My Mr. Right

Blessed is the season which engages the whole world in a conspiracy of love!

— Hamilton Wright Mabie

🎄🎄🎄

Дом Чон Хосока стоял на окраине города — по-зимнему притихший, увешанный гирляндами так щедро, будто сам хотел подмигивать прохожим. Сугробы вдоль дорожки были аккуратно утрамбованы, и только следы лап уже успели прочертить зигзаг от ворот к крыльцу. Вечер 6 января наливался светом от выпавшего за день снега, пахло хвоей, мандаринками и… торжественно зреющей катастрофой. Катастрофой, когда семь взрослых людей встречают Рождество с мешком неосознанных чувств, которые вот-вот полезут наружу. Хосок вышел на крыльцо, облокотился о перила и улыбнулся сам себе: компания дружила с подростковых лет. Они видели друг друга во всех вариациях — с прыщами, с ужасными чёлками, с первой работой, с первым кризисом, с первыми «я больше никогда не пью». И именно поэтому они все доверяли ему. Хоби имел почти официальную лицензию на хранение секретов. С годами его репутация стала настолько прочной, что казалась ещё одной мебелью в доме — где-то между креслом-мешком и книжным стеллажом. Он честно гордился этим. Ну ещё бы, он буквально ходил как сейф на ногах. Первыми на дорожке показались Чонгук и чёрный как ночь Бэм — хвостом рулит, языком машет, успевает ещё снег есть как попкорн. Чонгук поёжился от холода, поправил шарф и смущённо улыбнулся, когда увидел Хосока. — Ты как всегда первый, — сказал он, отворяя дверь. — Даже Бэм понял, что надо занять лучшие места заранее. — Он вообще главный стратег, — Чонгук смущённо хмыкнул, а пёс в этот момент гордо протиснулся первым в дом, как хозяин. — Он сказал, что здесь тепло и вкусно пахнет. — А Бэм никогда не врёт, — важно подтвердил Хосок, почесав пса за ухом. Пару минут они возились с верхней одеждой, питомец уже исследовал комнаты, стуча когтями по полу. Чонгук стоял в прихожей, и выглядел так, будто собирался проглотить язык. Хоби видел эту выходу уже не раз — взгляд в пол, потом внезапный короткий вдох, потом быстрый взгляд в сторону. — Ну выкладывай, — мягко подтолкнул он, прислоняясь плечом к дверному косяку. — Эм… — Гук покраснел до кончиков ушей. — А… когда Тэ приедет, не знаешь? Ага. Вот оно. Нежный скрип открывающегося шкафа с табличкой «секрет давно известен». — Позже, — с улыбкой ответил Хосок. — Но не переживай, он точно будет. Чонгук понимающе покачал головой и издал звук, который был чем-то между смешком и всхлипом. - Ну... Не только Тэ..., - начал он оправдываться. - Я всех имел ввиду... Само собой, Чон Чонгук... Верим... Память сама потянула Хосока за рукав — туда, пару лет назад, к реке и жаре. Лето было неприлично солнечным. Компания загорала на берегу, вода была прозрачной и настолько ледяной, что первый контакт с ней вызывал не крик, а нечто среднее между предсмертным хрипом и внезапным прозрением в древнеанглосаксонский мат. Компания друзей вела себя соответственно: с визгом ныряли, брызгались, а выныривая, немедленно начинали громко сожалеть о своём выборе. Чонгук и Хосок, два разумных человека (по их собственному мнению), устроились в спасительной тени раскидистой ивы, на большом клетчатом покрывале. Хосок полулежал, с наслаждением потягивая холодный лимонад и наблюдая за происходящим как за весёлым спектаклем. Чонгук же сидел, скрестив ноги, с тарелкой арбуза на коленях. Однако процесс поедания шёл странно. Он не резал и не отправлял в рот сочные куски. Нет. Он методично, с сосредоточенным видом сапёра, выковыривал из мякоти каждую чёрную косточку вилкой, а затем начинал дробить беззащитную красную мякоть на всё более мелкие, неаппетитные кубики. Периодически вилка замирала на полпути ко рту, и его взгляд, остекленевший и прицельный, уплывал за пределы их тенистого убежища. Объектом этого снайперского внимания был, разумеется, Тэхён. Тот, словно неведомая русалочка Ариэль, умудрялся даже в ледяной воде выглядеть как звезда с обложки. Он выпрыгнул из воды, отряхиваясь, и капли, сверкая на солнце, скатывались с его тёмных волос, с рельефных плеч. Он что-то кричал Юнги, задирая его, и его смех, звонкий и беззаботный, долетал даже сюда. Он поймал мяч, который кинул Чимин, и грациозно, почти балетно, отбил его обратно — и всё это с улыбкой, которая, казалось, отражала солнечные лучи. — Гук, — лениво проговорил Хосок, не отрываясь от своего стакана. — Твой арбуз уже напоминает мне образцы грунта с Марса после бомбардировки. Ты его исследуешь или всё-таки собираешься съесть? Чонгук вздрогнул так, что вилка со звоном упала на тарелку. — Что? А, да… арбуз. Он… с косточками. — Вижу. Ты уже минут десять ведёшь с ними партизанскую войну. Но, кажется, главное сражение разворачивается не на тарелке. — Хосок слегка повернул голову, следуя за линией взгляда Чонгука, которая упёрлась ровно в фигуру мокрого и сияющего Тэхёна. — Ты так пристально смотришь, будто хочешь его… я не знаю… сожрать? Или стерилизовать силой мысли? — Я что?! Нет! — Чонгук фыркнул, делая вид, что внезапно страшно заинтересовался узором на покрывале. — Я просто… наблюдаю. За всеми. Чтобы никто не утонул. Вдруг судорога, или… или водоросли за ногу зацепят. Я, типа, дежурный спасатель. — Ага, — протянул Хосок, принимая эту информацию с видом учёного, выслушивающего теорию о плоской Земле. — Понятно. И, как опытный спасатель, ты выбрал самого крепкого пловца в нашей компании для тотальной визуальной фиксации. Логично. А почему, например, не за Джином следишь? Он там на мелководье, как бегемот, греется и явно представляет большую утопическую угрозу. — Джин-хён сам по себе плавает хорошо! — с жаром возразил Чонгук, всё ещё не поднимая глаз. — А Тэхён — плохо? — парировал Хосок, поднимая бровь. — Нет! То есть да! Не очень! Он же… он слишком активно двигается! Может, переоценить силы! В этот момент Тэхён, как будто услышав своё имя, решил продемонстрировать «слабые» навыки. Он легко взобрался на плечи Чимину, который завопил под тяжестью, и с победным крихом нырнул с его «высоты» в воду. Чонгук невольно ахнул, задержав дыхание, пока Тэ не вынырнул, откидывая мокрые волосы назад и сияя во всю ширину своей улыбки. Хосок наблюдал за этой пантомимой: застывшая поза Чонгука, разинутый рот, рука, непроизвольно сжатая в кулак на колене. На лбу у младшего можно было мысленно вывести неоновыми буквами: «ВСЁ. ПОПАЛ. БЕЗ НАДЕЖДЫ». — Чонгук-а, — начал Хосок с преувеличенной серьёзностью, откладывая стакан. — Давай проведём небольшой тест на профпригодность спасателя. Вопрос первый: если Тэхён сейчас, не дай бог, пойдёт ко дну, твои действия? — Кинусь вытаскивать! — моментально выпалил Чонгук. — Вопрос второй: если ко дну, скажем, пойду я? Чонгук наконец оторвал взгляд от воды и посмотрел на Хосока с искренним недоумением. — Э… позову на помощь? — Видишь диссонанс? — Хосок щёлкнул пальцами перед его носом. — Это в профессиональной спасательской терминологии называется не «дежурство», а, скажем так… «избирательная гиперопека на почве личной заинтересованности». Или, если проще, — он наклонился чуть ближе и снизил голос до конфиденциального шёпота, — тебе Тэхён нравится. Лицо Чонгука прошло все стадии палитры: от естественного загара до свекольного оттенка, а затем и до цвета перезревшего перца чили. — ЧТО?! — его шёпот был настолько громким и визгливым, что на них обернулась пара проходивших мимо девушек. — Ты с ума сошёл?! Это же… он же… ВСЕ ЖЕ УСЛЫШАТ! — Так это правда? — спросил Хосок прямо, без улыбки теперь, но с неподдельным интересом в глазах. Чонгук замер, всё наигранное безразличие рухнуло. Он посмотрел на Тэхёна, который теперь, выйдя на берег, отжимал воду из плавок, и его спина, освещённая солнцем, казалась высеченной из мрамора. Затем он посмотрел на Хосока — на его понимающее, открытое лицо друга, который годами хранил его секреты про несданные экзамены и разбитые коленки. Он обхватил голову руками и глухо, так, будто слова выходили с болью, прошипел: — Да, чёрт возьми, да! Он нравится мне! Он сводит меня с ума уже два года! Его улыбка, его смех этот дурацкий, то, как он ко всему относится так легко… я сойду с ума! — Затем он убрал руки, и в его глазах вспыхнул животный ужас. Он схватил Хоби за рукав. — Но если ты кому-то, КОМУ-ТО, расскажешь об этом — я… я не знаю что сделаю! Потом умру от стыда! Понял? Никому. Никогда. Это могила. Хосок посмотрел на его побелевшие костяшки, сжимавшие свою ткань, затем медленно, торжественно, как посол на церемонии подписания международного договора, кивнул. — Условия приняты, — он похлопал его по плечу. — Расслабься, Гук. И перестань убивать арбуз. На твоём месте я бы волновался не о том, что кто-то узнает, а о том, что ты скоро превратишься в помидор с гипертонией. Чонгук с облегчением выдохнул, выпустив его рукав, и снова уставился в тарелку, теперь уже с видом человека, которого только что допросили с пристрастием. Теперь Чонгук стоял в прихожей, рассматривая свои тапочки с зайчиками, которые притащил для него хозяин дома. — Он скоро будет, — повторил Хосок мягче. — И да, Бэм тебя сдаст с потрохами, если решишь слишком нервничать. Бэм гавкнул — подтвердил. Дверной звонок спас Чонгука от дальнейших разговоров: за стеклом уже маячили Джин и Намджун. Они, как обычно, приехали вместе — что неудивительно, учитывая, что уже много лет живут вдвоём, снимая квартиру напополам ещё со времён первого курса университета. За это время их совместный быт стал чем‑то вроде тихого негласного договора: кто-то готовит, кто-то спасает дом от гибели, когда Намджун что-нибудь роняет. Сокджин вошёл первым — с подарочными пакетами и фирменной усталой улыбкой взрослого человека, который работает даже в законные праздники. Намджун следом — спокойный, собранный, с мягкой приветливой улыбкой и очаровательными ямочками на щеках. — С Рождеством заранее, — сказал Джин, обнимая Хосока. — У тебя тепло, как в духовке. Джун только хмыкнул, снимая пальто, следом обнимая Хоби. Они прошли в гостиную. И тут память снова включилась как сериал с автоплеем. Хосок в порыве вдохновения решил, что его кухне требуется не косметический, а стратегический ремонт. Естественно, он позвал на подмогу единственных людей, чьи руки росли если не из правильного места, то хотя бы умели держать молоток и шуруповёрт — Джина и Намджуна. К вечеру битва была выиграна. Новые полки висели ровно (благодаря крикам Джина «Левее! Нет, правее! Стой!»), ящики плавно выезжали (после того как Намджун трижды перевешивал направляющие), а воздух медленно очищался от пыли и запаха краски, уступая место ароматам свежезаваренного чая и печенья из новенькой духовки, которое Хоби, к всеобщему удивлению, не сжёг. Хосок и Намджун, покрытые тонким слоем строительной пыли, развалились в гостиной в состоянии благодатной прострации. Из кухни доносились последние штрихи — Джин расставлял по полкам посуду и банки со специями, бормоча что-то себе под нос. Хоби уже собирался произнести речь благодарности, как вдруг из кухни раздался спокойный голос Сокджина: — Джун, ты не видел ту стеклянную банку для риса? Ту, квадратную. Намджун, не открывая глаз и не меняя позы, ответил с дивана: — Верхний шкаф, слева. За макаронами. Ты её туда сам убрал, чтобы не мешалась. — А, точно, — послышалось из кухни, а через секунду — довольное: «Нашёл!» Хосок приподнял бровь. Прошло пять минут тишины, нарушаемой только звоном фарфора. Затем голос Намджуна, всё так же ленивый: — Джин. — М? — Ты соль не туда поставил. Её логичнее держать рядом с плитой, а не на той полке. — Она там логичнее с точки зрения частоты использования, — так же спокойно парировал Джин. — Хосок пониже нас будет. Ему неудобно будет каждый раз туда тянуться, — Намджун сделал глоток чая, как судья, выносящий вердикт. Последовала пауза. Затем с кухни донёсся звук передвигаемой банки. — Ладно. Тогда я переставлю кружки на полку ниже. — Спасибо, — кивнул Намджун пустому пространству, как будто его поблагодарили лично. Хосок сидел, переводя взгляд с Намджуна на дверной проём кухни и обратно. У него было ощущение, что он случайно подключился к какому-то закрытому бытовому чату, где сообщения передаются телепатически. — Вы… — начал он, но его перебил Джин, высунув голову из кухни: — Джун, а куда делась та тряпка для пыли? Зелёная? — Стиральная машина. Вместе с твоей заляпанной футболкой. Отмачивается. — И чем мне сейчас это всё вытирать? — Бумажными полотенцами. В шкафу под раковиной. Хосок не выдержал. Как только Джин скрылся из виду он поднялся с дивана и встал перед Намджуном, загораживая ему обзор кухни. — Эй. Эй! — он хлопнул в ладоши. — Можете общаться, как нормальные люди? Или у вас уже налажена беспроводная связь стандарта «старый брак»? Сколько можно уже скрывать ваши… ваши… что это вообще такое?! Намджун медленно перевёл на него взгляд, слегка прищурившись. — Скрывать что? Мы просто… делим жилплощадь. И иногда ремонтируем кухни друзьям. — Просто? — Хосок закатил глаза. — Вы только что устроили тихую дискуссию о тактическом расположении соли и кружек! Вы обсуждали это с серьёзностью, с какой обычно обсуждают ипотеку или имя ребёнка! Вы синхронно вздыхаете, когда что-то падает! — Это называется совместное проживание с разделением обязанностей, — философски заметил Намджун, но в уголках его губ дрогнула улыбка. Он выглядел… польщённым. — Мы не встречаемся, Хосок. С чего ты вообще взял? — С того, что я не слепой! — воскликнул Хоби. — Вы смотрите друг на друга, когда думаете, что никто не видит! И эти взгляды… в них столько… домашнего уюта, что аж тошнит! Намджун рассмеялся, мягко и тихо. Он откинулся на спинку дивана и посмотрел в сторону кухни, откуда доносилось теперь уже довольное напевание Джина. — Ладно, — тихо сказал Намджун, и его голос внезапно стал серьёзным. — Скажу так. Без Джина… моя жизнь, наверное, превратилась бы в очень правильную, очень упорядоченную, но чертовски скучную сводную таблицу. Он вносит в неё… хаос. Предсказуемый, конечно, хаос. Но без этого было бы слишком тихо. И, пожалуй, не так… светло. Хосок замер, понимая, что только что услышал не просто оправдание, а самое искреннее, какое только может быть, признание. Пусть и закамуфлированное под философское наблюдение. Позже, когда всё было закончено и они собрались уезжать, на улице уже лежал колючий зимний морозец. Намджун, кряхтя, натягивал куртку. — Не забудь завести машину, пока я выношу инструменты, — сказал Джин, завязывая шарф. — И шарф хорошенько замотай. Горло простудишь. — Уже замотал, мама, — усмехнулся Намджун, но поправил шарф. — И перчатки. Они в кармане. — Знаю, знаю. Намджун вышел, хлопнув дверью. Джин стоял у окна, наблюдая, как в свете фар его фигура села в машину, из-под которой повалил густой белый пар. Хосок стоял рядом, заваривая себе ещё один чай. — Вы правда, — не удержался Хосок, глядя на пар вместе с Джином, — уверены на все сто, что вы не пара? Вы только что провели самый супружеский диалог в истории, только без единого «люблю». Джин молчал, глядя в тёмное окно. Его отражение было серьёзным. Он обернулся к Хосоку, и в его взгляде не было ни шутки, ни отрицания. — Хотелось бы, — тихо, но очень чётко сказал он, — чтобы это было правдой. Очень хотелось бы. И, не добавив больше ни слова, он хлопнул Хосока по плечу, взял свой рюкзак и направился к выходу, к машине, где его уже ждал Намджун, прогревавший салон. Хосок остался стоять на пороге, с ощущением, будто ему на секунду показали самую сокровенную страницу чужого дневника, а потом мгновенно её захлопнули. — О чём задумался? — спросил Намджун, усаживаясь на диван. — О том, что у меня слишком хорошая память, — усмехнулся Хоби. — Опасное оружие. — Только не применяй, — предупредил Джин. — Мы пришли отдыхать. Как назло, в этот момент дверь снова зазвонила. На пороге появились сразу трое: Тэхён, собственной персоной — с улыбкой человека, которого трудно застать врасплох; Юнги — сияющий и подозрительно довольный; Чимин — с таким видом, будто уже познал всю прелесть данной жизни из-за поездки с «великим шутником» Юнги. Чонгук, услышав шаги, в секунду превратился в невидимку. Бэм метнулся навстречу, обнюхивая всех по очереди, как пограничник без формы. — Шеф, я прибыл, — радостно сказал Тэ и обнял Хосока. — Я готов к чудесам, гаданиям и всему, что заставит нас стонать на следующий день от стыда. Чонгук чуть не уронил кружку. Память снова взяла Хоби за руку. Час ночи, а у Хосока снова разрывается телефон. На экране — лицо Тэхёна, освещённое голубоватым светом телевизора. Он лежал в кресле, закинув ноги на пуфик, в растёртом до дыр халате, который Хосок помнил ещё с их студенческих времён. На подлокотнике красовалась открытая пачка чипсов, а на фоне бесшумно мелькали кадры какого-то старого криминального сериала. — Наконец-то! — Тэхён нацелил на камеру палец, будто пистолет. — Где ты пропадал? Я умираю от информационного голода. Ну-ка, отчитывайся. Кто из наших великовозрастных детей наконец женился? Кого бросили? Мне нужна пища для размышлений, Хосок. Мозг требует жвачки. Хосок, привалившись к подушкам, с улыбкой начал перебирать общих знакомых. Рассказ изобиловал деталями: про одноклассника, который открыл йога-студию и теперь говорит только о чакрах, про новую подругу Джина, которая чуть ли не силой заставила его пойти с ней на свидание, про смешной курьёз на работе Намджуна. Тэхён слушал, оживлённо комментируя, то и дело хрустя чипсами прямо в микрофон. — …ну и Чонгук вчера заходил, — буднично, между делом, бросил Хосок, отпивая чай. — Помогал мне полку собирать. Тот самый стеллаж в прихожей. На экране что-то едва заметно изменилось. Тэхён не дёрнулся, не замер. Но его расслабленная поза чуть скорректировалась. Он перестал жевать. Его взгляд, секунду назад блуждавший где-то над камерой, прицельно сфокусировался на Хосоке. — О, — произнёс он с лёгкостью, которой, возможно, было чуть больше необходимого. — И как наш Гукки? Всё ещё ломает всё, к чему прикасается? Надеюсь, ты не давал ему ничего хрупкого. Я помню историю с твоей напольной вазой. — Да нормально, справился, — отмахнулся Хосок. — Вырос, знаешь ли. Руки золотые. И уже не такой застенчивый… ну, почти. Всё ещё краснеет, когда внимание на него переключается. Забавно это. — Краснеет? — Тэхён поднял бровь. Он взял в руки подушку, будто нечаянно, и начал теребить её угол. — С чего бы это? На тебя что ли пялился? Хосок сделал паузу. Длинную, многозначительную. Он посмотрел прямо в камеру с выражением человека, который видит все карты на столе, но предпочитает не раскрывать свои. — Не на меня, — медленно сказал он. — А вообще, когда на него кто-то смотрит. С определённым выражением лица. Тишина в эфире повисла густая, липкая, нарушаемая только шипением помех. Тэхён перестал теребить подушку. Он смотрел куда-то мимо камеры, его лицо было непроницаемой маской, но мышцы на челюсти слегка напряглись. Он провёл рукой по волосам, снова, потом ещё раз — нервный жест, который Хосок уловил сразу. — Это… очень интересное наблюдение, детектив Хосок, — наконец выдавил он, и его голос звучал неестественно плоско. — И кто же этот загадочный «кто-то»? Может, у него появилась поклонница? Или поклонник? Наш малыш вырос? Хосок не ответил. Он просто продолжил смотреть. Смотрел с лёгкой, едва уловимой усмешкой в уголках губ, с понимающим, почти отеческим взглядом. Этот взгляд говорил: «Я знаю. Ты знаешь, что я знаю. Давай не будем играть в эти глупые игры». Тэхён выдержал этот взгляд секунд десять. Потом его маска треснула. Он просто опустил голову, и его плечи слегка содрогнулись — не от смеха, а от тихого, сдавленного вздоха облегчения и отчаяния одновременно. Когда он снова поднял глаза, в них не было какой-либо игры. Только усталая искренность. — Чёрт, — тихо выдохнул он. — Это настолько очевидно? — Очевиднее, чем твоя любовь к этому ужасному халату, — парировал Хосок, но его тон был мягким. — И сколько… как давно? — Тэхён говорил, глядя куда-то в сторону, будто разговаривая сам с собой. — Судя по всему, давно. А ты? Тэхён горько усмехнулся. — А я? Я — король самообмана. Я — чемпион по откладыванию на потом под лозунгом «а вдруг испугается». — Он нервно провёл рукой по лицу. — То есть, если резюмировать бред, который ты сейчас НЕ сказал: в меня втрескался Чон Чонгук. А я, судя по тому, что у меня сейчас сердце пытается выпрыгнуть через рёбра просто от одной мысли об этом, втрескался в ответ. Идиотизм вселенского масштаба. Мы могли бы уже… не знаю… пиццу есть вдвоём и смотреть дурацкие мультики. А вместо этого я тут жую чипсы и строю из себя хер пойми кого. — Пиццу и мультики — это сильная аргументация для признания, — не удержался Хосок. — Заткнись, — беззлобно буркнул Тэхён. Он помолчал, собираясь с мыслями. — Слушай, Хоб… Давай только никаких намёков, подколов, внезапных организаций «случайных» встреч в романтичных местах. Я… мне нужно время. Не на то, чтобы понять. Это я уже понял. А на то, чтобы… перестать бояться всё испортить. Хосок видел, как обычно насмешливый и уверенный Тэхён сейчас выглядел уязвимым и смертельно серьёзным. — Тэ… не затягивай главное. Пицца остывает, мультики ждут. Тэхён кивнул, и слабая, но настоящая улыбка тронула его губы. — Договорились. А теперь смени тему, а то я сейчас или расплачусь, или забронирую столики на ужин при свечах на десять лет вперёд. Расскажи лучше про свидание Джина. Он жив? Юнги уже успел сбросить куртку и пошёл к кухне. — Где у тебя стаканы, великий хранитель посуды? — крикнул он весело. И память снова подложила воспоминание на проигрыватель. В доме Хосока царил тот самый идеальный бардак, который возможен только среди старых друзей. Музыка била в стены достаточно громко, чтобы заглушить спор о том, чья пицца аутентичнее — та, что с ананасами от Джина, или та, что «как в Неаполе, я там был» от Намджуна. Хосок, выполнив долг хозяина (накормить, напоить, предотвратить одну попытку танца Тэ на стеклянном столе), сбежал на балкон, чтобы спасти свои уши и вдохнуть ночной прохлады. Он только прислонился к перилам, как дверь с силой распахнулась. На балкон вывалился Юнги. Его волосы были взъерошены, рубашка расстёгнута на одну пуговицу больше, чем следовало бы, а в глазах стояло то самое фатальное сочетание искренности и алкогольной безбашенности. — Хосок! — провозгласил он, как будто обнаружил давно потерянного брата. — Это ты! — Я, — осторожно согласился Хосок, отодвигаясь на безопасное расстояние от размахивающих рук. Юнги тяжело облокотился о перила рядом, чуть не промахнувшись. Он повернулся к Хоби, и его лицо стало невероятно серьёзным, почти трагическим. С перерывом на икание. — У меня есть признание. Признание, которое перевернёт твой мир. Перевернёт моральные устои. Возможно, даже геополитическую обстановку. — Юнги, умоляю, — взмолился Хосок. — Давай без глобального. И без смысла жизни. Моя голова и так еле варит. — Хуже! — Юнги ткнул себя пальцем в грудь, потом, для верности, ткнул в грудь Хосока. — Гораздо хуже! Я… я обнаружил в себе романтические чувства. Низменные. Возвышенные. Противоречивые. Хосок замер, предчувствуя неладное. — К кому? — спросил он, хотя в глубине души уже знал ответ. Юнги закрыл глаза, как оракул, собирающийся изречь истину. — К Чимину. Пак Чимину. Тому самому, что сейчас там, наверное, пытается засунуть оливку из моего бокала в ухо Чонгуку. Он открыл глаза, и в них горел огонь прозрения. — Это ужасно, Хосок! Это катастрофа! Он же… он же меня ненавидит! Ну, или делает очень убедительное вид! Он кричит на меня! Он грозится прибить меня сковородкой! Он говорит, что мои шутки — это психическая атака на его нервную систему! — И… это тебя привлекает? — нерешительно поинтересовался Хосок. — ПРИВЛЕКАЕТ? — Юнги воздел руки к небу. — Это меня сводит с ума! Ты слышал, как он выговаривает «Мин Юнги»? Это же поэма! Сначала это «Мин» — резко, отрывисто, как выстрел. А потом «Юнги» — уже сквозь зубы, с такой обречённой ненавистью, что мурашки! Это лучше любой симфонии! Хосок попытался представить эту «симфонию», но в голове возникла только картина красного от ярости Чимина, размахивающего шумовкой. — Понимаю, — сказал он, не понимая ровным счётом ничего. — И его глаза! — продолжал изливать душу Юнги, явно разошедшийся не на шутку. — Когда он злится, они становятся такими… большими и блестящими. Как у разъярённого хорька. Прекрасного хорька! А когда он смеётся над чем-то не моим… ну, ты знаешь, над чем-то действительно смешным… они становятся щелочками, и появляются эти морщинки… я хочу их… зарисовать. Или сфотографировать. Или вообще, не знаю, получить их в татуировке! — Татуировка с морщинками вокруг глаз — это новый уровень, — констатировал Хосок, чувствуя, как его собственное мировоззрение дает трещину. — А его забота! — Юнги, казалось, уже не замечал собеседника. — Она же вся замаскирована под агрессию! Я чихну — он бросит в меня пачку салфеток со словами «На, простуженный идиот, чтоб не чихал на мою еду». Я скажу, что устал — он фыркнет «Так бы сразу валил домой, а не тут людям мозг выносил». Это же… это же чистый, неразбавленный трепет! В этот момент из квартиры донёсся особенно громкий возглас Чимина: «ЮНГИ, ГДЕ ТЫ, Я ТЕБЕ СЕЙЧАС ЭТУ ГИТАРУ В ЗАДНИЦУ ЗАСУНУ!». Юнги замер, и на его лице расцвела блаженная улыбка. — Слышишь? — прошептал он с благоговением. — Он ищет меня. Он беспокоится. Хосок понял, что вселенная не просто любит комедии положений — она над ними измывается, причём в его же доме. Он наблюдал, как один из его самых ироничных и циничных друзей стоит на балконе, пьяный до состояния полной сентиментальности, и признаётся в любви к человеку, который, судя по звукам, готовится к акту насилия с использованием музыкального инструмента. — И что ты собираешься с этим делать? — спросил Хосок, уже мысленно просчитывая, сколько ему понадобится отпаивать кофе Юнги завтра, чтобы тот помнил этот разговор. Юнги наклонился к нему, и от него пахло текилой и чипсами. — Ничего, — таинственно прошептал он. — Пока ничего. Это же Чимин. Если я сделаю шаг, он сделает два — но в обратную сторону. И прихватит с собой ту самую сковородку. Нет. Нужна стратегия. Долгая. Изощрённая. С применением… ещё более тупых шуток. Чтобы отвлекать. Чтобы он даже мысли такой не допускал. — Он выпрямился, полный решимости. — Я буду самым надоедливым, самым раздражающим человеком в его жизни. Пока он не поймёт, что жить без этого раздражения уже не может. Гениально, да? Хосок просто медленно покачал головой. Гениально было только то, насколько всё это было безнадёжно… по-своему трогательно. — Просто… будь осторожен со сковородкой, — было всё, что он смог выжать из себя. — Не беспокойся, — величественно махнул рукой Юнги. — У меня толстая голова. И он, пошатываясь, но с гордым видом стратега, направился обратно в эпицентр хаоса. — Боже, да когда ты уже заткнешься, а? — послышался голос Чимина, а после глухой удар, видимо, по затылку. Хосок вёз Чимина домой после спонтанного, но затянувшегося ужина в их любимой забегаловке с раменом. В салоне пахло влажной кожей курток, раменом с кунжутом и тихим, уставшим миром, что возникает после хорошей еды и неспешных разговоров ни о чём. Ветровое стекло запотело, дворники монотонно шаркали туда-сюда, отгоняя потоки воды. Они ехали уже минут двадцать в комфортном молчании, нарушаемом только шумом двигателя и дождя. Тишину разорвала короткая, жизнерадостная вибрация телефона Чимина. Он вздрогнул, словно его ударили током, и с неохотой вытащил аппарат из кармана куртки. Его лицо, освещённое голубоватым светом экрана, сначала выразило обычную сонную апатию, затем — лёгкое любопытство, которое сменилось стремительно нарастающим недоверием, а потом и чистой, неподдельной яростью. — О, нет. О, нет-нет-нет, — зашипел он, больше походя на разъярённого кота. — Что случилось? — осторожно спросил Хосок, бросая быстрый взгляд на пассажира. — Послушай. Просто послушай это! Это же… это акт психологического террора! — Кто? Что? — Хосок начал слегка нервничать. И Чимин, срывающимся от возмущения голосом, прочитал вслух, вкладывая в каждое слово максимум сарказма: «Внимание, важное сообщение для Пак Чимина. Ты готов к получению дозы высококачественного юмора? Готовься. Вопрос: Почему программист всегда ходит осенью в свитере?» Чимин сделал драматическую паузу, глотая воздух. «Ответ: Потому что у него постоянно windows! Прилагаю гифку с танцующим кактусом для наглядности. Твой личный комик, Юнги». Закончив, он уставился на Хосока, ожидая реакции. В машине повисла тишина, нарушаемая только шумом дождя и слабым хихиканьем диджея по радио. — Ну и? — наконец выдавил Хосок. — «НУ И»? — взорвался Чимин. — Это же атака на мой интеллект! На моё душевное равновесие! Это уровень юмора пятилетнего ребёнка, который только узнал, что такое каламбур! И он присылает это! В десять вечера! В понедельник! С гифкой кактуса! Хосок изо всех сил старался сохранять нейтральное выражение лица, но уголки его губ вероломно дёргались. — Может, он просто… пытается тебя развеселить? День был тяжёлый. — РАЗВЕСЕЛИТЬ? — Чимин замахал телефоном, будто пытаясь отогнать злого духа. — Он меня не развеселит, он меня добьёт! У меня от этой тупости нейроны отмирают! Он уже прислал сегодня утром мем про «когда ты опаздываешь, а лифт застревает» — картинку с грустным хомяком! В обед — голосовое, где он две минуты икал, а потом сказал «Это тебе симфония моего пищеварения»! Я… я… Он не нашёл слов и с силой швырнул телефон на сиденье. Девайс подпрыгнул и упал экраном вверх. Яркий дисплей ещё не погас, и на нём застыла открытая переписка. Хосок, остановившись на светофоре, невольно скользнул по нему взглядом. И замер. В самом верху, над всеми этими дурацкими гифками и каламбурами, красовалось имя контакта. Не просто «Юнги». Даже не «Мин Юнги (идиот)». Нет. Там было написано: «Идиотина❤️❤️». С двумя сердечками. Ярко-красными эмодзи. Зелёный свет зажёгся, машина сзади вежливо засигналила. Хосок тронулся, но его мозг буксовал. Он медленно, очень медленно повернул голову к Чимину, который, хмурый, снова смотрел в окно, но его уши были… были густого малинового оттенка. — Чимин, — начал Хосок с невероятной осторожностью. — Объясни мне одну вещь. Как… то есть… почему в твоём телефоне… — Что? — буркнул Чимин, не оборачиваясь. — В твоём телефоне… человек, чьи шутки, цитирую, «убивают нейроны» и являются «актом психотеррора»… сохранён под именем… — Хосок сделал паузу для драматизма, — «Идиотина с двумя сердечками»? Чимин замер. Вся его ярость, всё негодование будто хлынули в дыру, открывшуюся в полу его сознания. Он посмотрел на Хосока, потом на телефон, потом снова на Хосока. На его лице промелькнула целая гамма эмоций: паника, отрицание, желание провалиться сквозь землю, а затем — стоическое принятие неминуемого позора. — Это… это не то, о чём ты подумал, — начал он слабым голосом, отводя взгляд. — Я подумал, что ты сохранил номер нашего общего друга под ласковым прозвищем «Идиотина» с двумя сердечками, — невозмутимо констатировал Хосок. — И, судя по твоей реакции на его интеллектуальное творчество, сердечки там явно не от любви к его остроумию. Объяснись, Пак Чимин. Мне необходимо полное досье. — Это… — его голос сорвался на фальцет. — Это… сарказм! Да! Чтобы каждый раз, когда он пишет, я помнил, что он идиот! — С двумя сердечками? — мягко уточнил Хосок, уже с трудом сдерживая улыбку. — Это часть сарказма? Красные, пухленькие сердечки? — Это… чтобы отвлекать! Чтобы никто, если вдруг увидит, не подумал ничего такого! — Чимин говорил всё быстрее, явно запутываясь в собственной лжи. — Понятно, — кивнул Хосок, делая вид, что верит. — А… постоянное убивание твоих нейронов, это… часть твоего плана по воспитанию терпения? — ДА! Нет! То есть… — Чимин закрыл лицо руками и издал протяжный, мучительный стон. Когда он снова заговорил, его голос, приглушённый ладонями, прозвучал сдавленно и по-детски обиженно: — Он же настоящий идиот, Хосок. Полный. Абсолютный. Но когда он не шутит… когда он, не знаю, приносит мне кофе именно такой, как я люблю, и делает вид, что это случайность… или когда он засыпает первым на киномарафоне и храпит мне на плечо… или когда он вот так, дурацкими сообщениями, проверяет, жив ли я, не грущу ли… Чимин отнял руки от лица. Он был пунцовым, но его глаза, блестящие от влаги (от ярости, конечно, только от ярости), смотрели прямо перед собой. — Ладно! Хорошо! Да, нравится! Нравится, окей?! Доволен? Эта тупая, безнадёжная, криповатая идиотина нравится мне! Хосок не смог сдержаться. Он рассмеялся — тихим, счастливым смехом, который вырвался наружу, несмотря на все усилия. Он смеялся над этой идеальной, абсурдной, совершенно неподдельной картиной. Чимин сначала смотрел на него с убийственным взглядом, но потом его собственные губы дрогнули, и он фыркнул, отворачиваясь к окну. — Эта пара, — выдохнул Хосок, вытирая слезу умиления, — будет сюрпризом с фейерверком, фонтаном и оркестром, играющим на сковородках. Я это гарантирую. — Заткнись и вези, — буркнул Чимин, уткнувшись носом в окно, но Хосок заметил, как уголки его губ, отражающиеся в стекле, дрогнули в почти неуловимой улыбке. В ту самую улыбку «щёлочки», которую так хотел зарисовать Юнги. Настоящее вернулось шумом разговоров, возни и Бэмом, который пытался удостоиться хоть капелькой внимания от каждого. Кухня и гостиная постепенно превратились в поле боя… Тэхён почти сразу объявил себя «главным по сервировке», потому что «у него врождённое чувство прекрасного» и вообще «если на столе не будет эстетики — какое это вообще Рождество». Он вытащил тарелки, салфетки с узорами, прищурился, словно гениальный дизайнер, и подозвал Чонгука: — Гукки, поможешь? Ты идеально ровно ставишь вещи. Наверное потому, что у тебя руки золотые… длинные… сильные… — он сказал это совершенно невинным тоном, но глаза у него блестели так, что даже слепой понял бы подвох. Чонгук, разумеется, понял. И, разумеется, мгновенно стал цвета спелого граната. — Я просто… ставлю тарелки, — пробормотал он, пытаясь не смотреть на Тэ, но попадая взглядом ровно в его улыбку. — Угу. Ставь, ставь, — одобрительно кивнул тот. — Только аккуратно, а то вдруг уронишь… будет так неловко… меня потом придётся утешать. — Тэхён! — Что? Я про тарелки! И Тэ так невинно хлопнул глазами, что Бэм громко фыркнул, как будто понял всё лучше всех. Чонгук продолжал расставлять посуду, но руки у него дрожали подозрительно сильно. И каждый раз, когда Тэхён наклонялся слишком близко, чтобы что‑то «подправить», у него начинало тихо кипеть сознание. — Ты точно это специально делаешь, — прошептал он вдруг, едва слышно. — Конечно, — так же тихо отозвался Тэ, даже не перестав улыбаться. — А то вдруг ты перестанешь краснеть — такой красоты мир не переживёт. Хоби, внимательно наблюдая за этим взаимодействиеем, в душе аплодидировал стоя. Хоть кто-то не тормоз в их компании и начинает действовать. Хоть и своеобразно… Где‑то рядом слышался другой пласт «семейной жизни». Намджун стоял у кухонного стола, серьёзный, как научный сотрудник, исследующий огурец. Джин рядом ловко нарезал фрукты, комментируя каждое движение. — Только не так мелко, — спокойно сказал он, наблюдая, как Джун режет. — Еда должна чувствоваться, а не исчезать у тебя на языке, как твои обещания «ничего не ронять дома». — Это была одна ваза, — с показной обидой ответил Намджун. — И полка. И… ладно, три вещи. Но я же искренне старался. — Я знаю, — мягко улыбнулся Сокджин и аккуратно поправил его руку. — Держи вот так. И не спеши. — Как ты со мной вообще живёшь… — пробормотал Намджун, завис на секунду, напрягся… а потом посмотрел на Джина. Тот продолжал резать, будто ничего не произошло, но кончики ушей всё-таки порозовели. — Терпением, — ответил он наконец. — И любовью к порядку. — То есть ко мне? — …и к порядку, — уточнил Джин. На другом краю кухни шло представление в жанре «комедия с элементами убийства». Чимин старательно мешал в миске своё фирменное блюдо, склонившись над ним с серьёзностью шеф‑повара. Рядом, как маленькое стихийное бедствие, «помогал» Юнги. — Ты уверен, что это свежие яйца? — задумчиво спросил он, опираясь на стол. — Если ты сейчас пошутишь про «прошлогодние продукты», я тебя этой миской окрещу, понял?! — прошипел Чимин, не поднимая взгляда. — Да ладно тебе, — ухмыльнулся Юнги, подсовывая ему миску ближе. — Когда шутка в новогодние праздники про прошлогодние продукты не была смешной? — Выйди из кухни. — Не могу. Я же поддержка. Моральная. — Юнги наклонился ближе. Чимин выдохнул, закрывая глаза. — Следи тогда за таймером. Только не сломай его. — Эй. Я не Джун. — Я слышал, — отозвался Намджун, стоящий в паре метров от них. — Я рассчитывал на это, — самодовольно усмехнулся Мин. Хосок в это время стоял посреди всего этого хаоса и улыбался. Дом был шумным, живым, тёплым — наполненным любовью, которую никто пока не называл вслух… но которая была в каждом движении, в каждом взгляде, в каждой мелкой перепалке. И, возможно, именно так и должно выглядеть настоящее чудо Рождества. Хосок выдохнул, откинул голову и тихо сказал сам себе: — Ну… поехали. Праздник только начинался.

🎄🎄🎄

Через пару часов дом Хосока преобразился. Кухня пахла свежими булочками и горячим глинтвейном, а на столе стояли тарелки с салатами, горячие закуски и домашние пироги, каждый из которых нёс в себе частичку души хозяина. Хосок, осмотрев готовую обстановку, удовлетворённо улыбнулся. План, над которым он работал весь вечер в голове, был почти готов к реализации. — Ну что, друзья, — проговорил он, вытирая руки о полотенце, — теперь можно садиться. Первым за стол уселся Чонгук, аккуратно разместив Бэма у своих ног. Тэхён сразу подсел к нему, положив руку на спинку стула так, будто это была их привычная позиция уже много лет. Чонгук, хотя и краснел при каждом его прикосновении (даже не к нему, а к !его стулу!), тихо улыбался, ловя взгляд Тэ. Юнги и Чимин устроились друг напротив друга, Юнги уже пытался поддразнивать Пака своими шутками: — Эй, Чимин-щи, если бы ты был пирогом, ты был бы острым, но с неожиданной сладостью в середине. — Господи, просто заткни пасть, Мин Юнги, — ответил Чимин с едва заметной улыбкой. — И перестань придумывать свои идиотские метафоры. Джин и Намджун сидели вместе, как обычно, спокойно переговариваясь тихими голосами. Джин шутил дедовскими шутками, которые Намджун терпеливо слушал, иногда тихо вздыхая и смущённо улыбаясь: — Ещё одну вспомнил! Почему скелет не пошёл на вечеринку? — начал Джин с видимой серьёзностью. — Он не нашёл ни души для веселья. — Я… — Намджун прищурился, но улыбка на лице предательски появилась. — Я бы сказал, что это грустно… но так смешно, что я готов простить. Хосок наблюдал за всеми со стороны, слегка покачивая головой. Каждый момент, каждое взаимодействие — как кусочек пазла. Сегодня его миссия была простой: подтолкнуть всех к тому, чтобы чувства, которые копились годами, наконец стали явными. Набив свои желудки до отвала, они переместились в гостиную. Пол был устлан мягкими пледами, в центре находился круг из подушек. Хосок указал на него: — А теперь, друзья, пора самой весёлой части — рождественского движа. На пол, в кружок! Когда все устроились поудобнее, хозяин дома достал пустую бутылку из-под мартини и тоже присел на своё место. Бэм, который все это время крутился возле Чонгука, перестроил свой маршрут и теперь уложил свою голову на колени Хоби. — Сначала «Семь минут в раю», — сказал Хосок, хитро улыбаясь. — Один идёт в комнату, крутится бутылочка, и на кого укажет — тот идёт с ним. Волонтёры? — О, — оживился Джин, — я! И да, шутка от меня: Почему снег — это... — Джин… — только и смог выдавить Намджун, смотря на хватающегося за живот Сокджина. Все засмеялись от заразительного смеха старшего, в то время как Хоби раскрутил бутылку, и она остановилась на Намджуне. — Серьёзно? — пробурчал Юнги. — Они же и так живут вместе. — Скучно, — подтянулся Тэхён, скрестив руки. — Я тоже хотел бы посмотреть на кого-нибудь другого. Намджун только пожал плечами, вставая: — Ладно, пошли. Когда дверь закрылась, в комнате воцарилась тишина. Сначала разговор шел о повседневных вещах: приготовлении ужина, планах на зимние каникулы. Постепенно тема перетекла в воспоминания о прошлом. — Вспомни школу. Твои уроки, мои шутки… — Джин сел на край кровати и провёл рукой по простыне. — Помнишь, как мы сидели вместе на химии и придумывали всякие отговорки, чтобы уйти раньше? — Как я мог забыть, — улыбаясь ответил Джун, проваливаясь в воспоминания. — Ты тогда умудрялся разбудить меня звонком в 7 утра, чтобы «потренировать память», а сам потом дрых в парке. — И я всегда тебя доставал своими скучными задачками… А ты пытался не смеяться. — Да… Иногда это было смешно. — А потом… — Джин замялся, будто выбирая слова, — мы как-то… начали встречаться. Намджун слегка дёрнулся, но не отвернулся. — Ага, помню. Сколько это длилось? Недели две? Три? Мы тогда были слишком молоды, слишком… несмелые, наверное. Даже не говорили никому об этом. — Да, но нам тогда было хорошо. А потом мы решили остаться друзьями, — Джин замолчал, нервно улыбаясь. — О, а ты помнишь, как я однажды перепутал твой рюкзак с другим и уронил его в фонтан? — Да! — громко засмеялся Намджун. — Я тогда чуть не умер от стыда, но ты стоял рядом и просто хихикал, пока я вытирал книгу. Разговор постепенно становился мягче, теплее. Смех смешивался с тихими паузами, когда каждый ловил воспоминания, улыбался, шутил о прошлом. И вот, когда оставалось меньше минуты, Джин тихо сказал: — Знаешь, честно говоря, я всегда думал о том, что если бы тогда мы попробовали ещё раз… — … — Я не успел сказать, что я бы… был бы не против, если бы мы… Намджун открыл рот, собираясь ответить, но тут за стеной раздался дружный крик остальных: — ВРЕМЯ ВЫШЛО! Джину пришлось помолчать, а Намджун просто посмотрел на дверь с мягкой, понимающей улыбкой. Они оба знали, что разговор не окончен. Гостиная к этому моменту уже гудела. Кто-то смеялся, кто-то обсуждал, что будет дальше, а кто-то (Хосок) мысленно нажимал на кнопки огромного пульта под названием «мои друзья и их чувства». — Так, следующий! — объявил он, потрясая бутылкой. — Кто у нас самый отчаянный? — Я, — спокойно сказал Чимин и поднялся так, будто шёл выступать на серьёзной конференции. — Если уж страдать, то по-быстрому. Дверь щёлкнула. Бутылочка закрутилась, блеснула светом от гирлянды и, как будто сама была не против устроить хаос, остановилась на… — Тэхён, — сказал Хосок, и комната дружно сделала «оооооооооо». «Комната» в лицах Джина и Намджуна… — Дорогой, я уже лечу, — беззастенчиво и с широкой улыбкой заявил Тэ, подскочил, грациозно поклонился и направился к двери. Дверь закрылась. И… Да будет цирк. Если бы сейчас в комнате появился кто-нибудь с прибором по измерению ревности, он бы запищал, перегорел и начал дымиться. У Чонгука лицо было каменным. То есть он старался сделать его каменным. Он сидел слишком прямо. Руки скрестил на груди, нога нервно постукивала по полу. И в голове у него шёл настоящий концерт мыслей: Сто процентов уже в дёсна долбятся. Как я раньше мог не заметить? Конечно, Чимин и красивее, и смешнее, и не такой стеснительный. Нравится ему, да? Ага, нравится. Конечно. Все такие счастливые. Один я тут как дурак с сжатыми кулаками сижу. Спокойствие, Чонгук. Дыши. Ты взрослый человек. Ты абсолютно не ревнуешь. Абсолютно. Они же просто друзья. Они просто друзья. Они просто друзья, Чонгук, успокойся. Юнги выглядел спокойно. Опасная тишина перед бурей. Он откинулся назад, положил руку за голову, но челюсть была сжата. Слишком сильно. В его голове же шёл отдельный показ трагедии: Конечно. Конечно, именно так. Тэхён — весёлый, красивый, общительный, а я — идиот с дурацкими шутками… «Дорогой»? Вообще прихерел что ли? «Дорогой, я уже лечу»… ага, полетишь сейчас у меня. Какая нежность, какая забота. Может, сразу кольца вынесем и свидетелей позовём? Нет, нормально вообще? Это игра. И зачем такая радость? Уселся, улыбка до ушей, как будто выиграл поездку на Мальдивы, а не в комнату на семь минут. — Всё нормально? — тихо спросил Намджун, оглядывая их. — НОРМАЛЬНО, — одновременно, одинаково едко бросили оба. Даже не посмотрев в его сторону. Джин приподнял бровь. Намджун медленно кивнул. Хосок внутри просто валялся со смеху, но снаружи сделал вид, что ничего не понимает. — Может, чай? — попытался он. — Кексы? Песенку споём? Фильм обсу… — НОРМАЛЬНО, — снова в унисон выдали Юнги и Чонгук. — Угу, — Джин шепнул Намджуну. — Кажется, я начинаю понимать. В другой комнате же всё было… удивительно спокойно. Два лучших друга, сидя на полу, смеялись, обсуждали рабочие планы, делились мелкими идеями и просто болтали. — Слушай, Чим, думаю, стоит предложить всем летом слетать на море, — Тэ с улыбкой наклонился к нему. — Отлично отдохнуть, сменить обстановку. — Я за! — Чимин оживился. — Но только если Юнги не будет придумывать свои «шутки века», умоляю. — Хаха, я и забыл, что мы их должны терпеть, — Тэ притворно закатил глаза. — Море… — мечтательно повторил он. — Представляю всех: Намджун теряет шлёпанцы, Джин орёт, что он их вчера специально под кресло спрятал, Юнги пытается выглядеть суровым, но обгорает через 10 минут, Гук строит замок из песка, как ребёнок… — А Хосок бегает, как руководитель лагеря, и всем говорит пить воду, — добавил Чим и засмеялся. Они посидели ещё немного в уютной болтовне. У Тэхёна в голове внезапно вспыхнула идея. Он хищно улыбнулся. — А давай приколимся? — Я с тобой вляпаюсь в ад, если надо, — тут же ответил Чимин. — Что задумал? — Давай вернёмся, держа друг друга за руки, и я сделаю лицо «я — герой», а ты скажешь что-нибудь... Пусть подавятся. — Я тебя люблю, — выдохнул Чим, вживаясь в роль, и уже начал смеяться. А за дверью… Юнги чуть-чуть подался вперёд, уже открывая рот, будто хочет что-то сказать. Потом резко закрыл. Чонгук наклонился вперёд, глаза прикованы к двери. Бэм, все ещё лежащий на коленях Хоби, поскуливал, потому что напряжение чувствовал даже он. — Ну время-то идёт, — спокойно напомнил Намджун. — Мы знаем, — холодно ответили два одинаково ревнивых мужика. — Расслабьтесь, оставалось 30 секунд… — начал Хоби, но… — ВРЕМЯ ВЫШЛО! — одновременно взорвались Юнги и Чонгук. Так громко, словно пытались голосом выломать дверь. Хосок согнулся пополам от смеха. А Джин с Намджуном переглянулись… и у них на лицах появилась улыбка «ааа, все понятно». Дверь открылась так медленно, будто за дверью сейчас вынесут не людей, а святые реликвии. Петли скрипнули, все головы повернулись синхронно — хором, как по команде режиссёра. И вот — появление. Тэхён и Чимин вышли… держась за руки. Да не просто так — пальцы переплетены, Тэ с видом победителя, Чимин — с загадочной полусмешливой улыбкой. Они останавливаются. Тишина звенит. — Ну что… — протянул Чимин лениво, постукивая большим пальцем по руке Тэхёна. — Тэхён, конечно… зверь. Наступила не просто тишина. В дом вошёл АПОКАЛИПСИС. Юнги побледнел. У него просто с лица ушла вся кровь, взгляд стеклянный: КАКОЙ… ЗВЕРЬ? В КАКОМ… СМЫСЛЕ? Чонгук перестал дышать. Сидит идеально прямой, как солдат на проверке, глаза широко раскрыты, брови в стратосфере. Бэм ткнулся ему в бок — проверил, жив ли вообще. Хосок закрыл лицо рукой. Не «ладошкой прикрыл глаза». Нет. Он буквально закопался лицом в ладонь и тихо издал звук человека, который видел гибель государств и понимал, что сейчас будет ещё хуже. Джин прикусил губу, пытаясь выглядеть дипломатично спокойным, но глаза горели чистым любопытством уровня «подробности на стол, срочно». Намджун… просто завис с отвисшей челюстью. Пять секунд. Абсолютной. Тихой. Катастрофической. Тишины. — ВЫ БЫ ВИДЕЛИ СВОИ ЛИЦА! — взорвались Тэ и Чимин хором и сложились пополам. Тэхён захлопал ладонью по стене, потому что дыхание уже не берёт. Чимин буквально упал ему на плечо, захлёбываясь от смеха. — Боже… БОЖЕ… — выдыхает Чимин, слёзы текут как по заказу. — Это… это было ИДЕАЛЬНО! Хосок даже присел рядом на диван, закрыв рот, чтобы не ржать в голос, но не выдержал и захохотал. Юнги отвернулся, пробормотав сквозь зубы: — Убью обоих… Чонгук просто выдохнул. Впервые за последние минуты. И в следующую секунду буквально падает на Бэма лицом, обнимая его как спасательный круг. Бэм доволен. У него наконец человек жив. И да… где-то глубоко-глубоко внутри обоих — эта безумная ревнивая буря… чуть-чуть стихла. Только капельку. Но стало легче дышать. А Хосок, вытирая слёзы от смеха, наконец поймал воздух и, глядя на эту компанию, понял одно: Да. План всё ещё жив.

🎄🎄🎄

После взрыва смеха, слёз и всеобщего облегчения, что «зверь» оказался всего лишь плодом больного воображения Тэхёна и актёрского таланта Чимина, атмосфера в гостиной немного разрядилась. Гирлянды лениво мерцали, камин тихо потрескивал, где-то на кухне жалобно брякнула ложка — и в этот момент Хосок, утирая слезу от смеха, резко хлопнул в ладоши: — Перемена! — торжественно объявил он. — Десять минут передышки. Кто пьёт — доливает. Кто не пьёт — ловит пьяных. Кто любит — делает вид, что нет. А я, между прочим, человек занятой: мне надо… э… кое-что подготовить для следующего тура веселья. Слово «подготовить» он растянул подозрительно сладко и буквально попятился к коридору, прижимая к груди коробку из-под настольной игры, которая секунду назад мирно лежала на полке, вдали от лишних глаз. План его назывался скромно: «Максимум романтики — минимум жертв». Сам Хосок, правда, в него верил наполовину… Компания тем временем расплылась по дому. Кто-то потянулся за новой порцией кимбапа, кто-то пошёл осушать кувшин с глинтвейном, а кто-то сделал вид, что идёт «совершенно случайно просто постоять в другом углу комнаты» и не наблюдать за некоторыми личностями. Чонгук, в свою очередь, продолжал валяться на ковре рядом с Бэмом и рассказывал ему серьёзным шёпотом всю свою жизнь: — Понимаешь, Бэм-щи, люди сложные. А ты — нет. У тебя чёткий план: спать, есть и воровать тапки. Бэм согласно фыркнул носом и утащил его плюшевый тапок под стол, подтверждая мысль делом. Тэхён, смотрящий все это время на Гука, немедленно включился: — Вот видишь, даже у собаки всё с отношениями проще! — и аккуратно заправил Чонгуку прядь волос за ухо, после чего сделал самый невинный вид в мире. Чонгук аж поднялся от такого жеста. Щёки у него всё ещё красные, уши тоже, взгляд напряжённый — но делает вид, что вообще-то расслабленнее человека на Земле не существует. — Аа, эмм… — пробурчал он, — давайте в уно хоть сыграем. Я… готов унизить всех, — не слишком убедительно это прозвучало, конечно… — Особенно себя, — тут же вставил Тэхён и ангельски хлопнул глазами. — Но я в деле, мой маленький перепуганный кролик. — Я НЕ КРОЛИК, — мгновенно вспыхнул Чонгук. Хотя выглядел — именно так. Большим. Мышечно накачанным. Но кроликом. Юнги, изображая сурового хранителя очага, проверял огонь в камине. При этом он бурчал: — Кто опять поставил свечи так близко к мандаринам? Хотите запах «ёлка фламбе»? Джин откликнулся: — Это называется ароматизация пространства! — Это называется пожарная тревога, — сухо резюмировал Юнги, но мандарины всё равно аккуратно поправил. Чимин с Намджуном на кухне сцепились над тостером: — Я говорю, второй режим — идеально! — Второй режим — это сырость, — спокойно возразил Намджун. — Три — и жизнь заиграет хрустом. — Четыре — и пожарная тревога получит развитие, — не мог угомониться из гостиной Юнги. Все синхронно засмеялись, даже тостер подщёлкнул с ними в унисон. Джин тем временем, как старший по бытовым вопросам, раздавал привезенные с собой пряники «строго по одному в руки» и грозил пальцем каждому, кто тянулся второй раз. Тэхён пытаясь обойти систему, маскировался под «нового человека в очереди», надев дурацкую шапку санты, найденную где-то на полу, однако, система Джина его всё равно вычислила. К сожалению Тэ. Хосок вернулся как ни в чём не бывало — но блеск в глазах выдавал: план готов. Он удовлетворённо кивнул сам себе, проверил, все ли живы и на месте, и только тогда позволил себе расслабить плечи. Даже успел подключиться к игре в уно вместе с Чонгуком, Тэ и Бэмом, которому Гук, по доброте душевной, тоже раздал карты и играл за двоих. Намджун и Джин же в это время разошлись в разные стороны, но Хосок, зоркий глаз, заметил, как их маршруты плавно изогнулись и сошлись у маленькой застеклённой веранды, пристроенной к дому. Туда, где стояли старый плетёный диванчик и виднелись заснеженные ветки сада. — Интересно, — подумал Хосок, выбрасывая карту обратного хода. — Не уж то без меня справятся?

🎄🎄🎄

Намджун стоял у стеклянной стены, глядя в ночь. Отражение гирлянд играло на его лице. Джин подошёл и прислонился к косяку. — Тихий тут угол, — произнёс он. — Да. Тоже решил насладиться видом? — отозвался Намджун, не оборачиваясь. — Я за остатками пряников пришёл, вообще. — Ага. Которые хранятся на холодной веранде? Джин усмехнулся. Тишина между ними была не неловкой, а густой, значимой — как та, что бывает в библиотеке перед признанием в любви. — Ты так и не договорил там, в комнате, — осторожно начал Джин, перестав притворяться невозмутимым. — Ты тоже. Намджун наконец повернулся к нему. В его глазах отражался мягкий свет из гостиной и что-то давно знакомое, выношенное, почти домашнее. — Сказать «я тоже думал об этом» — звучит как-то банально, — сказал он тихо. — Но это правда. Все эти годы. Просто… казалось, что так надёжнее. Не портить то, что есть. — Что у нас есть, Джун-и? — Джин сделал шаг вперёд. — Квартира на двоих? Расписание уборок? Твои носки, которые я вечно собираю по гостиной? Мои дурацкие шутки, которые ты терпишь? — Да, — ответил Намджун, и голос его дрогнул. — Всё это. И ещё то, что я знаю, как ты хмуришь брови, когда читаешь что-то. И то, что ты всегда оставляешь последнюю ложку супа мне, даже если сам голодный. И то, что без твоего храпа по ночам мне бывает слишком тихо. Это и есть «то, что есть». И это не «ненарушаемое». Это уже давно… фундамент, наверное. Он замолчал, словно испугался собственной откровенности. Джин смотрел на него, и всё его обычно спокойное, слегка уставшее выражение лица сменилось чем-то беззащитным и жадным. — Фундамент, — повторил он. — А я всё думал, что мы просто два идиота, которые лучше всех в мире играют в друзей. — Мы и есть идиоты, — Намджун хмыкнул, и уголки его губ дрогнули. — Потому что только полные идиоты могли столько лет делать вид, что не замечают… этого. Он неопределённо махнул рукой в пространство между ними. Пространство, которое сейчас казалось меньше сантиметра и больше всей пропасти их молчаливых лет. — Значит, это положительный ответ? — Джин произнёс это не как вопрос, а как предложение, от которого невозможно отказаться. — Только сразу договоримся: если снова облажаемся, я не буду притворяться, что мы «просто друзья». — Договорились, — кивнул Намджун. И тут же добавил, с внезапно вернувшейся практичностью: — Но сначала давай решим, кто будет мыть посуду по выходным. Чтобы не было конфликтов. Джин рассмеялся — тихим, счастливым смехом, который, казалось, вырвался у него из груди после многолетнего заточения. — Боже, я тебя обожаю. Да даже если ты будешь бить всю посуду, я буду заказывать одноразовую. И в этот момент все слова, все шутки, все договорённости о посуде исчезли. Их просто смело. Остался только этот сантиметр, который Намджун преодолел первым. Он не потянулся медленно и романтично. Нет. Это было резкое, стремительное движение, как будто он боялся, что Джин передумает, что всё это сон, что сейчас войдут остальные. Он просто схватил его за лицо обеими руками и притянул к себе. Их губы встретились жадно. Это был поцелуй-вздох облегчения, поцелуй-ярость на самих себя за потерянное время, поцелуй-вопрос и поцелуй-ответ одновременно. В нём была вся накопившаяся за годы тоска, привычка, нежность и страсть, которую они так тщательно хоронили под слоями дружеских подколов и бытовых ритуалов. Джин ответил немедленно, с той же силой. Его руки обвили талию Намджуна, вцепились в ткань его пуловера, прижимая ближе, как будто хотел стереть и ту последнюю, ненужную дистанцию. Они дышали друг в друга, их губы двигались в каком-то давно забытом, но до боли знакомом ритме. Намджун издал тихий, сдавленный звук — что-то между стоном и смешком, — когда Джин слегка прикусил его нижнюю губу, а потом тут же загладил это движение глубоким, сладким поцелуем. Они целовались долго. Так долго, что гирлянды за окном, казалось, успели сменить режим минимум семь раз. Так долго, что лёгкий иней на стёклах начал чуть подтаивать от жара, исходящего от них. Это был не поцелуй в залог будущего. Это был поцелуй, оплачивающий долг прошлого. Со всеми процентами. Когда они наконец разъединились, чтобы перевести дух, лбы их всё ещё соприкасались. Дыхание сбитое, губы влажные, взгляды затуманенные. — Вот, — выдохнул Джин, его голос был хриплым. — Теперь у Хосока будет настоящий секрет для его коллекции. Не какие-то там детские намёки. — Только попробуй ему рассказать, — пробормотал Намджун, но в его глазах светилась улыбка. — Он же возомнит себя главным сводником вселенной. — А он им и является, — Джин снова прикоснулся к его губам, уже мягче, коротко, как бы ставя точку. — Я ему за это позже отдельно спасибо скажу. Из гостиной донёсся раскатистый смех Тэхёна и возмущённый возглас Чонгука. Реальность мягко напомнила о себе. — Нам надо бы вернуться, — нехотя сказал Намджун, но не отпускал Джина. — Через минуту, — прошептал тот, снова целуя его — в уголок губ, в щёку, в висок. — У нас в запасе… сколько там? Восемь лет минус пару минут? Мы можем позволить себе ещё одну. И они позволили. Ещё один долгий, сладкий поцелуй, уже без той первоначальной отчаянной жадности, но с той же безоговорочной уверенностью. Они наконец-то были на одной странице. И книга, как выяснилось, только начиналась. Когда они, стараясь выглядеть непринуждённо, вернулись в гостиную, их волосы были чуть растрёпаны, а на покрасневших и припухших губах играли смущённые, но безудержно счастливые улыбки. Хосок, бросив на них один многозначительный взгляд, поймал глаза Джина и едва заметно подмигнул. Мол, «наконец-то, идиоты». Все-таки без меня справились. Даже обидно, как-то. Джин в ответ только покачал головой и сел на диван, намеренно вплотную к Намджуну. Не «рядом». А вплотную. И когда Намджун, не глядя, накрыл его руку своей ладонью, больше никто из друзей не стал комментировать «соль» или «порядок на полках». Некоторые вещи, как и самое главное, наконец встали на свои места.

🎄🎄🎄

Перерыв закончился так же естественно, как начинается вторая бутылка вина — с всеобщего негласного согласия, что пора продолжать праздник. Компания вновь собралась в гостиной на диване, вокруг журнального столика, уставленного кружками и остатками десерта. Воздух теперь был заряжен не только предвкушением праздника, но и тем, как Джин и Намджун теперь сидели, соприкасаясь плечами и бёдрами, и не делали вид, что это случайность. — Ну что, тимбилдинг продолжается? — весёлым голосом объявил Хосок, потирая руки. — Размялись, отдышались. Теперь игра посерьёзнее. — Серьёзнее «семи минут в аду»? — приподнял бровь Тэхён, развалившись на полу у ног Чонгука. Он явно наслаждался тем, как младший нервно теребил край подушки, сидя на диване прямо над ним. — Я уже весь в предвкушении. Хотя нет, есть часть меня, которая требует продолжения банкета… Он обернулся и посмотрел на Чонгука снизу вверх, с хищной ухмылкой. — А тебе, Гукки, нравится, когда банкет продолжается? Долго и… обстоятельно? Чонгук издал звук, похожий на то, как лопается воздушный шарик, и закрыл лицо руками. Уши его пылали (есть ли смысл это упоминать каждый раз, учитывая, что с самого приезда они ни разу не были естественного цвета?). — Тэхён, — спокойно, но с лёгким укором произнёс Намджун. — Ты же видишь, человек сейчас испарится от смущения. Знаете что, ребята? Может, мы все ненадолго выйдем? Прогуляемся, воздухом зимним подышим. Оставим тут… этих двоих. Ну, чтобы они… наконец разобрались во всём. Прямо тут. На ковре. Быстро и эффективно. Комната взорвалась хохотом. Юнги схватился за живот, Чимин прислонился к стене, давясь смехом. Даже Хосок не удержался. Тэхён, ни капли не смутившись, бросил Намджуну восхищённый взгляд и поднял большой палец вверх. — Ким Намджун, ты гений. Только за эту светлую идею я подарю тебе тот подарок из Дубая. Тот, что с подсветкой и… функцией вибрации. — Я передумал, — тут же сказал Намджун, но уши у него порозовели, а Джин смотрел на него с немым вопросом «какой ещё подарок?!». Тэхён же, не моргнув глазом, поднялся на локти и с достоинством посмотрел вперёд себя. — И, меня, кажется, недооценивают, — с пафосом произнёс он. — «Пару минут»? Пф. Мне на разминку, если мы говорим о качественной проработке вопроса, нужно минимум… — он сделал драматическую паузу, — четверть часа. И это только начальный этап. Я за комплексный подход. — ТЭХЁН, ЗАМОЛЧИ РАДИ БОГА! — взвыл Чонгук и швырнул в него маленькую диванную подушку. Тот поймал её, прижал к груди, изображая смертельное ранение. — Видите? Он уже агрессию проявляет. Это от избытка чувств, — вздохнул Тэ, обращаясь ко всем как к публике. — Но я справлюсь. Хосок, отдышавшись от смеха, вынес из-за угла ту самую настолку, которую под шумок унёс пару минут назад. — Ладно, хватит травмировать нашего младшего. У меня тут новая приколюха. Самодельные карточки, поэтому без осуждения. На каждой — провокационный вопрос или действие. Тянем по очереди. Отказы не принимаются. Принцип «правда или действие», только без выбора. — О, господи, — проворчал Чимин, но придвинулся ближе, не в силах скрыть любопытство. Первым под прицел, конечно, попался бедолага Чонгук. Тэхён тут же взял за него карточку и прочитал вслух с выражением: — Мой дорогой, — начал он сладким, медовым голосом, от которого у Гука задергался глаз. — Самый эротичный сон, который тебе снился за последний год. В деталях, — он поднял прищуренный взгляд прямо на Чонгука. — Мы все слушаем. Я, например, записываю на диктофон. Комната замерла. Чонгук побагровел так, что, казалось, вот-вот издаст звук кипящего чайника. — Тэ! — выдавил он. — Мы все слушаем, — Тэхён приложил ладонь к уху, делая вид, что вслушивается. — Я… это нечестно! — Всё честно, правила установил Хосок. Ну-ну, рассказывай. Чонгук, казалось, готов был провалиться сквозь землю. А Хосок, видя, что ситуация катится в откровенное безумие, решил вмешаться. — Так, так, Тэ, успокойся. Гук, раз ты отказываешься от правды, лови действие. Спой нам что-нибудь рождественское… сидя на коленях у Тэхёна. Тут уже взвыл сам Ким, а Чонгук с видом обречённого мученика, похоже, действительно начал обдумывать эту опцию. В итоге он откупился тройным шотом яблочного сидра под одобрительные крики. Чтобы охладить пыл, Хосок достал следующую карту. Джину выпала карточка «расскажи о самой неловкой попытке флирта в твоей жизни». Он, покраснев, начал рассказ про то, как в институте пытался угостить симпатичную девушку с потока… своим домашним кимчи, которое так пахло, что сработало как газовое оружие. Намджуну — изобразить соблазнительный танец у шеста, в роли которого выступил торшер (что он и сделал с убийственно серьёзным лицом, доведя всех до слёз). Но настоящая бомба досталась Юнги. Вопрос-то был относительно невинным: «Чего ты больше всего боишься в отношениях?». Но ответ он решил подать в своём стиле. Он посмотрел прямо на Чимина, который сидел напротив, скрестив ноги. — Боюсь, что меня будут постоянно перебивать, когда я несу свою великую, бесценную мудрость, — начал он. — И что мне придётся вечно объяснять, почему мои шутки — это не просто шутки, а тонкая психологическая терапия для моего партнёра, который, допустим, слишком зажат. И что этот партнёр, не называя имён, Чимин, будет всё время делать вот такое лицо, — Юнги скорчил идеальную копию возмущённого лица Пака. — И при этом будет тайком хранить мои дурацкие сообщения под ником «Идиотина с сердечками»! Комната замерла. Чимин побледнел, потом побагровел. Он встал так резко, что чуть не опрокинул низкий столик. — Ты… ты абсолютно невыносим! — выдохнул он, голос дрожал от ярости. — Твои шутки тупые! Терапия? Да ты сам нуждаешься в терапии! В терапии от своей невероятной, космической, вселенской ДУРОСТИ! Он тяжело дышал, глядя на Юнги широкими, блестящими от непролитых слёз злости глазами. Потом резко развернулся и почти побежал к лестнице. — Мне нужен воздух! — бросил он на ходу и скрылся на втором этаже. Дверь наверху захлопнулась с таким звуком, будто там упал книжный шкаф. В гостиной воцарилась тягостная тишина. Все смотрели на Юнги. Тот сидел, развалившись, но его уверенная маска дала трещину. Он смотрел на пустое место рядом и на лестницу, как щенок, которого только что отшлёпали газетой и он не понимает за что. — Ну… — сказал Тэхён. — Кажется, в этот раз ты перегрел паяльник, хён. — Что? — спросил он, разводя руками. — Я же просто… пошутил. Немного. — «Немного», — скептически протянул Намджун. Юнги посмотрел по кругу: Джин качал головой, Чонгук смотрел с немым укором, Тэхён — с сочувственной усмешкой. А Хосок… Хосок смотрел на него прямо. Его взгляд был не осуждающим, а твёрдым, почти отцовским. Он кивнул в сторону лестницы. Чётко, недвусмысленно. Дескать, хватит сидеть. Иди, действуй. Исправляй. Юнги вздохнул, потер ладонью лицо и поднялся. — Ладно. Пошёл зачищать авгиевы конюшни своего кретина. Когда его шаги затихли наверху, Хосок выдохнул. — Ну что ж. Пока у нас тут своя мелодрама, может, ещё выпьем?

🎄🎄🎄

На втором этаже было тихо и полутемно. Юнги медленно шёл по коридору, прислушиваясь. Из приоткрытой двери дальней комнаты, гостевой, доносилось тихое сопение. Он заглянул внутрь. Чимин стоял у окна, спиной к двери, смотря на падающий снег. Плечи его были напряжены. — Чим… — начал он, заходя. — Уходи, Юнги. Я серьёзно. Я сейчас могу в тебя что-нибудь бросить. Тяжёлое. — Я привык, — тот осторожно закрыл дверь. — Слушай, ладно. Тупая шутка. Признаю. — ВСЕ твои шутки тупые! — обернулся Чимин. Его глаза блестели в полумраке. Это была не просто злость. Это была обида, усталость. — Ты думаешь, это смешно? Выставлять наши… наши да хер пойми что, на всеобщее обозрение? Превращать всё в шутку? Как мне тебя заткнуть, Мин Юнги? Скажи! Как?! Юнги замер. Он смотрел на Чимина — на его гневное, прекрасное лицо, на сжатые кулаки, на дрожащие губы. И вдруг вся его бравада, весь его дурацкий фасад куда-то испарились. Остался только он, этот вопрос и человек перед ним, которого он довёл до точки кипения. — Ну… — сказал Мин тихо. Он оттолкнулся от косяка. В его глазах мелькнула искорка, но на этот раз — не шутливая, а серьёзная, тёплая. — Знаешь, я слышал, есть один метод. Довольно радикальный. Но, говорят, эффективный на сто процентов. — Какой? — выдохнул Чимин, закатывая глаза. Юнги сделал ещё шаг. Дистанция между ними сократилась до ничтожной. — Чтобы заткнуть идиота… его нужно поцеловать. Он произнёс это без своей обычной ухмылки. Почти как констатацию факта. Чимин замер, его гнев, казалось, наткнулся на неожиданную преграду. Он смотрел в глаза Юнги, ища там насмешку, но не находил. Только странную, неприкрытую напряжённость. — Это… самая дурацкая твоя идея за весь вечер, — прошептал Чимин, но не отодвинулся. — Знаю, — согласился Мин. Его голос стал низким, хрипловатым. — Но ты спросил «как». Я ответил. Он медленно, давая Чимину время оттолкнуть себя, приподнял руку и коснулся его щеки. Чимин вздрогнул, но не отпрянул. Наоборот, он, казалось, замер в ожидании, его гневная энергия сменилась жгучим любопытством. И Юнги перестал медлить. Он закрыл оставшееся расстояние и прижал свои губы к его. Это был не жаркий, отчаянный поцелуй, как у Джина с Намджуном. И не игриво-провокационный. Это было скорее… облегчение. Долгожданное молчание, наконец наступившее между ними. Поцелуй был мягким, вопрошающим сначала, но когда Чимин ответил, он стал глубже, увереннее. В нём было «наконец-то» и «прости» и «я тоже» — всё сразу, без слов. Юнги прикоснулся второй рукой к его щеке, смахивая слезу большим пальцем. Юнги провёл языком по нижней губе Чимина, и тот издал тихий, сдавленный звук, открывшись ему. Руки Юнги опустились на его талию, крепко держа, как будто боясь, что он передумает и снова начнёт кричать. Когда они отстранились, чтобы глотнуть воздух, оба тяжело дышали, Юнги улыбнулся своей обычной, наглой улыбкой. — Видишь? Работает. Тишина. — Пока что, — буркнул Чимин, но прижался лбом к его плечу. — Если после этого ты снова начнёшь про вирусы и врачей, я тебя прикончу. — Обещаю, следующую шутку приберегу на утро. Они постояли так ещё минуту, в тишине, которая наконец была комфортной. Потом, взявшись за руки, спустились вниз, готовые к новому раунду подколок от друзей. Однако то, что они увидели в гостиной, заставило их забыть о собственном смущении. В комнате было полутемно, горел только свет гирлянд. Из семи человек присутствовали только двое. Тэхён лежал на пушистом ковре перед диваном. А Чонгук… Чонгук сидел на нём верхом, лицом к лицу. Причём сидел он крепко держа запястья Тэхёна, прижатые к ковру над его головой. Тэхён не сопротивлялся. Он лежал, улыбаясь своей самой довольной и немного хищной улыбкой, и смотрел на Чонгука снизу вверх. — Э… — произнёс Юнги, застыв на пороге. Чимин стиснул его руку. Чонгук резко обернулся. Увидев их, он мгновенно выпустил руки Тэхёна, отпрянул и вскочил на ноги с таким видом, будто его поймали на месте преступления с отмычкой. Лицо его пылало в свете гирлянд, как сигнальный фонарь. Тэхён не спеша поднялся на локти, потом сел. — А, вернулись, — сказал он невозмутимо, как будто его только что не припирали к полу. — Помирились, страдальцы? Мы тут… э-э-э… выясняли, кто сильнее. Чимин прищурился. Юнги скрестил руки на груди. — А где наши трое мудрецов? В этот момент с кухни донёсся сдавленный смех Хосока и громкое «Ш-ш-ш!» от Джина. Тэхён поймал взгляд Чонгука и подмигнул ему. — Поздравляю с победой, Гук, — сухо произнёс Юнги, плюхаясь на диван рядом с Чимином. Тэхён только рассмеялся, поднимаясь и поправляя свитер. — Зато теперь мы знаем, кто тут главный в спарринге, да, Гукки? А насчёт остальных… — он посмотрел на Юнги и Чимина, на их сцепленные руки, и улыбка его стала теплее и искреннее. — Кажется, пока мы тут выясняли отношения, праздник тихо сделал своё дело и в других местах. Не находите? И, похоже, он был прав.

🎄🎄🎄

…некоторе время назад…

После того как Юнги, похожий на большую виноватую собаку, поплёлся на второй этаж за Чимином, в гостиной на секунду повисла напряжённая, но довольная тишина. План Хосока срабатывал, как швейцарские часы, но одна шестерёнка явно заедала. Хосок бросил многозначительный взгляд на Тэхёна, который как ни в чём не бывало доедал печенье, сидя у ног Чонгука. — Тэ, иди-ка поможешь на кухне, — сказал Хосок небрежным тоном. — Там один рецепт требует твоего… эстетического контроля. — О, наконец-то признали моё верховенство в вопросах прекрасного, — с пафосом поднялся Тэ, но во взгляде Хосока прочитал что-то серьёзнее. Он потянулся, кивнул Чонгуку. — Не скучай, кролик. Армия пряничных человечков ждёт моего одобрения. Как только двое скрылись за углом, Хосок упёрся руками в бока. — Ну, Тэ? — начал он без предисловий. — Я думал, ты будешь первым. Громким, решительным, с фанфарами. А ты что? Сидишь, кидаешь двусмысленные шутки. Дразнишь бедного Гука до состояния варёного рака. Где действия? Где тот самый «комплексный подход», о котором ты с таким апломбом всем рассказывал? Тэхён прислонился к столешнице, и его уверенное выражение лица на миг сползло, открывая нечто более сложное — лёгкую нервозность. — А что, если он отпрыгнет? — тихо, неожиданно искренне спросил он. — Я же вижу, он весь сжимается. Я могу шутить, могу подкатывать — это безопасно. Это игра. А если я всерьёз… он может испугаться. Или сбежать. И тогда всё — конец. Я не готов к «концу», Хоби-хён. Хосок вздохнул, и его взгляд смягчился. — Понимаю. Но смотри: Джун с Джином уже разобрались. Юнги и Чим, похоже, сейчас либо помирятся, либо убьют друг друга. А вы всё ещё в стадии «армрестлинг взглядами». Он не сбежит, Тэ. Он в тебя втрескался по уши ещё тогда, на речке. Просто дай ему понять, что ты тоже. Не намёками. А чем-то… конкретным. Тэхён задумался, глядя в сторону гостиной. Потом на его лице появилась знакомая хитрая улыбка. — Конкретным… Хм. Ладно. Ты прав. Но мне нужен… антураж. И отсутствие публики. — Дай угадаю: нам срочно нужно всем куда-нибудь исчезнуть? — хмыкнул Хосок. — Ты гений, — подтвердил Тэ. — Ненадолго. Вернувшись в гостиную, Хосок подсел к Джину и Намджуну, которые тихо о чём-то перешёптывались. — Парни, нужна помощь высшего пилотажа, — начал он шёпотом, кивая в сторону Чонгука, который нервно листал телефон, и Тэ, с невинным видом разглядывавшего гирлянды. — Наш провокатор-эстет готов к решительным действиям, но ему нужны тишина и отсутствие зрителей. Выручаем? Джин и Намджун переглянулись. На их лицах расцвели одинаковые, понимающие улыбки. — Мы как раз хотели… — начал Намджун. — …проветриться, — закончил Джин. — И, кажется, увидели в саду… очень важную и редкую птицу. Которая требует немедленного изучения. Всем составом. — Совершенно верно, — кивнул Хосок. — Орнитологическая экспедиция. Срочно. На пять… ну, на десять минут. Чонгук оторвался от телефона, услышав шум. — Куда вы? — Птица, — хором и с полной серьёзностью ответили трое. — Очень важная, — добавил Хосок, уже надевая куртку. — Ты присмотри за домом. И… за Тэхёном. Он что-то притих, вдруг ему плохо? — И с этими словами они буквально высыпали на улицу, оставив в доме двух человек и спящего Бэма. Дверь закрылась. Воцарилась оглушительная тишина, нарушаемая только потрескиванием поленьев в камине. Чонгук неуверенно посмотрел на Тэхёна. Тот сидел на полу, подперев голову рукой, и смотрел на него задумчиво. — Ну вот, — сказал Тэ. — Бросили. Нас одних. С тобой и Бэмом. Страшно? — Н-нет, — ответил Чонгук, но его голос прозвучал чуть выше обычного. Тэхён поднялся и подсел к нему на диван, но не вплотную, а на почтительное, но всё равно ощутимое расстояние. — Слушай, Гукки, — начал он, и в его голосе не было ни дразнящих ноток, ни пафоса. — Мне надоело. Чонгук похолодел внутри. «Всё, — промелькнуло в голове. — Надоело дразнить. Надоел я». — Надоело что? — еле выдохнул он. — Надоело гадать, — сказал Тэ, поворачиваясь к нему. — Краснеешь ты, потому что я тебе просто как друг, и ты стесняешься моих шуток? Или потому что… я тебе нравлюсь? Чонгук открыл рот, но слов не было. Только паника в глазах и учащённое дыхание. Он потянулся за своей кружкой с остатками сидра (который, как выяснилось, был покрепче, чем он думал) и сделал большой глоток. — Я… — начал он. — Не отвечай, — вдруг сказал Тэ, и его глаза заблестели по-новому. — Давай проверим на практике. И прежде чем Чонгук успел что-то сообразить, Тэхён наклонился и коснулся его губ своими. Поцелуй был лёгким, почти невесомым, пробным. Шок заставил Чонгука замереть. Но это не был шок отвращения. Это был шок от того, что фантазия стала реальностью. Тёплая, мягкая реальность, пахнущая мятой и Тэхёном. Тэхён отстранился на сантиметр, изучая его реакцию. В глазах Чонгука читался не испуг, а ошеломлённое, пьяное от сидра и случившегося осознание. — Так… — прошептал Тэ, и в его голосе снова зазвучали знакомые, дразнящие нотки, но теперь они были обернуты в шёлк. — Какая версия подтверждается? Друг или…? Чонгук не дал ему договорить. Что-то внутри него — может, годами копившееся желание, может, жидкая храбрость из кружки — щёлкнуло. Он не просто ответил на поцелуй. Он набросился. Взял Тэхёна за лицо и притянул к себе, целуя уже не невесомо, а жадно, неумело, но с такой искренней, животной потребностью, что у Тэхёна перехватило дыхание. Тот лишь издал глухое «ммф» и позволил себя вести, наслаждаясь тем, как рушатся все его представления о застенчивом Чонгуке. — Вторая версия, — хрипло констатировал Тэ, его губы растянулись в широкой, счастливой улыбке. — Определённо, вторая. Он целовал Чонгука снова, уже увереннее, отодвигая кружку, пока тот не оказался полулёжа на диване, а Тэ навис над ним. — А ведь они говорили… несколько минут, — между поцелуями приговаривал Тэ, перемещаясь к его шее. — Смешно, правда? — Т-Тэ… — Да, кролик? — Мы… а если они вернутся? — Пусть смотрят, — беззастенчиво заявил Тэ, но всё же приподнялся. И тут Чонгук почувствовал не просто ответное желание, а что-то новое — власть. Власть над этой ситуацией, над этим всегда уверенным в себе Тэхёном, который сейчас был здесь, с ним. Сидр и поцелуи развязали не только язык, но и какую-то глубоко спрятанную решимость. Он легонько, но уверенно толкнул Тэ в грудь, заставляя того отодвинуться и сесть на пол. — Эй, — удивился Тэ, но в его голосе не было протеста, только любопытство. — Ты всё время говоришь, — тихо, но чётко сказал Чонгук, сползая с дивана и опускаясь перед ним на колени. — Дразнишь. Контролируешь. — А разве не так? — спросил Тэ, глядя на него снизу вверх, и в его взгляде промелькнуло неподдельное восхищение. — Нет, — сказал Чонгук. И в его движении не было ни неуверенности, ни колебаний. Он плавно, но решительно наклонился, снова поймав губы Тэ в поцелуй — уже не робкий, а властный, полный осознания своей силы. Тэхён ответил с готовностью, его руки легли на бёдра Чонгука, но не чтобы направлять, а просто чтобы держаться. А потом Чонгук оторвался и, глядя прямо в его глаза, мягко, но неумолимо толкнул Тэхёна на спину на мягкий ковёр перед камином. Тэ ахнул от неожиданности, но не сопротивлялся, позволив себя уложить. Его улыбка была восторженной и немного ошалевшей. — И что теперь? — прошептал Тэ, и в его голосе впервые за весь вечер слышалось неподдельное, лишённое всякой игры, ожидание. — Теперь тишина, — ответил Чонгук. Его собственные руки дрожали, но от возбуждения, а не от страха. Он видел, как Тэхён лежит под ним, полностью отдавшись моменту, и это зрелище было пьянящим. Он наклонился, чтобы снова поцеловать его, но Тэ в игривом порыве попытался приподняться, его руки потянулись к Чонгуку. И тогда Чонгук поймал его запястья — легко, но твёрдо — и прижал к полу над головой Тэхёна. Не силой, а утверждением. Жестом, который говорил: Сейчас моя очередь. Тэхён замер. Взгляд его потемнел, улыбка стала медленной, одобряющей. — Ого, — выдохнул он с искренним уважением. — Вот это сюрприз. Держишь крепко. — Заткнись, — повторил Чонгук свой успешный приём, но теперь в его тоне была не просьба, а мягкое, но не терпящее возражений указание. Он наслаждался этим чувством, видом обездвиженного (пусть и с его позволения) Тэхёна под ним. Он наклонился, чтобы снова поцеловать его, уже полностью контролируя дистанцию, ритм, глубину. — О, — ухмыльнулся Тэ. — Пошёл на повышение. Нравится быть главным? В этот момент они услышали шаги на лестнице. Чонгук замер, но не отпустил его рук. Тэ лишь лениво повернул голову на звук, сохраняя блаженную улыбку. А в это время на кухне, куда заглянули Хосок, Джин и Намджун, они как раз услышали сверху приглушённые голоса Юнги и Чимина, а затем — наступившую тишину. Хосок поднял палец вверх, прислушиваясь. — Кажется, и там разрешилось, — шепотом сказал он. — Тогда нам точно нечего там делать, — с улыбкой ответил Джин, обнимая Намджуна за плечи. — Пусть разбираются сами, — кивнул Намджун. — Мы свою работу сделали. Птицу… изучили. И они, довольные, остались на кухне, придумывая легенду про «птицу», тихо смеясь и давая своим друзьям время на то самое «комплексное», пусть и начальное, решение их давних вопросов.

🎄🎄🎄

Воздух в гостиной изменился. Он больше не был заряжен напряжённым ожиданием или взрывоопасным подтекстом. Теперь он был тёплым, густым и сладким, как правильно приготовленный глинтвейн — смесь облегчения, счастья и лёгкой, приятной усталости после долгой дороги, которая наконец привела куда нужно. Все постепенно собрались обратно в гостиной, словно железные опилки, притянутые магнитом общего уюта. Но на этот раз рассаживались они уже не хаотично, а чёткими, самоочевидными парами. Джин и Намджун устроились в большом кресле — нет, не поместились бы там вдвоем, если бы не желание быть именно вместе. Намджун сидел, слегка развалившись, а Джин устроился у него в ногах на мягком пуфе, прислонившись спиной к его коленям. Рука Джина лежала на его лодыжке, большой палец время от времени проводил по косточке. Они не говорили ни слова, просто слушали общий разговор, иногда переглядываясь, и в этих взглядах был целый язык, отточенный годами молчаливого взаимопонимания. Иногда Намджун наклонялся, чтобы поправить прядь волос, упавшую Джину на лоб, а тот прикрывал глаза, как кот на солнце. Тэхён и Чонгук заняли угол дивана. Динамика их изменилась кардинально. Если раньше Тэ был неумолимым провокатором, а Чонгук — краснеющей мишенью, то теперь между ними возникло электрическое поле взаимного, почти осязаемого доверия. Тэхён говорил что-то тихо, на ухо Чонгуку, и тот не отворачивался, а слушал, потом фыркал и отвечал, щёлкая его по лбу. Тэхён только смеялся и не убирал руку, лежащую на его плече, а пальцами его время от времени слегка касался шеи Чонгука под свитером, отчего тот вздрагивал и прижимался к нему чуть ближе. Юнги и Чимин устроились на полу у камина. Их мир, как и следовало ожидать, был шумнее. Они как раз делили тарелку с печеньем, и это напоминало не мирную трапезу, а территориальный спор. — Дай с изюмом, — сказал Юнги. — Сам возьми, у тебя руки не из жопы растут, — огрызнулся Чимин, но при этом пододвинул тарелку к нему. — Ага, а из прекрасного сада моей божественной сущности, — парировал Юнги, забирая печенье. — И это печенье теперь освящено. — Освяти им свой рот, чтобы закрыть, — буркнул Чимин, но когда Юнги, смеясь, потянулся, чтобы взять ещё одно, Чимин шлёпнул его по руке, а потом… не отпустил её. Просто держал, разглядывая его пальцы с преувеличенной серьёзностью, будто изучая линии судьбы. Юнги замолчал, улыбка стала мягче, и он переплел их пальцы. Хосок наблюдал за этой картиной, сидя в своём любимом кресле, с Бэмом, свернувшимся калачиком у его ног. В груди у него распирало тихое, всеобъемлющее чувство торжества. Не злорадного, а глубоко удовлетворённого. «Наконец-то, — думал он, почесывая Бэма за ухом. — Как будто все детали пазла, которые я годами держал в руках, сами встали на свои места. И картинка получилась… идеальной». — Значит так, — громко объявил Тэхён, прерывая общий гул. — Я как главный по эстетике и… подведению итогов, констатирую: наш рождественский вечер прошёл с перевыполнением плана по драме, комедии и, судя по всему, мелодраме. — Ты забыл про жанр «боевик», — уточнил Юнги. — Когда Чимин гонялся за мной с ложкой для салата. — Это был акт милосердия, — парировал Чимин. — Я хотел прибить тебя, пока ты не успел сказать ещё одну шутку про оливье. Все засмеялись. Смех был лёгким, общим. Даже Чонгук не спрятал лицо, а просто покачал головой, улыбаясь. В этот момент тихий, мелодичный бой часов на каминной полке возвестил о приближении полуночи. Все замолчали, прислушиваясь. Последний, двенадцатый удар прозвучал глубоко и торжественно, растворяясь в тишине дома. Рождество. Оно наступило. — С Рождеством, — тихо, но чётко сказал Намджун, и его слова повисли в воздухе, как первая снежинка. И тогда, без всякой команды, как по невидимому сигналу, пары повернулись друг к другу. Рождественский поцелуй Джина с Намджуном был как продолжение их тишины — нежный, глубокий, укоренённый. Джин приподнялся с пуфа, Намджун наклонился ему навстречу. Это был поцелуй-обещание, поцелуй-возвращение домой. Тэхён же не стал ничего говорить. Он просто взял лицо Чонгука в свои ладони, как что-то бесценно хрупкое, и посмотрел ему в глаза. И в этом взгляде не было ни дразнилки, ни вызова — только чистая, беззащитная нежность. Поцелуй, который последовал, был медленным, сладким, исследующим. Чонгук ответил ему с такой же искренностью, его руки обвились вокруг шеи Тэ, и казалось, что весь его прежний стыд растворился в этой тихой полночной магии. А Юнги, конечно, не мог просто так. Он сделал серьёзное лицо. — По традиции, под рождество надо целоваться. Это, типа, закон. — Ты только что это придумал? — спросил Чимин, сузив глаза. — Иди сюда, пока я не придумал что-нибудь ещё глупее. Чимин фыркнул, схватил его за воротник свитера и поцеловал. Это был не нежный, а страстный, почти сердитый поцелуй, в котором было всё: и «ненавижу твои шутки», и «не смей больше так меня злить». Юнги ответил с таким же жаром, обняв его так крепко, что, казалось, хотел навсегда впечатать в себя. Хосок смотрел на них, и его сердце переполнялось. Бэм, почувствовав изменение в его настроении, ткнулся мордой ему в ладонь. Хосок обнял пса, прижался к его тёплой шерсти. — Видишь, Бэм? — прошептал он. — Я же говорил. Всё получилось. Комната наполнилась счастливым, смущённым смехом, когда пары отрывались друг от друга. Щёки были розовыми, глаза сияли. Было немного неловко, но невыносимо правильно. Позже, когда глинтвейн был допит, а гирлянды за окном продолжали мигать в спящем городе, Хосок вышел на крыльцо, чтобы немного остыть. За ним увязался Бэм. Ночь была безветренной и звёздной. Снег искрился под луной. Он глубоко вдохнул морозный воздух, пахнущий хвоей. — Гамильтон Райт Мэби был прав, — размышлял Хосок, глядя на падающую звезду. — Благословенна та пора, которая вовлекает весь мир в заговор любви. Только заговор этот не где-то там, в большом мире. Он здесь. В этом доме. В этих стенах, где семь взрослых идиотов наконец-то перестали бояться своих собственных сердец. Любовь не всегда громкая. Иногда она годами прячется в дружеских шутках, в заботливом замечании о шарфе, в плоских шутках, которые хранят под смешными именами в телефоне. Иногда ей нужно немного магии — вроде рождественского вечера, тупых карточек и мудрости друга, который вовремя всех выставит за дверь. А иногда ей просто нужно, чтобы часы пробили полночь, давая тихое, всеобщее разрешение на счастье. Он услышал за спиной смех — счастливый, немножко пьяный, абсолютно искренний. Обернулся. В свете гостиной он видел их всех: обнявшихся, улыбающихся, живых. — С Рождеством, мои дорогие, — мысленно сказал он им. — С Рождеством нас всех. И пусть этот заговор любви длится вечно. И, почёсывая Бэма за ухом, Хосок улыбнулся самой счастливой и немного усталой улыбкой в мире. Миссия выполнена. Чудо свершилось. Не нужно быть ангелом, чтобы его устроить. Достаточно быть просто хорошим другом, который знает, где лежат самые важные ключи.