отношения держались на тонкой нити заботы. Именно она привязала Микото к «чудо-препаратам», помогла забыть мнение матери о браке, о «успешном успехе», о роли, которую он научился играть, придушив любое табу, рвущееся наружу. Нашёл свободу в маленькой квартире, где его запирали на замок. В центре всех своих надежд о том, чтобы Джон вернулся, и чтобы его самого не настигла ответственность за всё прошлое, прилипшее к коже, и тому оставалось только делать всё самому—как положено. Упрекать его, словно ребёнка, за выбор шапки или одежды для «ритуала выброса мусора». Имело ли это вообще значение? Или он просто чёртов параноик? Казалось, его жизнь даже стала лучше, чем прежде —только гораздо более расплывчатой. Она ускользала прямо из его рук, но каждый день держался на любимой структуре: Сон — ванна — ночь — сон. Главное, что всё чисто, и он, наконец, выспался. Микото больше не мог быть виноват–он отдал свою жизнь другому.