Колесо фортуны

Город жил, по его улицам-жилам текла самая настоящая кровь. Его люди были недовольны. Они рыскали меж домов в поисках того, на чём бы выместить свою злобу. Настоящая стихия, поглотившая собой Стамбул, пока что эта ярость не вылилась ни во что стоящее. Бесцельные пульсации. Повисло напряжение: казалось, хватит искры, слова, направления — и они направят свои факелы на дворец. Сладкий запах масел пропитывал тяжёлый воздух. Он окутывал и успокаивал, почти убаюкивая. Нурай сидела, прислонив голову к стене, холодный камень почти обжигал ей щёку и руку. От удара голова пульсировала болью. Она пережила то, что не должна в своей жизни пережить ни одна султанша. Её рвала толпа. В голове роилось так много мыслей, а к горлу подкатывала тошнота. Может, ей просто хотелось исторгнуть из себя ненужные думы. «А что если?» Что если бы не явился герой Мустафа-паша и не вырвал бы их из рук мятежников? Что если бы они не побоялись ножа кадын? Что если бы она не пришла? Этот вопрос был главным, ведь Нурай не верила, что мать вернётся за ней. Она тихо звала её, но не надеялась. Думала, что останется там, съеденная толпой. Когда на неё брызнула кровь аги, султанша поняла, насколько ужасающе её положение. Волосы сбились в один большой клок, служанка поливала их водой и намыливала пеной. То и дело Нурай шипела от боли. Её тело покрывало множество мелких ран и синяков. Повезло, что в толпе ей не успели сломать кости. Нурай напоминала картину больного на голову художника, скорее всего, развращённого шайтанами. Синяки налились, как большие бусины, под бледной кожей. Оказалось, что бунты не так романтичны, как об этом пишут в книгах. Это ужасно. Сегодня она осознала, как опасна разъярённая толпа и как просто она может поглотить и не оставить ничего. Теперь султанша будет бояться людей, побывав в гуще их гнева. Лицо с одной стороны распухло и стало фиолетовым. Губа рассечена. Девушка зажала ладони между ног и просто смотрела на мать. Афифе сидела неподалёку и тихо хныкала, пока служанки смывали с неё кровь. Матери досталось меньше. Пара синяков и грязь, прилипшая сверху. Наложницы намыливали её тело. Они делали это молча, а что сейчас можно было говорить? Нурай, смотря на тело матери, представляла себе вишнёвое дерево. Наверное, султанше было бы лучше быть в хамаме одной, но Афифе настояла. Кадын словно почувствовала безжизненный взгляд дочери на себе и тихо обратилась. Её лицо опухло и покраснело от слёз. — Я так боялась тебя потерять, — она не переставала плакать. До этого они не говорили. Всё время в экипаже провели молча. — Думала, что просто не найду тебя. Я так испугалась, когда поняла, что ты осталась в столовой. — Мне казалось, что ты не придёшь, — безэмоций ответила ей Нурай. За сегодня она пережила слишком много, чтобы у неё хватало сил. — Почему? — тихо спросила Афифе. — Ты же была с Амиром, ты ведь любишь его больше. Кадын закрыла лицо руками и тихо плакала. Наверное, матери это было больно услышать, особенно потому, что по совести это была правда. При дворе девочек не любят, они лишь инструмент, и жизнь у них нелёгкая. Афифе ведь клялась, что всё равно будет любить свою дочь больше всех. — Я люблю вас одинаково. — Ты почти никогда не проводишь время со мной. Только когда плачешь мне, — она наконец посмотрела прямо в глаза матери. — Я ведь скучаю, мама. Мне тебя не хватает. — Девочка моя, — всхлипнула кадын. Она встала со своего места и подошла к дочери. Нурай было больно двигаться, не столько из-за ран, сколько из-за боли в голове. Афифе опустилась рядом с ней. Служанки продолжали мыть волосы султанше со всей осторожностью. — Мне иногда кажется, что я нужна просто для того, чтобы посидеть с братом, или чтобы ты могла мне выплакаться. Всю жизнь Нурай чувствовала себя чужой. Мать не обращала на неё внимания. Ведь лучше бы родился мальчик. Встреча с отцом тоже не принесла ничего хорошего. Ему было всё равно. Он повелитель мира, разве у него есть время для дочери? Только когда разъярённая толпа чуть не разорвала её на части, он наконец обратил на неё внимание. — Прости меня, девочка моя, что заставила тебя это почувствовать. Почему-то в глазах у Нурай защипало. Они начали слезиться, и только запоздало она поняла, что плачет. — Скажи, родись я мальчиком, ты бы любила меня больше? — Нет, я любила бы тебя так же сильно, — самое ужасное, что Кадын знала о том, что это ложь. — Просто ты старшая, а Амир болеет, ему нужно много моего внимания. Афифе обняла её, и Нурай поддалась. Тёплая вода стекала по её плечам и спине. Султанша тихо плакала. Будь она мальчиком, её любили бы больше, ведь в таком случае она бы принесла матери статус. — Это наша женская доля такая, жестокая. Будь ты султаншей или рабыней, как я. От судьбы не уйти, — она гладила дочь осторожно по спине. — Я тебя очень люблю. Афифе любила её, но по-своему. Как может любить дочь инфантильная мать, которая надеялась на мальчика? Она видела её сразу взрослой, с первых дней Амира. Нурай словно превратилась уже в женщину. — Зачем ты слушаешь валиде? Кадын отклонилась от дочери и взглянула ей в глаза со страхом. — Потому что она управляет гаремом, она помогает нам. — Она завела нас во всё это. Из-за неё это случилось, — не повышая голос, проговорила Нурай. — Никогда так не говори, — Кадын прижала палец к губам, показывая ей молчать. Она зашептала: — Это всё была не Эмине, её подставили. Кто-то отравил еду. — Почему тогда она не осталась? — Афифе молчала, она помнила последние слова Госпожи. Валиде было всё равно на Нурай. Она была готова оставить внучку там, в этой гуще. — Ей всё равно на нас. Она хотела выдать замуж меня за этого вонючего Мустафу-пашу. Из-за неё мы постоянно оказываемся в проблемах. Из-за неё убили Эсму. — Молчи! — вскричала Афифе, закрывая ей рот рукой. Кадын боялась гнева султанской матери сильнее божьей кары. Она привыкла искать заступничества и прятаться за кем-то с самого своего прибытия в гарем Шехзаде Ахмеда. Эмине была ласкова с ней, иногда кричала, но всегда по делу. — Разве это не правда?! — она оторвала руку матери от своего рта. — Ты просто боишься её, потому что слабая! — Нурай! Султанша поднялась на ноги и сделала шаг назад, пусть голова и кружилась и пульсировала. — Ты пытаешься примкнуть к сильным, потому что сама не можешь такой стать. Знаешь, почему Повелитель выбрал Кёсем, а не тебя? Потому что она живёт своей головой, а ты — чужой. Нурай рванула к выходу из хамама, она схватила полотенце в руки. Ей было обидно, что мать не видит, не понимает. А султанша чувствовала истинное отношение к ним. Если бы Эмине было не всё равно, она бы никогда их там не оставила. Ей хотелось убежать, спрятаться. Но только не за стены дворца. — Тебе ещё надо мыться! — крикнула ей вслед мать. — Намылась уже. Очередная ночь, ставшая бессонной для Хатидже. Не могла султанша сейчас заснуть в этом состоянии. Она уже знала, что творится на улицах. Её мучила нервность. Ужасное ощущение. Сколько бы она ни пыталась, сон не приходил. Он ходил рядом, заглядывая, но никогда не ложился к ней в постель. Ужасное чувство, в котором ей так и не удалось выловить это успокоение. Девлет мяла её плечи, успокаивала, но всё без толку. Нурбахар пришла в себя ближе к утру, как истинная неубиваемая тварь, она только напилась больше силы. Всю ночь Мурад просидел рядом с её постелью. Ещё один, который не был способен уснуть. Его почти разрывало изнутри от собственных тревог и предвкушения. Скрестив руки на груди, он занял место рядом с кроватью. Конечно, можно было забить ещё один крест в гроб Эмине, но он был уверен, что скоро это будет бессмысленно. Кёсем пила. Она делала это как в последний раз. Попытка переубедить султана сыграла совсем в другую сторону. Она была на корабле, который тонет, и тонула вместе с ним. Пусть Кёсем и подложила себе соломку, но это всё равно значило, что она никогда не станет вновь госпожой. Её вышлют в старый дворец. Иногда проще утопить слёзы в вине. Айла заняла место рядом с мужем. Единственная, кто из всей этой семейной компании бессонников смогла эту ночь проспать, пусть и в объятиях паши, которого одним словом сделала своим супругом. Осталось совсем немногое — никях. Мустафа спал как убитый. Он, как и пристало воину, научился забывать происходящее днём и отходить на ночь в мир грёз. Ведь если так не делать, можно и с ума сойти от крови и голов убитых товарищей. Ближе ко дню, когда солнце уже стояло в зените, все они собрались в покоях Хатидже. Только без Кёсем. Нурбахар с разбитой головой разлеглась на диване, рядом с ней стояла Эке. Она не надела маску, скрывающую след от ожога, зато красивая золотая побрякушка закрывала побои. Хозяйка покоев заняла место за столом. Отсутствие сна уже который день делало из неё существо, едва осознающее происходящее, но всеми силами старающееся вникать. Как истинная дочь своей матери, она имела стальную выдержку. Айла растянулась подобно кошке. Мустафы рядом с ней не было. Муж с мужем, а в обсуждение дел его ввязывать не обязательно, просто потом дать задание. Чуть в других обстоятельствах, наверное, она бы пила шербет, но сейчас едва ли крошка в горло лезла. Мурад занял место в тени, он запрокинул голову и смотрел в потолок. В покоях повисло молчание, долгое и мучительное. Оно словно ездило по нервам, доводя до тонкого поскуливания. — Еда оказалась отравленной, — первой сказала Айла. — Как так? Кто это сделал? — она посмотрела на сестру. — Может, просто испорченная? Хотя кровавый кашель явно не намекал на то, что кто-то просто поздновато приготовил мясо. Хатидже посмотрела на Айлу своими измученными глазами. Это явно был чей-то злой происк. Так просто подобное не случается. — Это была я, — гордо заявила Нурбахар. Она так и цвела от своей подлости. Даже Хатидже проснулась от этих слов. Она широко открыла глаза, полные ужаса. — Ты добавила яд? — Вы бы со своими интригами ещё полгода ждали, — гордо произнесла Нурбахар. В её картине мира это не шло ни в какой диссонанс. — А так всё за день. Мурад знал об интригах своей матери достаточно много, чтобы считать её жестокой и почти кровожадной, но это выходило даже за рамки для бывшей хасеки. — Нурбахар, там полегло столько людей, и всё это твоих рук дело. Ты отравила детей. — Хатидже, привыкшая действовать из расчёта и относящаяся к людям «сантиметры в обмен на мили», была повергнута в ужас действиями бывшей хасеки. — Тебя за такое сослать надо. — Меня никто не сошлёт, я стану валиде, — она довольно растянулась на подушках, перекатывая в руках дорогое украшение. Люди на площади решили, что это гнев всевышнего, вложивший в руки дающих смерть. Это напоминало предписание о конце света своей фатальностью. — Не заслуживши этого, — Айла сказала это как бы в потолок. — Мурад мой сын, я его воспитала таким. Не по моей вине он был в столице все эти годы. Я изнывала от того, что меня разлучили с ним. — Что-то почему, когда ты была в столице, с сыном не виделась? — Женщина, которая не смогла привести в мир ни одну жизнь, не может меня судить. Быть матерью — невыносимо сложный труд. — Потому я его воспитала?! — повысила голос Айла. Её подведённые сурьмой глаза выглядели нехорошо. Тема бездетности приносила султанше тихую тянущую боль до сих пор. — Не рассказывай здесь о своей материнской любви. Ни одна любящая мать не выпустит сына одного в четыре года из покоев. — Я его родила! — рявкнула Нурбахар через всю комнату. У неё не было детей несколько лет, а в гареме по-другому закрепиться нельзя. Как бы ни любил тебя султан, без сына ты никто. Мурад наблюдал за тем, как женщины ругались за него, и всё сильнее уверялся в том, что прожить всю жизнь на корабле — не такая уж и дрянная затея. Хатидже кинула на него жалостливый взгляд. От этих криков у неё заболела голова. — А я воспитала! — Ты по борделям его водила. — Из тебя мать хуже кукушки, это единственное, что ты запомнила. А как оставляла одна в саду? Как прикладывала чем-то от гнева? — Вечно флегматичная Айла не могла сдержаться, она вырастила его как своего сына, и сейчас бывшая хасеки пыталась ей что-то доказать. — Ни одна нормальная мать не ломала об ребёнка металлические кувшины. Так госпожи со слугами не поступают, как ты с сыном. — Он был невыносимым ребёнком! Постоянно убегал на флот и спал там со своими моряками, — тут даже шехзаде удивился от таких заявлений. — Я снимала его с корабля в Грецию. Это ты его так разбаловала, у меня бы он был в ежовых рукавицах. Видно, неприятно признавать свои прорехи в воспитании ребёнка, пусть он уже и стал взрослым и намного больше тебя. Нурбахар подозревала сына в романах с моряками, потому что не удавалось ей по-другому объяснить его равнодушие к гарему и постоянное пребывание в порту. — Может, ты просто мать плохая? — прошипела Айла. — Я тебя вышлю за такие слова. Вместе с твоим нагуленным мужем. — Никого никто не вышлет, — вмешался уже Мурад. — Матушка, вы не кричите, и я не спал с моряками, а госпожа, будьте пожалуйста благоразумнее, — говорил он спокойным голосом, с тоном будущего султана. — Не делите шкуру ещё не убитого медведя. Женщин это немного успокоило. Нурбахар приняла прежнее положение и кидала в Айлу молниями, султанша же делала вид, словно совсем её не замечает. Хотя они и замолчали, воздух всё равно остался наэлектризованным. — Мне нужно будет отойти ненадолго. — Пропьёшь ещё одну свою коронацию, я тебе глаза выжгу, — лаконично заметила Нурбахар. Мурад пропустил эти слова мимо ушей, видно, матушка была недовольна тем, что её ставка не зашла. А лошадь оказалась больной и, похоже, с шизофренией. — В таком случае мне отрубят голову, и вам не придётся стараться. — Тогда твоему дружку этому, Серкану. — У него остался только один, думаю, вам лучше придумать для него другое наказание. Айла хмыкнула. А Нурбахар глянула на сына как на врага. Она откинула голову назад и со всей манерностью произнесла: — Эке, он меня доводит. — Госпожа, — обратился он к Айле. — Позволите на секунду? Султанша поднялась и вышла вместе с ним в коридор. Ему не хотелось говорить это при матушке. Пусть Нурбахар была заинтересована в том, чтобы её сын стал султаном. Мураду почему-то казалось, что она бы с радостью сместила его за непослушание и стала бы регентом. — Что такое? Он глянул в подведённые глаза Айлы сурьмой. Такой же она была и в раннем детстве. Почему-то сейчас время замедлилось, и он снова прокручивал в голове собственную жизнь, словно перед смертью. — Я поеду в порт, хочу оставить там Эмитуллах. Я боюсь, что, если что-нибудь случится, они её убьют. Хочу, чтобы вы знали об этом. Айла ласково улыбнулась. Она знала, что племянник любит, и казалось, в этот раз сильнее всего. Она застала много его влюблённостей и мимолётных интриг. И каждую он любил, только забывал быстро. Но сейчас всё было по-другому. Может, он любил эту девушку по-другому, не как жену. — Да прибудет с тобой Аллах. Эмитуллах уже нахваталась дурных привычек у шехзаде. Ей хотелось курить. Не того едкого чувства в горле, а того расслабления, с которым это делал Мурад. Наверное же ему это нравилось? Во дворце всё становилось слишком серьёзно, она чувствовала это, как и все остальные обитатели. Сегодня шехзаде уехал один, обычно он такого не делал. Она сидела, подтянув ноги к себе, и вышивала на чёрной ткани серебристые цветы. Как луна, единственная видевшая их близость. Шехзаде чем-то был похож на свою мать. До этого момента Эмитуллах ни разу не видела её, а сейчас всё поняла. Это была величественная женщина, величественная в своей сути. И удивительно, что она не происходила из династии. Одного взгляда хватало, чтобы затаить дыхание. Что-то такое было и в Мураде. Она замечала это в его общении с другими людьми. Как те выстраивались перед ним в шеренгу и боялись. И как он резко ответил ей тогда в саду. — Иди сюда, — позвал Мурад, он упал в кресло. Волосы взъерошенные и вид усталый. Девушка отложила своё вышивание и подползла к нему, устраивая голову на широкой груди. — Где ты был? — С родственниками, — от него ещё пахло солью и морем после вчера. Девушка осторожно выводила пальцем узоры на его рубашке. Причудливые, как иней, покрывший окна. — Ты здесь не скучала? — Он уже всё решил. Эта болтовня была лишь прелюдией. — Все какие-то странные, — она точно знала, почему все странные. Широкое окно располагалось у кровати, оно тянулось через всю стену. С другой стороны стекло покрылось инеем. Значит, наверное, в комнате уже холодно, достаточно подумал Мурад. — Не переживай, скоро всё закончится, — он зарылся носом в рыжие волосы Эмитуллах, вдыхая этот приятный аромат. Держа её в руках, он понимал, насколько небезопасна вся эта затея именно для неё. Уже однажды казнили всех, кто был ему дорог. Она была настолько хрупкая, что казалось, состояла из хрусталя. Иногда же он боялся слишком сильно давить, чтобы случайно не причинить боль. Тонкая, как тростинка. Её ведь могут казнить вместе с ним. Такой результат был бы ужаснее всего. Лишиться своей головы Мурад был готов давно, иногда даже не знал, почему не лишился до сих пор. — Нам надо будет кое-куда поехать. Когда они верхом на одной лошади объезжали горящий город, Эмитуллах уже успела что-то заподозрить. Отблески факелов скакали по городу. Люди не успокаивались со вчерашнего дня, как в них вскочил этот дух бунта, так он и не отпускал. Казалось, ещё чуть-чуть. В отдалении слышались крики, проклятья и слёзы. Она крепче ухватилась за гриву коня. Мурад прижимал девушку к себе, иногда ей казалось, что даже слишком крепко. Вороной конь нёсся в объезд, уже зная дорогу. Когда они прибыли в порт, Эмитуллах почти уверилась в своих мыслях. Они поднялись на корабль, стоящий во льду. Одетые полностью в чёрное. На ней был такой же меховой плащ, как и на шехзаде. Посмотри на них кто-то сейчас, не заподозрили бы, что перед ними наследник Османской империи. — Серкан! — позвал шехзаде. Одноглазый вышел из трюма. Сегодня закат был ещё алее, чем вчера. Как будто кто-то разлил по небу кровь. Скорее всего, сегодня она и прольётся, не может так долго быть всё в напряжении и ничего. — Шехзаде, — она уже видела этого человека в доме Эбусууда Эфенди. — Я хочу попросить тебя об одном. — Приказывайте. — Это будет моя просьба как к другу, — Мурад опустил руку ей на плечо, осторожно касаясь. — Если что-то пойдёт не так, увези её отсюда как можно дальше. — Нет! — вскричала Эмитуллах, она отскочила от шехзаде. Капюшон упал с головы, позволяя морскому ветру трепать рыжее пламя её волос. — Я никуда не уйду без тебя. Над портом летали чайки. Сейчас здесь уже было нечем поживиться, и канал замёрз. Они слетались к городу, где трупы. Морские падальщики. — Эмитуллах, — шехзаде чуть наклонил голову, смотря на неё. — Свет моих очей. Они убьют тебя, если что-то не получится. За спиной у Мурада уже был один неудачный опыт коронации. — Значит, я умру вместе с тобой, — он как-то грустно улыбнулся. — Я этого не позволю, — Мурад обратился к Серкану, тот стоял как истукан, слушая их разговор. — Они не казнят султанш, но её ничто не защитит. В какой-то степени Мурад рассчитывал на своё падение. Казалось, как и в прошлый раз, что-то пойдёт не так, ускользнёт из-под рук из-за слишком большой самоуверенности. — Она единственное, что у меня есть. Защити её и увези как можно дальше. Серкан смотрел на него с невыразимой болью в глазах. Было что-то между ними, между моряком и наследником династии, который прожил семь лет в заточении. Он много раз прокручивал в голове встречу с ним, много раз отказывал ему. Только вот, увидев вновь, не смог вымолвить ничего. Моряк отвёл глаза. — Планируешь, что тебе отсекут голову? Мурад грустно улыбнулся. Подул ветер, принося с собой запах гари. — Думаю, второй раз меня уже не отпустят, — он снова кинул взгляд на Эмитуллах. — Она моё всё. В какой-то степени для Серкана это было больно слышать. Он кивнул. Шехзаде достал из-под одежды мешочек, полный золотых монет и не только. — Я верю тебе, — проговорил он, а затем обратился к Эмитуллах: — Будь здесь, пожалуйста, ради моего спокойствия. Он словно прощался. На глаза девушки начали наворачиваться слёзы. — Я не хочу. — Ну, ничего страшного, — он обнял её, прижимая к себе. От шехзаде пахло так же, как и всегда, и одежда у него была такая же мягкая. — Хотя бы ради моего спокойствия побудь здесь до победы. Звучало как ложь, подкреплённая фальшивой улыбкой. — Пожалуйста, пообещай, что вернёшься, — тихо прошептала она, уткнувшись в кафтан. — Обещаю, — он знал, что врёт, потому что был точно не уверен. Ему казалось, что отсекут голову. Мурад передал девушку в руки Серкана, наказав держать её, чтобы ни случилось, и не дать бежать. Он знал нрав Эмитуллах. — Если что-то пойдёт не так, увози её сразу же, — Мурад не хотел, чтобы девушка видела, как ему будут рубить голову. — И скажи Эбусууду Эфенди, чтобы начинали. Нечего задерживать. Солнце почти опустилось за горизонт. Только алое небо освещало Стамбул. Кровопролитие. Он уже дошёл до мостика с корабля, как вдруг услышал оклик Серкана. — Вернись живым, я верю в тебя. Мурад повернулся и на прощанье отдал честь. — Да, мой капитан, — и исчез. Запах трав окутал собой покои. — Я не могу лечь, — упиралась Хатидже. — Когда такое творится. Айла сидела рядом с ней уже в спальном наряде с кружкой снотворного снадобья. Она знала сестру, невозможно столько не спать. — Тебе это надо. Саму Айлу тоже не отпускали тревоги. Казалось, где-то собиралась молния, готовая ударить прямо во дворец. Это должно спалить его дотла. Подтянув к себе ноги в тонком шёлковом платье, она протягивала сестре стакан. Девлет наблюдала за этим, но ничего не говорила. Она была солидарна с султаншей. Хатидже слишком нужен был сон. От самого запаха начинало затягивать комнату сонливым маревом. — Давай, за твоё здоровье. А то мне сегодняшние крики с Нурбахар все потроха вывернули. Султанша посмотрела на стакан перед ней недовольно. Но всё же взяла и опрокинула половину залпом. Её саму слишком сильно мучила бессонница, если прошлой ночью Хатидже ещё удавалось думать, то сейчас весь мир для неё был затянут странной дымкой. — Как хорошо, — Айла допила остаток и сморщилась. Она прикрыла рот рукой. — Потуши свет и скажи, чтобы нас не беспокоили. Комната погрузилась в сон. Сёстры заснули вместе, оставив за плечами ужасы прошедших дней. Бывает же такое во дворце: живёшь себе несколько лет в мире и спокойствии, а затем всё переворачивается с ног на голову меньше чем за неделю. Айла устроила голову на груди Хатидже, а та обхватила сестру, пристроившись с ней. По одиночке совсем сложно. Город закипал. Как вода в чайнике, он пенился и бурлил, уже готовый выйти за края. Аллах оставил их на волю ночи, вместе с алым закатом, уже скрывшимся за горизонтом.