Тыквенный пирог

Эдди просыпается от холодной пустоты рядом и от того, что мочевой пузырь буквально орёт. Для Стива не редкость вставать с постели посреди ночи. Иногда из-за кошмара. Иногда потому, что хочется воды. Иногда в туалет. Но чтобы его сторона оставалась холодной? Это необычно. Эдди натягивает пижамные штаны, моет руки и выходит из ванной. Раньше она была только Стива, как и спальня, но теперь дом стал их общим. Родители Стива окончательно уехали из Хоукинса, оставив огромный дом в трасте — похоже, это всё, что в нём вообще есть. Стив согласился платить по счетам, лишь бы они не продавали дом, и, к удивлению, родители согласились. Внизу темно. В гостиной ни души. В ванной на первом этаже тишина, ни звука воды. Будто Стива вообще нет дома. Но горит свет на заднем крыльце. И в тонком осеннем тумане, подсвеченном огнями бассейна, Стив лежит на одном из шезлонгов. Эдди с усилием сдвигает тяжёлую стеклянную дверь и выходит наружу. Холод сразу вгрызается в кожу, словно оставляя следы зубов. Футболка и флисовые штаны не спасают. Впрочем, Стив одет не лучше, на нём только старые растянутые треники. Как он вообще тут сидит? В нос бьёт резкий, землистый запах. Эдди садится на соседний шезлонг, обхватывает себя руками и смотрит на профиль Стива. Тот будто отключился, машинально поднося ко рту косяк. По плечам у него бегут мурашки, щёки алые, под носом блестит. Он точно заболеет. — Стив? — тихо зовёт Эдди. Стив вздрагивает. Их взгляды встречаются. Ореховые глаза покрасневшие, влажные, зрачки расширены из-за темноты. Под глазами тяжёлые круги, кожа бледная, не считая нездорового румянца. Он выглядит болезненно. — Что ты тут делаешь, дорогой? В доме теплее. Стив шмыгает носом, пожимает плечами и снова смотрит на бассейн. Его взгляд не скользит по воде, он будто смотрит куда-то вдаль, туда, где туман стирает горизонт. — Родители звонили... — он делает глубокую затяжку из косяка, и сигаретная бумага трещит, он вдыхает дым в легкие и слегка выдыхает его из ноздрей. — Они не приедут, —хрипит Стив, а остаток дыма вырывается из его потрескавшихся губ. — Они позвонили в полночь? Стив тяжело кивает и снова затягивается. — Эти ублюдки сейчас в Лондоне. Тусуются со своими тупыми деловыми друзьями. Мама пытается не дать отцу бегать налево. — Он медленно моргает и шумно выдыхает. — Да плевать. Я старался, готовил им еду, хотел наладить отношения и вот что получил. Ну и хер с ними. К концу этой фразы Стив улыбается, но это безрадостная, безжизненная улыбка. Снова тянется к косяку по привычке, делает затяжку и выдыхает вместе со вздохом. Эдди оглядывается вокруг Стива, смотрит на обломки сгоревшего косяка на шезлонге, на что-то похожее на почти пустую стеклянную бутылку, лежащую рядом с одной из ножек, на ещё один выкуренный косяк, от которого остался только фильтр. Он поджимает губы и хмурит брови. — Ты не хочешь пойти внутрь, дорогой? — мягко предлагает он. — Мы можем поговорить обо всем этом в постели. Там правда теплее. — Неа, — тянет Стив. — Мне и так тепло. Всё нормально. — Сколько ты уже выкурил, Стив? Тот снова пожимает плечами, будто это пустяк, небрежно, как будто всё это его не беспокоит. Что бы ни было в том телефонном звонке, оно, должно быть, сильно его задело. Особенно потому, что он вышел сюда и веселился, как в 1983 году? Да, должно быть, всё было довольно хреново. — Не знаю… Закинул денег в твой ланчбокс. Вытащил несколько сигарет из своей пачки. Бада-бинг, бада-бум, верно? Он тушит окурок о подлокотник, оставляя неглубокую вмятину, и указывает куда-то вниз. — Передай мне... э-э... напиток? — Нет, Стив, — твёрдо говорит Эдди. — Я не дам. Нам нужно вернуться в постель. Поговорим об этом звонке утром. Стив насмешливо фыркает и поднимается с кресла, едва дотягиваясь до Эдди. Его глаза стали более блестящими, чем раньше, веки тяжелыми, Эдди чувствует запах алкоголя в его дыхании, когда тот говорит. — А что тут обсуждать? Они меня не любят. Я им не нужен, и они начинают всё сначала без меня. Он падает обратно, выдыхает влажно и судорожно сглатывает. Первая слеза катится по его щеке. — Стив... — шепчет Эдди. — Нечего тут обсуждать, — бормочет он и резко вытирает лицо ладонями. Тихо, почти неслышно добавляет: — Они меня не любят. Эдди молчит несколько минут. У него на душе тяжело от тихого всхлипывания Стива, от слёз, которые тот не хочет признавать. Он смотрит на лес, на темную безбрежность неба. Выдыхает спокойно и глубоко. — Ты голоден? — наконец спрашивает он. — Немного. — Хочешь кусочек тыквенного пирога, который я испек? — Стив кивает. — Хорошо. Я принесу тебе воды, ладно? На сегодня хватит травки и алкоголя. — Но... — Нет, Стиви, малыш — он отговаривает его так мягко, как только может. — Это не поможет. Не давая Стиву снова возразить, Эдди хватает бутылку водки и уходит на кухню. Он достает из холодильника тыквенный пирог, берет вилку, бутылку воды и возвращается на улицу. По дороге он хватает толстовку Стива и носки для них обоих. Вода и пирог оказываются на коленях Стива, вилка аккуратно лежит сверху. Он сжимает толстовку и надевает её на голову Стива, продевая его руки в рукава и позволяя ей свободно свисать на живот. С носками он обращается с таким же почтением, по паре для каждого из них. Наконец, он отламывает кусок из центра пирога, оставляя ужасный след от зубцов вилки в центре того, что он испек и подносит его ко рту Стива, который осторожно пробует кусочек. Он довольно мычит, закрыв глаза. — Ты хороший пекарь, — бормочет он с полным ртом, — и лучший... лучший парень в мире. Эдди фыркает. — Ммм… забавно, я как раз собирался сказать, что ты лучший парень в мире. И мой самый любимый человек. — Правда? — Стив смотрит на него широко раскрытыми глазами, зрачки всё ещё расширенные, всё ещё блестящие, но он явно удивлен. — Правда? Эдди проводит пальцами по его волосам, убирая пряди со лба. — Да, дорогой, ты для меня больше, чем просто лучший парень. Ты — всё для меня, Стив. Он предлагает Стиву ещё один кусочек и смотрит, как тот исчезает за его губами. На лице Стива появляется небольшая довольная улыбка. Уголки его глаз слегка морщатся, сверкая. Он смотрит на пирог, между бровями появляется морщинка. — А почему ты не ешь? Это же твой пирог. — Тут два кусочка для тебя, а мне один. Я не так уж и голоден. Стив наблюдает, как Эдди наконец откусывает сам, а потом следит за каждым его движением. У него на уголке рта остается пятно от пирога. Эдди стирает его большим пальцеми и за свои усилия он получает поцелуй, над чем после смеётся. — Я тебя люблю, — говорит Эдди легко и искренне. — Люблю тебя так сильно, что это почти абсурдно. В глазах Стива снова стоят слёзы. Когда он пьян, его чувства будто перестают держаться за поводок. Так бывает всегда. Жаль, что он позволяет себе быть таким уязвимым только в таком состоянии, но это всё равно реально, все его эмоции реальны. Он говорит хрипло, влажно: — Я тоже тебя люблю. Ты знаешь об этом? Не... не забывай об этом. Что я... я люблю тебя, Эдс. Очень сильно. Очень сильно люблю тебя. Следующий вздох вырывается из него слабым рыданием. После чего у него начинается икота. Эдди снова проводит рукой по его волосам, ласково скользя вдоль головы, и бережно обхватывает щёку. Его лицо тёплое, глаза блестят, и он по-прежнему так прекрасен, так чудесен, даже когда он в таком состоянии. — Тш-ш, — шепчет Эдди. — Я знаю, малыш. Знаю. И я помню, обещаю. Потому что я буду любить тебя вечно, Стиви. Только ты и я. Ещё один тихий, хрупкий всхлип. — Поцелуй? — едва слышно спрашивает Стив. — Мы можем поцеловаться? Вместо того, чтобы ответить словами, Эдди опускает вилку в углубление, оставшееся от тыквенного пирога. Он обхватывает лицо Стива обеими руками и нежно приближает его к себе. Стив не очень координирован, его губы слишком сжаты, и всё его лицо сжимается в ладонях Эдди, но он справляется. Поцелуй получается приторно-нежным, без языка, просто губы. Когда Эдди отстраняется, Стив выглядит совершенно ошеломлённым. Как будто это их первый поцелуй, в котором Стив выглядел точно так же: влюбленным, совершенно удивленным, что его тактика сработала, и всё ещё полностью довольным результатом. — Я тебя люблю, — шепчет Эдди у самых его губ. — Что бы ни случилось, я всё равно буду любить тебя. Стив расслабляется в его ладонях, тяжелея, прижимаясь щекой к левой руке. Его лицо сдавлено, он покраснел и стал теплым. На его лице — глупая, кривая, сладкая улыбка. — Ты... ты на вкус как тыква, Эдс. — Да? — Эдди тихо смеётся. —Ты тоже. Ты мой кусочек тыквенного пирога, Стиви. Он гладит большими пальцами виски Стива, скользит к уголкам глаз. — Мой кусочек рая, прямо здесь, у меня в руках. — М-м, — довольно мычит Стив. Он подаётся вперёд, снова отрываясь от спинки шезлонга, и на этот раз он обнимает Эдди за талию и прижимается к нему. Прижимается так близко, как только может, а Эдди всё ещё держит его за лицо. На его щеках и в глазах больше нет слёз — это лучшее, на что Эдди мог надеяться. Из-за того, в каком положении он находится, щеки Стива прижались к глазам. Его губы надуты. Эдди не может удержаться и целует Стива в лоб, прямо между бровями. Голос Стива приглушённый, смазанный: — Ты делаешь меня счастливым, Эдс. Делаешь меня таким счастливым. Я люблю тебя. Не забывай, ладно? Всегда... я всегда буду любить тебя. Ещё несколько минут они будут такими сентиментальными. Медленно и нежно, находясь в пространстве друг друга, делясь кусочками пирога с одной вилки, обмениваясь одними и теми же словами, они будут держаться близко, забыв об этом глупом телефонном звонке. И в конце концов, они вернутся в постель. Под одеялом Стив устроится у Эдди на груди и уснёт, пуская слюни на ту же подушку. Утром Стив проснётся с похмельем. Но Эдди будет рядом, с стаканом воды и обезболивающими в руках. И с теми же словами: — Я тебя люблю.