Статика между нами

***

Тишина в студии Аластора была обманчивой. Её наполнял почти осязаемый гул ожидания. Он поправил монокль, и палец на миг коснулся груди, где под тканью пульсировали зелёные швы — шрамы от Адама и напоминание о собственной уязвимости. Скука была хуже любой раны, но сейчас на горизонте замаячило нечто… интересующее. Он включил передатчик. Лампы замигали тёплым янтарным светом. «Добрый вечер, дорогие обречённые! Ваш старый друг Аластор снова в эфире, принеся вам немного ностальгии посреди этого кричащего новодела. Надеюсь, ваши маленькие души не совсем отупели от бесконечного мельтешения картинок». Его голос, бархатный и сладкий, как испорченный мёд, потек в эфир. Он ставил редкий джазовый трек, когда вкрадчиво, как нож меж рёбер, в звуковую ткань вплелся чужой сигнал. Зашипела статика, и сквозь неё — знакомый, нарочито ровный голос с лёгким электронным эхом. «Ностальгия — это болезнь слабых, Аластор. Прогресс не ждёт. Так же, как и я не жду твоего неизбежного устаревания». Это был Вокс. Его вторжение было чистым, техничным, безжалостным. Улыбка Аластора не дрогнула, лишь глаза сузились, отразив в красных зрачках мерцание ламп. «О, голос из табакерки! Как мило, что ты настраиваешься на мою волну. Скучал по настоящему содержанию, дружок?» «Я скучал по моменту, когда ты наконец перестанешь бубнить и освободишь эфир для того, кто знает, чего хочет аудитория», — парировал Вокс. Статика нарастала, пытаясь задавить сигнал. Аластор мягко повернул ручку на своём пульте, будто настраивая радио на помеху от далёкой грозы. «Аудитория, дорогой мой, хочет хлеба и зрелищ. Я предлагаю и то, и другое. Мои передачи… питательны. Твои же — просто пустой шум, пережёвывание одного и того же. Не находишь это ироничным? Ты, вещающий о новизне, застрял в бесконечном повторении». В башне трех В, у Вокса этот ответ вызвал короткое замыкание в одной из периферийных колонок. Искры брызнули синим огнём. Вокс не шелохнулся, но его экран-лицо на секунду исказилось, пиксели задёргались. «Дружок». Это обращение резало, как стекло. Оно снисходительное, панибратское, будто Аластор говорил с назойливым щенком, а не с медиа-магнатом. «Пустой шум, — повторил про себя Вокс, его голубые когти впились в подлокотники кресла. — Я покажу тебе «пустой шум». Он не стал глушить эфир дальше. Вместо этого он запустил свой план. На всех каналах в перерывах между самыми популярными шоу стали появляться странные, стилизованные под винтажную анимацию ролики. В них карикатурный, улыбающийся олене-демон с радио-микрофоном пытался «современно» вести шоу, но всё у него выходило смешно и нелепо: он не мог подключиться к голограмме, путал сленг, а в финале его микрофон превращался в старую кочергу. Слоган вспыхивал в конце: «Прошлое смешно. Будущее — за VOXTEC». Аластор наблюдал за одним таким роликом на экране в баре отеля. Чарли возмущённо что-то говорила о «чудовищной невежливости», Хаск хохотал до слёз. Сам Аластор лишь поднял бровь. «Недорого, — произнёс он, обращаясь скорее к себе. — Ожидаемо. Как и его владелец». Но в его тоне не было гнева. Было… любопытство. Вокс вышел из тени глушения в открытую насмешку. Это был вызов, почти приглашение. И Аластор решил ответить в том же ключе, но с изяществом, недоступным его сопернику. На следующей своей передаче Аластор начал с долгой, томной паузы, заполненной лишь шипением винила. «Дорогие слушатели, сегодня мы поговорим об одержимости. О той странной тяге, что заставляет некоторых существ снова и снова настраиваться на частоту того, кого они якобы презирают. Это напоминает мне одного джентльмена… или то, что он считает джентльменством. Он так яростно пытается подражать жизни, создать её подобие на своих экранах, что забывает простую истину: копия всегда будет бледнее оригинала. Особенно когда оригинал обладает… непередаваемым вкусом». Он сделал паузу, дав словам повиснуть в эфире. «Говоря о вкусе, мой рецепт сегодня — тушёная надменность с гарниром из обугленных амбиций. Идеально для тех, кто переоценил свою способность к перевариванию реальности». Это был намёк. Тонкий, изысканный, но безошибочный. Намёк на слухи о каннибализме Аластора, на его связь с Городом Каннибалов. Он превращал свою самую мрачную черту в метафору превосходства, в шутку для посвящённых. И главным посвящённым, как он знал, был Вокс. Вокс слушал, застыв у своего пульта. Его левый глаз пульсировал. «Непередаваемый вкус… Переваривание реальности…» Он не был идиотом. Он понял. Это была и насмешка, и… что-то ещё. Что-то личное, адресованное именно ему. Злость в нём закипела, но к ней примешалась странная, щекочущая нервы крапинка возбуждения. Аластор не просто защищался. Он флиртовал. Флиртовал угрозой, обещанием поглощения. Война перешла на новый уровень. Теперь это была дуэль посланий, зашифрованных в публичном эфире. Вокс, вдохновлённый яростью и этим странным возбуждением, ответил. В одном из своих популярных аналитических шоу, говоря о «неэффективности устаревших методов коммуникации», он вдруг произнёс, глядя прямо в камеру: «Некоторые цепляются за прошлое, как за безопасное одеяло, боясь, что будущее их… разоблачит. Покажет, что под этой улыбкой — просто пустота. Или, может, ненасытный голод, который они боятся утолить, потому что тогда исчезнет последняя их загадка». Аластор, мониторящий передачу в своей комнате, замер. Его тени на стене вздыбились. «Разоблачит… Ненасытный голод…» Вокс бил в цель, тычась в его тайны, в его сделки, в его ненасытную жажду контроля. Это было уже не просто соперничество. Это была попытка психологической вивисекции. Он ответил не на следующей передаче, а через три дня. В эфире прозвучала редкая, забытая мелодия — танго. И под неё, почти шёпотом, Аластор произнёс: «Есть особая прелесть в наблюдении за тем, как яркая, шумная вещица бьётся о стекло, пытаясь привлечь внимание. Такая настойчивость… трогательна. Почти достойна того, чтобы её приручили. Или, по крайней мере, перестали игнорировать». Вокс услышал это, когда был в своей комнате. Он ударил кулаком по стене, оставив вмятину. «Вещица?! Приручили?!» Но ярость была истеричной, почти радостной. Он ответил. Он наконец-то ответил лично, на намёк. Аластор видел его атаку, принял её и… продолжил игру. Это было признание. Самое порочное, извращённое признание, какое только можно было представить. Одержимость Вокса росла. Он приказал своим техникам просеять все архивы, все случайные записи, где мог фигурировать Аластор. Он искал ключ, слабину, хоть что-то, что давало бы ему преимущество в этом странном, интимном поединке. И он нашёл нечто странное. На старой, плохо оцифрованной записи с одного из банкетов Повелителей, Аластор, вежливо беседуя с Рози, вдруг на секунду отвел взгляд в сторону. Камера поймала его профиль. И Вокс заметил — нет, ему показалось — что тень Аластора на стене, отдельно от него, на мгновение приняла форму не оленя, а чего-то угловатого, с антеннами… Почти как его собственный старый силуэт. Это было ничего. Пыль, игра света. Но Вокс пересматривал этот двухсекундный фрагмент снова и снова, увеличивая, замедляя. Его процессоры перегревались. Он думал обо мне. Ещё тогда? Или его тень… шутит? Тем временем Аластор решил сделать ход конём. Он использовал свои тени, чтобы «посетить» одну из ключевых ретрансляционных вышек «Вокстек» на окраине Кольца Гордыни. Он ничего не сломал. Он лишь оставил «визитную карточку»: на самом главном сервере, в пыли, тень вывела изящным, готическим шрифтом слова: «Слышал тебя. Громко». Когда техники обнаружили это, Вокс был в ярости. Но вновь — это была ярость, смешанная с восхищением. Аластор не взорвал вышку. Он написал ему письмо. Нарушил его пространство, чтобы… что? Напомнить о себе? Продемонстрировать власть? Это было как пощечина и поглаживание одновременно. Вокс не мог больше терпеть эту переписку через эфир и взломы. Ему нужен был прямой контакт. Он решил рискнуть. В самый разгар ночной музыкальной программы Аластора, он врезался в эфир с такой мощью, что лампы в студии Радио-Демона на мгновение погасли. «Хватит играть в кошки-мышки, Аластор!» — прогремел его голос, лишённый всякой бархатистости, чистый, сигнал, полный статики и напряжения. «Ты думаешь, это остроумно? Ты думаешь, это делает тебя интересным?» В студии воцарилась тишина. Потом Аластор засмеялся. Тихо, искренне, почти нежно. «О, дорогой Вокс. Я думаю, это делает интересным тебя. До этого нашего… общения, ты был просто шумом на заднем плане. Теперь же, — он сделал драматическую паузу, — теперь ты мой самый преданный слушатель. Мой личный критик. Моя муза, если позволишь такую вольность». Вокс почувствовал, как по его экрану пробегают голубые волны — аналог румянца. «Муза? Ты сошёл с ума». «Возможно. Но безумие — это так скучно без зрителя. А ты… ты не сводишь с меня глаз. Вернее, экранов. Это льстит. И наводит на мысль…» Голос Аластора стал шепотом, проникающим сквозь помехи. «Что ты хочешь не просто победить. Ты хочешь быть… замеченным. Признанным. Мной. Это даже мило». «ЗАТКНИСЬ!» — взревел Вокс, и по всему городу погасли тысячи экранов от перегрузки. Но связь с Аластором, странным образом, держалась. Будто Аластор специально поддерживал этот частный канал. «Видишь? — продолжил Аластор, и в его голосе зазвучала опасная сладость. — Только со мной ты позволяешь себе такие эмоции. Такую… живость. С другими ты — гладкий, отполированный продукт. Со мной ты — настоящий. Разве это не драгоценно? Разве это не стоит того, чтобы это… сохранить?» Слово «сохранить» повисло в эфире, обрастая зловещими коннотациями. Сохранить как трофей? Как диковинку? Или… как что-то иное? Вокс отключился. Он сидел в темноте своего пентхауса, подсвеченный лишь светом аквариума с Шоквейвом. Его экран показывал хаотичные, абстрактные узоры. Он был в смятении. Гнев выгорел, оставив после себя странную, пустую тяжесть и щемящее, ненормальное волнение. Аластор заглянул ему в «душу», если таковая у него была, и увидел там то, чего Вокс и сам толком не осознавал: патологическую нужду в его внимании. Аластор же, оставшись один в студии, позволил улыбке стать чуть менее статичной, более задумчивой. Он провёл пальцем по микрофону. «Какой чувствительный аппарат… — прошептал он. — И какой громкий. Почти кричит: «Заметь меня». Что ж… кто я такой, чтобы отказывать в столь настойчивой просьбе?» Игра перестала быть игрой за аудиторию. Она стала игрой на двоих. И призом была уже не публичная капитуляция, а нечто гораздо более интимное и опасное. На следующий день оба демона вели свои обычные передачи, но между строк для посвящённого (для друг друга) сквозила новая нота. Аластор вставлял в джазовые композиции короткие, искажённые семплы телевизионных заставок. Вокс в своих новостях использовал фразы, которые ранее говорил Аластор, но переиначивая их: «Непередаваемый вкус победы», «Переварить конкурентов». Это был их тайный язык, их флирт на виду у всего Ада, который ничего не понимал. Чарли начала замечать перемены. «Аластор, ты… в порядке? Твои передачи в последнее время стали такими… личными». «Личными, моя дорогая? — Аластор поправил бабочку. — Я всего лишь адаптируюсь к современным тенденциям. Делаю контент более… интерактивным. У меня появился особенно настойчивый поклонник. Нужно же его как-то поощрять, чтобы не потерял интерес». Вокс же отдалился от Валентино и Вельвет. Когда Валентино, шипя, потребовал наконец «раздавить этого радио-урода», Вокс отрезал: «Не твоё дело. У меня есть план». Но плана не было. Было только навязчивое желание продолжить этот диалог, дойти в нём до какой-то точки, о которой он боялся думать.

***

Однажды глубокой ночью, когда кольцо погрузилось в сон, Аластор вышел в эфир без объявления. Он не ставил музыку. Он просто говорил. Тихим, доверительным голосом, будто в камерной беседе с одним слушателем. «Знаешь, самая большая иллюзия власти — это думать, что ты контролируешь всё. Иногда… контроль — это позволить кому-то думать, что он тебя контролирует. Позволить ему подойти так близко, что он почувствует тепло твоего дыхания на своей шее. И только тогда, в этой интимной близости, можно по-настоящему… укусить». Он замолчал, дав словам повиснуть в ночном эфире. И ждал. Через пять минут его частота дрогнула. Слабый, чистый, без статики сигнал. Голос Вокса, тихий и лишённый всякого пафоса: «…И что тогда?» Аластор улыбнулся в темноте. Он клюнул. «А тогда… зависит от вкуса. Одних проглатывают быстро. Других… смакуют. Долго. Внимательно. Запоминая каждый оттенок их паники, каждую искру их сопротивления. Это высшая форма внимания, не находишь? Превратить врага в часть себя. Не уничтожить, а… присвоить». В кабинете Вокса стояла гробовая тишина. Он смотрел на стену, но не видел её. Он слышал этот бархатный, чудовищный голос, рисующий картины, от которых по его проводам пробегал разряд. «Присвоить…» «Ты говоришь об убийстве», — наконец выдавил он. «О, нет, дорогой Вокс. Убийство — это так скучно, так окончательно. Я говорю о слиянии. О том, чтобы твоя настойчивость, твой шум, твоя… яркость, — он произнёс это слово с лёгким презрением, но и с оттенком чего-то ещё, — стали частью моей симфонии. Чтобы моя тишина поглотила твой гул, и в ней он зазвучал бы… по-новому». Это было безумие. Это было отвратительно. Это было самое восхитительное, что кто-либо когда-либо говорил Воксу. «Ты… хочешь меня съесть», — прошептал Вокс, и это не был вопрос. Это было констатирование факта, от которого холодели все его схемы и одновременно в них вспыхивал аварийный перегрев. «Я хочу понять тебя, — поправил Аластор, и его голос прозвучал почти нежно. — До самого основания. До последнего бита информации, до финальной вспышки на экране. Разве это не высшая форма любопытства? Разве это не то, чего ты жаждешь? Чтобы кто-то наконец уделил тебе все своё внимание?» Вокс не ответил. Он разорвал связь. Он просидел до утра, глядя на свои дрожащие когти. Он боялся. Но больше всего на свете он боялся, что Аластор перестанет разговаривать с ним по радио.

***

Следующие несколько дней прошли в напряжённом молчании. Аластор вёл передачи как ни в чём не бывало, но его шутки стали более изощрёнными, а намёки — почти прозрачными для одного слушателя. Он рассказывал истории о коллекционерах, одержимых уникальными экземплярами, о гурманах, годами выискивающих идеальный ингредиент. Вокс же стал раздражительным и невнимательным. Он сорвал важные переговоры, отругав партнёра за «недостаточную яркость». Он ловил себя на том, что смотрит на статические помехи радио, что приобрел, ожидая увидеть в них знакомый силуэт. Он понимал, что теряет контроль. Над ситуацией. Над собой. И единственный, кто мог вернуть ему этот контроль или забрать окончательно, был Аластор. Эта мысль сводила с ума. Он не выдержал. Поздно ночью он отправил сигнал. Не в эфир, а на частную, защищённую волну, которую, как он подозревал, Аластор мог мониторить. Просто координаты. Координаты нейтральной территории: заброшенной студии на границе их «владений», которая когда-то принадлежала обоим, но была забыта. Полчаса спустя он получил ответ. Одно слово, переданное тем же шифром: «Ожидаемо». Заброшенная студия была погружена во мрак, нарушаемый лишь мерцающими огоньками вышедшей из строя аппаратуры и тусклым светом из огромного грязного окна, за которым пылал неон города. Вокс пришёл первым. Он стоял посередине комнаты, ощущая, как пыль оседает на его полированный корпус. Он не ждал долго. Тени в углу сгустились, вытянулись, и из них материализовался Аластор. Не в своей гигантской демонической форме, а в обычном обличьи. Он выглядел… обыденно. И от этого было ещё страшнее. «Ну вот, — произнёс Аластор, оглядываясь. — Романтичная обстановка. Напоминает наши ранние дни, не правда ли? Когда ты ещё был милым экспериментом, а не надутым медиа-тираном». «Заткнись, — бросил Вокс, но без прежней силы. — Почему ты это делаешь?» «Почему? — Аластор сделал несколько шагов вперёд, его туфли мягко шуршали по пыльному полу. — Мне скучно, Вокс. Ты разве не знаешь? Ты — лучшее развлечение за последние десятилетия. Такой настырный, такой предсказуемо-непредсказуемый. Ты напоминаешь мне щенка, который кусает за пятки, требуя поиграть». «Я не щенок!» — голос Вокса исказился статикой. «Нет? — Аластор был уже совсем близко. Вокс видел своё отражение в его красном монокле, искажённое, маленькое. — Тогда что ты? Ты вызвал меня сюда. На приватную встречу. После всех этих… разговоров. Чего ты хочешь, Винсент?» Услышав своё старое, человеческое имя, Вокс вздрогнул, будто его ударили током. «Не называй меня так». «Почему? Это же ты. Тот, кто жаждет внимания. Тот, кого так легко завести, как дешёвую игрушку на батарейках». Аластор поднял руку, но не дотронулся. Он просто провёл по воздуху в сантиметре от экрана Вокса. «Ты горишь так ярко… Мне почти жаль, что это скоро закончится». «Что… что закончится?» — спросил Вокс, и его голос сорвался. «Наша игра, — просто сказал Аластор. — Ты же понимаешь, что ты проигрываешь. Не в эфире. Там мы квиты. Ты проигрываешь здесь». Он ткнул пальцем себе в висок, а затем медленно направил тот же палец в сторону Вокса. «Ты одержим мной. А я… я просто развлекаюсь. И скоро мне станет скучно». Это была жестокая правда, высказанная с ледяной вежливостью. Вокс почувствовал, как внутри него что-то ломается. Не схема, а нечто важнее. «Так чего ты хочешь?! — выкрикнул он, и экран его лица вспыхнул ярко-голубым светом, осветив пыльное помещение. — Чтобы я упал на колени? Чтобы признал, что ты лучше? Чтобы умолял?» Аластор наклонил голову, изучая его. «Хм. Первое предложение — вульгарно. Второе — очевидно. Третье… — Он сделал паузу. — Третье могло бы быть интересно. Но не умолять о пощаде. Умолять… чтобы я не останавливался». Вокс замер. Свет на его экране погас, оставив лишь тусклое свечение глаз. В тишине было слышно, как гудит его система охлаждения. «Ты сумасшедший», — прошептал он. «Без сомнений, — согласился Аластор. — Но я не тот, кто пришёл сюда в отчаянной попытке понять правила игры, в которую уже проиграл. Ты проиграл в тот момент, когда твоя ненависть ко мне перестала быть деловым расчетом и стала личной. А личные чувства… это такая слабость, дорогой мой. Такая восхитительная, сочная слабость». Он сделал шаг назад, растворяясь в тени. «Подумай над моим предложением. Умолять меня продолжать… или остаться в стороне, как вышедший из моды гаджет, который все забыли. Выбор за тобой». И он исчез, оставив Вокса одного в пыльной, тёмной студии с гудением в ушах и пустотой в месте, где должна быть душа.

***

Прошла неделя. Вокс вёл себя как зомби. Он выполнял рутинные обязанности, но огонь, амбиция, ярость — всё ушло. Он был пустой оболочкой. Его передачи стали безликими, эффективными, но без искры. Даже Валентино заметил: «Вокси, ты как сдохший аккумулятор. Тебе перезарядиться надо». Перезарядиться. От чего? От его присутствия. От его голоса. От этой извращённой, болезненной игры, которая стала смыслом. Аластор, со своей стороны, стал отдаляться. Его передачи были безупречны, полны яда и шарма, но в них не было тех личных, адресных намёков. Он как будто потерял интерес. И это было хуже любого оскорбления. Вокс не выдержал. Он не отправил координаты. Он не в поймал частоту. Он сделал нечто отчаянное и показное. В прайм-тайм, на главном своём канале, посреди анализа биржевых сводок, его лицо на экране исказилось, голос стал тихим, почти срывным: «…И иногда самый шумный сигнал — это просто крик в пустоту. В надежде, что пустота ответит. Потому что даже ответ-насмешка лучше, чем… тишина». Это было. Публичное, замаскированное под поэзию, признание. Мольба. Через час на старой, почти нерабочей AM-частоте, где обычно вещали только помехи, зазвучал джазовый стандарт. А под него, без слов, лишь в такт музыке, постукивал чей-то палец. Сначала тихо, потом настойчивее. Как будто кто-то стучал по стеклу. По экрану. Вокс слушал это в своём кабинете, обхватив голову руками-когтями. И он понял. Это был ответ. Аластор услышал. И он стучал. Он был тут, на связи. Ждал. Их следующая встреча состоялась на крыше небоскрёба «Вокстек». Вокс вышел туда и увидел Аластор, сидящего на краю парапета, свесив ноги в бездну. Кольцо горело внизу, как электронная плата. «Рискованно, — сказал Вокс, останавливаясь в паре метров. — Я мог бы столкнуть тебя». «Но не столкнёшь, — не оборачиваясь, ответил Аластор. — Потому что тогда игра закончится. А ты этого не хочешь. Ты хочешь… чего-то другого». Вокс молчал. Ветер свистел в его антеннах. «Чего?» — наконец спросил он, и голос его был беззвучным шёпотом, подхваченным и усиленным встроенным динамиком. Аластор повернул голову. Его улыбка в свете неона казалась хищной и бесконечно уставшей. «Ты хочешь, чтобы я был настоящим. Не радио-призраком, не голосом из прошлого. Ты хочешь доказательств. Что моя угроза — не метафора. Что мой голод — не шутка. Ты хочешь… оказаться по-настоящему в опасности. Чтобы почувствовать себя живым. Или, в твоём случае… значимым». Он встал и подошёл к Воксу. Вплотную. Настолько, что Вокс видел каждую трещинку на его монокле, каждый шов на его сюртуке. «Я не буду тебя есть, Вокс, — тихо сказал Аластор. — Это было бы расточительно. Ты… интереснее живьём. Как редкий, ядовитый цветок, который нельзя сорвать, но можно… выращивать. Подрезать. Направлять. Чтобы он цвёл всё ярче и ярче, только для меня». Он поднял руку и на этот раз коснулся. Кончиком указательного пальца, он провёл по нижнему краю экрана Вокса. Холодная кожа коснулась холодного стекла. «Я предлагаю сделку, — прошептал Аластор. — Не на душу. На внимание. Ты остаёшься моим главным развлечением. Моим личным проектом. А я… я никогда не оставлю тебя в тишине. Я буду всегда там. В эфире. В твоих мыслях. В твоих кошмарах. И в твоих самых тайных, постыдных фантазиях. Я буду твоей самой важной аудиторией. Единственной, которая имеет значение». Вокс смотрел на него. Его экран показывал хаотичный калейдоскоп цветов, статику, обрывки старых передач. Внутри него бушевала война: гордость, страх, ненависть… и всепоглощающая, наркотическая потребность в этом внимании, в этой близости, в этой опасности. «И что я получу взамен?» — выдавил он. «Меня, — просто сказал Аластор. — Моё неугасающее любопытство. Моё время. Моё… признание. Не публичное. Личное. Между нами. Ты будешь знать, что всё, что ты делаешь — каждый успех, каждый провал — я вижу. Я оцениваю. И мне… не скучно». Это был худший контракт в истории. Это было добровольное рабство. Это было признание поражения на всех уровнях. Но для Вокса, чья жизнь была бесконечной погоней за внешним признанием, которое никогда не насыщало, это звучало как… как облегчение. Как смысл. Он медленно, будто против собственной воли, наклонил голову. Не поклон. Скорее, подставление горла. «Договорились», — прошептал он, и статика в его голосе звучала как шипенье змеи и как вздох одновременно. Аластор улыбнулся по-настоящему. Широко, показывая все острые жёлтые зубы. Он не пожал руку. Он просто опустил руку, и его тень на стене за спиной Вокса на мгновение обняла силуэт телевизора, прежде чем вернуться к своему хозяину. «Восхитительно, — произнёс он. — Ну что ж… покажи мне, на что ты способен, мой яркий, шумный проектор. Удиви меня. Постарайся… не разочаровать». Он шагнул назад и растворился в тени, оставив Вокса одного на крыше его собственной империи. Вокс стоял, глядя на город, который был его, и который вдруг потерял всякий вкус. Потому что теперь у него была единственная аудитория, которая имела значение. И эта аудитория была голодна. А внизу, в сети, в самый неожиданный момент, на долю секунды, на всех экранах мелькнуло статическое изображение: улыбающаяся радио-морда и два узких, красных глаза. Исчезло так быстро, что многие решили, что им показалось. Но Вокс знал. Это было начало. Начало их тёмного, странного, единственного в своём роде романа. Где слова были оружием, угрозы — лаской, а единственной настоящей близкостью была опасность быть поглощённым тем, кого ненавидишь больше всех на свете. И кого, возможно, хочешь больше всех на свете.