Снова вместе

       Тишина в квартире Арсения была оглушающей. Та самая, что гудела натянутой струной с Аленой, теперь вернулась, сменив состав. Раньше это была тишина невысказанного, тишима отдаления. Теперь — тишина после взрыва. После того, как в полумраке запасного выхода рухнула последняя преграда. Он не помнил, как доехал домой. Как ответил на вопрос Саши «Все хорошо?». Как лег в кровать и притворился спящим. Перед глазами стояло одно: лицо Антона, искаженное болью, влажные ресницы, губы, которые помнили вкус его собственных.       Арсений встал, прошел на кухню и, не включая свет, налил в стакан виски. Пить он начал еще в машине, и теперь алкогольный туман лишь сгущался, не принося забвения. Он затянулся сигаретой, стоя у темного окна. Москва горела огнями, безразличная к его разбитому сердцу. Они решили остановиться. Были взрослыми. Благоразумными. Чертовыми трусами. Он снова почувствовал тот поцелуй. Не нежность, а ярость. Отчаяние. Как будто они пытались вырвать друг у друга душу, вернуть то, что было похоронено годами. Это было больно, стыдно и… живо. Единственное, что было по-настоящему живо за последние три года. Он опустошил стакан, чувствуя, как жжет горло. Но огонь внутри был жарче. Он ненавидел себя за эту слабость. За этот срыв на сцене. За этот поцелуй. Но больше всего он ненавидел ту правильную, выверенную жизнь, в которую вернулся. Где все было «так надо». Где не было Антона. Антон не пошел домой. Он сказал Ире, что ему нужно побыть одному, что-то придумал про встречу со старым другом. Она посмотрела на него с таким пониманием, что ему захотелось закричать. Она знала. Всегда знала. Он оказался в пустой студии, где когда-то они записывали свои первые дурацкие скетчи. Где рождались их шутки, их взгляды, их мир. Теперь здесь пахло пылью и одиночеством. В его руке снова был телефон. Он листал старые фото. 2018-й. Они на гастролях, смеются, прижавшись висками. 2019-й. Тайная поездка на озеро, Арсений загорелый и счастливый, бросает в него камень, а Антон хохочет. 2020-й. Кухня на даче, рассвет, и Арсений, спящий на диване, а он снимает его, боясь потревожить этот миг совершенного покоя. «Я не возможно скучаю, я очень болен, я почти умираю…»       Строчки его же старой песни, вырвавшиеся из горла Арсения сегодня на стадионе, эхом отдавались в его черепе. Он был не просто болен. Он был мертв. И вот этот поцелуй, этот последний судорожный вздох утопающего, на секунду вернул ему жизнь, чтобы тут же отнять ее снова, окончательно. Он достал пачку сигарет. Рука дрожала. Он закурил, глубоко затягиваясь, пытаясь заполнить дымом пустоту внутри. Алкоголь, привезенный «на всякий случай», не грел. Он лишь обжигал, подчеркивая внутренний холод. Он пил и курил, глядя в одну точку, пока комната не поплыла перед глазами. Слез не было. Было только онемение, прорвавшееся на сцене, а теперь вернувшееся с утроенной силой.       Арсений видел его. В своем пьяном тумане он видел его повсюду. Тень в дверном проеме. Отражение в темном окне. Он взял гитару, пальцы сами нашли аккорды «Седьмого лепестка». Он запел шепотом, сорвавшимся на хрип. «А где-то ты и ничего не узнаешь…» Он швырнул гитану в угол. Звон струн прозвучал как похоронный звон. Он снова налил. Ему казалось, что если он будет пить достаточно долго, то либо забудет вкус его губ, либо сдохнет. Оба варианта казались приемлемыми.       Антон писал ему сообщение. Длинное, сумбурное, полное обвинений, вопросов и признаний. Он писал его час, выплескивая всю свою боль, всю ярость, всю несбывшуюся любовь. А потом, не перечитывая, удалил. Он знал, что Арсений сделает то же самое. Их диалог был мертв, как и они сами. Он посмотрел на свое обручальное кольцо. Оно было тяжелым и чужим. Он любил Иру. Искренне, по-своему. Она была его спасением, его гаванью. Но гавань — это не океан. А его сердце всегда тянулось к буре, которую олицетворял Арсений.       На следующее утро Арсений проснулся с раскаленной головой и выжженной душой. Он посмотрел на спящего Сашу. На этого доброго, светлого человека, который заслуживал всего мира, а получил его, Арсения, — сломанного, с дырой в груди, которую ничем нельзя было заполнить. Он встал и пошел варить кофе. Руки по-прежнему дрожали. В голове стучало одно: «Мы убили лучшее, что было у нас». Антон был прав. Они не просто расстались. Они убили ту любовь, что могла бы спасти их обоих. И теперь были лишь призраками, обреченными бродить по руинам своего общего прошлого, призраками с разбитыми сердцами, которые продолжали биться — неровно, больно, безнадежно — в такт одной-единственной, украденной у судьбы, мелодии.        Офис «Импровизаторов» пахнет кофе, старой мебелью и призраками. Арсений пришел раньше, пытаясь убедить себя, что дело в рабочем запале, а не в трусливой надежде поймать момент, когда в коридоре никого нет. Он сидел в переговорке с Стасом, кивая на разметку съемочного графика, а сам всеми фибрами души ощущал пустоту за спиной. Ожидание было пыткой. И вот дверь открылась. Антон вошел с Ирой. Он был в темных очках, несмотря на пасмурный день за окном. Его рука на мгновение коснулся локтя Иры — жест, отточенный для публики, щит, который он всегда носил с собой.       — Привет, — бросил он общее приветствие в сторону стола, не глядя ни на кого конкретно. Голос его был хриплым, простуженным. Или таким его сделала ночь с сигаретами и алкоголем. Арсений почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он уткнулся взглядом в бумаги, но буквы расплывались в мутное пятно.       — Антон, как раз к обсуждению, — голос Стаса был ровным, деловым. — Съемки Громкого вопроса накладываются на дни спектакля Арса. Я вот думаю, куда их можно передвинуть. Если сместить на дня три, ты как? Никуда не планируешь на съемки?       Арсений заставил себя поднять голову. Их взгляды встретились на долю секунды — ровно настолько, чтобы ощутить взаимный разряд боли, стыда и чего-то дикого, невысказанного. Антон тут же отвел глаза, уставившись в монитор ноутбука.       —Нет, у меня нет в эти дни ничего, — пробормотал он, снимая очки и протирая переносицу.       Темные круги под глазами были красноречивее любых слов. Обсуждение покатилось дальше. Стас что-то говорил про хронометраж, про локации. Арсений кивал, вставлял какие-то дежурные фразы, чувствуя себя актером в самом плохом спектакле своей жизни. Он видел, как пальцы Антона нервно барабанили по столу. Видел, как тот намеренно не смотрит в его сторону, и от этого каждое движение, каждый вздох Антона становились для него гипертрофированно заметными. И в этот момент Арсений почувствовал на себе тяжелый, изучающий взгляд. Он метнул глазами в сторону и поймал взгляд Димы. Тот сидел чуть поодаль, откинувшись на спинку кресла, и смотрел на него с неприкрытым подозрением. Его взгляд скользнул с Арсения на Антона, задержался на его напряженной спине, и снова вернулся к Арсению. В его глазах читался немой вопрос: «Что, черт возьми, между вами происходит?» Арсений поспешно отвернулся, чувствуя, как горит лицо. В комнату, громко смеясь и толкаясь, ввалились Серёжа и еще пара ребят. Обстановка на мгновение оживилась.       — Что, пацаны, планы на покорение мира строите? — громко спросил Серёжа, хлопая Стаса по плечу. Его веселые, чуть безумные глаза обвели собравшихся, и Арсений почувствовал, как этот взгляд на нем задерживается. Серёжина ухмылка не исчезла, но стала более прищуренной, более осознанной. Он посмотрел на Антона, который делал вид, что увлеченно изучает свой телефон, потом на Арсения, сидящего с каменным лицом, и его брови поползли вверх.        — А тут что-то тихо слишком, — протянул Серёжа, и в его голосе появились нотки не веселья, а любопытства. — Как на кладбище. Вы бы хоть пошутили что ли. Или у вас уже все шутки кончились? Антон резко поднял голову.       — У меня голова болит, извини, — отрезал он, и в его голосе прозвучала такая усталая искренность, что даже Серёжа на секунду смолк. Взгляд Серёжи встретился со взглядом Димы. Между ними пронесся мгновенный, безмолвный диалог. Они оба видели. Видели эту натянутую, колючую проволоку между двумя их друзьями, которая висела в воздухе, грозя порваться в любой момент. Арсений не выдержал. Он поднялся.       — Мне надо, извините, звонок пропущенный, — бросил он и вышел из переговорки, не глядя ни на кого. Он прошел в курилку, зажигая сигарету дрожащими пальцами. И плевать, что уже достаточно давно бросил. Через несколько секунд дверь открылась, и на пороге появился Антон. Они снова стояли друг напротив друга в тесном помещении, как тогда, за кулисами. Ни слова не было сказано. Они просто стояли и курили, глядя в окно на серое небо, втягивая в себя дым, который не мог заглушить боль. А из переговорки доносились приглушенные голоса, среди которых ясно слышался низкий, настойчивый голос Димы:       — Ребята, а с ними что? С ними все в порядке? Дверь в курилку закрылась, отсекая остальной мир. Звук щелчка замка прозвучал невероятно громко. Воздух, густой от дыма и невысказанных слов, обжигал легкие. Они стояли молча, спиной друг к другу, будто случайные соседи, оказавшиеся в одном лифте. Антон затушил недокуренную сигарету о подоконник, резким, яростным движением.        — Чёрт, — прошипел он в стекло, запотевшее от его дыхания. — Чёрт, чёрт, чёрт. Арсений не шевелился. Он чувствовал каждым нервом это расстояние в два метра. Оно было живым, колючим, как проволока под током.       — Они всё видят, — наконец, обернулся Антон. Его лицо было бледным, глаза лихорадочно блестели. — Дима… Серёжа… Они не дураки.       — Ничего они не видят, — голос Арсения прозвучал глухо, будто из-под земли. — Им просто скучно. Ищут драму.       — Драму? — Антон коротко и безрадостно рассмеялся. — Арсений, мы на совещании не могли друг на друга посмотреть! Мы вели себя как два призрака, которые случайно встретились на поминках по самим себе! Он сделал шаг вперед. Арсений инстинктивно отступил, упершись спиной в стену.       — Не надо, — предупредил он тихо.       — Не надо чего? — Антон остановился в сантиметре от него. Он не прикасался к Арсению, но его близость была осязаемой, как удар.       — Не надо говорить? Не надо вспоминать? Не надо чувствовать? Что именно НЕ НАДО, Арсений?! Скажи мне! Потому что я уже не знаю, что МОЖНО! Его голос сорвался на крик, но тут же упал до шепота, полного отчаяния.        — Я схожу с ума. Я вчера… я вчера чуть не написал тебе. Написал и удалил. Сегодня смотрю на тебя и понимаю, что ничего не изменилось. Ровно ничего. Три года, Арсений! Мы прожили эти три года зря!       Арсений закрыл глаза. Он чувствовал тепло его тела, знакомый запах одеколона, смешанный с дымом и горьким запахом бессонной ночи.       — Мы приняли решение, — повторил он свою мантру, но теперь она звучала как проклятие. — У нас есть другие люди. Другие жизни.       — Это не жизнь! — Антон схватил его за запястье. Рука была горячей и влажной. — Это существование. Я существую с Ирой. Ты существуешь с Сашей. А жили мы только тогда. И вчера, на пять минут, снова ожили. И я не хочу обратно! Я не могу!       Арсений резко дернул руку, но Антон не отпускал. Его пальцы впились в кожу, почти до боли.       — Отпусти, — сквозь зубы просипел Арсений.       — Нет.       Они стояли, тяжело дыша, два мальчишки, устроившие драку в школьном туалете, только ставкой в этой драке была не честь, а вся их будущая, несостоявшаяся жизнь.       — Что мы будем делать? — наконец, выдохнул Антон, и в его голосе была детская беспомощность.       — Что мы и делаем, — Арсений наконец вырвал руку. На запястье остались красные следы от его пальцев.       — Мы терпим. Мы работаем. Мы притворяемся. Это и есть взрослая жизнь, Антон. Не сказка с хэппи-эндом. Он потянулся к ручке двери.       — Арсений. Тот обернулся. Последний раз. И увидел в глазах Антона то, от чего сжалось сердце, — не злость, не ярость, а бездонную, уничтожающую тоску.       — Я не смогу, — просто сказал Антон.       Арсений вышел, не ответив. Он прошел по коридору, мимо переговорки, откуда доносились голоса. Дверь была приоткрыта, и он мельком увидел, как Позов, откинувшись на стуле, что-то тихо говорит Серёже. И оба они смотрят на него, Арсения. Взгляды были тяжелыми, обеспокоенными, лишенными привычной легкости. Он прошел мимо, делая вид, что не замечает. Притворяясь. Как и договаривались. Вернувшись в переговорку, он сел на свое место и уставился в бумаги.       Через минуту вошел Антон. Он был бледен, как полотно, но на его лице была натянутая, неестественная улыбка. Он шуткой ответил на какую-то реплику Серёжи, сел напротив Арсения и больше не смотрел в его сторону. Они играли. Снова играли. Только теперь их сцена была не комедийной, а трагической, и зрителями были не миллионы подписчиков, а двое друзей, которые смотрели на них из-за стола с растущей, леденящей душу тревогой. Играли, зная, что финальный занавес уже не поднимется, оставив их в этом хрупком, невыносимом мире лжи, где каждое слово было уколом, а каждый взгляд — напоминанием о том, что они похоронили сами себя заживо.       Дверь в переговорку захлопнулась, оставив за спиной Арсения гулкую тишину. Он ушел, не оглядываясь. Антон остался, с натянутой, восковой улыбкой, отвечающей на что-то Серёже. Воздух в комнате сгустился до желеобразного состояния.       — Ладно, разбирайтесь без меня, — поднялся Стас, хватая планшет. — У меня монтаж. Антон, держись, выздоравливай.        Он вышел. В комнате остались четверо: Антон, упорно смотрящий в экран телефона, Ира, нервно перебирающая бумаги, и двое молчаливых наблюдателей. Дима откинулся на спинке стула, скрестив руки на груди. Его взгляд, тяжелый и неподвижный, был прикован к Антону. Серёжа Матвиенко, обычно неугомонный, сидел непривычно тихо, вертя в пальцах забытую ручку.       — Так, — тихо, почти себе под нос, произнес Дима, не отводя взгляда. — Это что вообще было? Серёжа только хмыкнул в ответ, но его обычная беспечность куда-то испарилась. Он видел. Видел, как Арсений влетел в комнату бледный, будто видел призрак. Как Антон вошел следом, с таким видом, будто его только что вытащили из ледяной воды. И эта их «случайная» одновременная отлучка в курилку… Они не смотрели друг на друга, но пространство между ними искрило, как оголенный провод.       — Ребята, я, наверное, пойду, — поднялась Ира. Ее голос прозвучал неестественно звонко. — Голова раскалывается.       Она быстро вышла, бросив на Антона короткий, полный беспокойства взгляд. Тот лишь кивнул, не глядя на нее. Дверь закрылась. В комнате воцарилась тишина, которую не решались нарушить.       — Обстановка как на похоронах, — наконец громко произнес Серёжа, ломая молчание. — Или на дне рождения у налоговой. Антон, ты точно жив? Похож на загримированного покойника. Антон поднял на него глаза. Взгляд был пустым, выжженным.       —Я устал, Серж. Отстань.       — Отстать — это мое второе имя, — парировал Серёжа, но без привычного юмора. Он перевел взгляд на Диму, ища поддержки. Тот медленно покачал головой.       —Это не усталость, — тихо сказал Дима, обращаясь больше к Серёже, чем к Антону. — Это что-то другое. И у него, — он кивком указал на дверь, за которой скрылся Арсений, — тоже.       — Может, поругались? — предположил Серёжа, понизив голос. — Из-за работы? Из-за какого-то проекта?       — Они не ругаются, — возразил Дима. Его аналитический ум уже выстраивал факты в цепь. — Они… не существуют. Смотри. Только что они сидели в одной комнате и делали вид, что друг друга не видят. Как на том сете после «Вечеринки». Помнишь? Они тогда тоже оба ушли за кулисы, а вернулись будто после битвы. Серёжа нахмурился, вспоминая.       —Ну, было дело. Но тогда все списали на эмоции, на усталость…       — А сегодня? — Дима наклонился вперед, его голос стал еще тише. — Сегодня они не смотрели друг на друга ни разу. Ни одного чертова раза! Арсений смотрел в стол, в окно, на Стаса. Антон — в телефон, в потолок, на Иру. Но не на него. Это не случайность. Это система. Они замолчали, осознавая странность этого открытия. Для их тусовки, построенной на дружбе и открытости, такое поведение было нонсенсом.       — И этот их одновременный уход, — добавил Серёжа, глаза которого расширились. — И потом… ты видел, каким Арсений вернулся? Весь белый, рука… у него на запястье красные пятна, будто его держали. Сильно. Дима мрачно кивнул.        —Видел. И Антон вернулся будто пришибленный. И эта его дурацкая улыбка… Будто он маску надел.       — Так что между ними? — снова спросил Серёжа, уже без тени сомнений.       — Что-то серьезное. Не шутка, не мелкая ссора. Дима тяжело вздохнул.       —Не знаю. Но это пахнет большой бедой. Они оба горят изнутри. И похоже, тушить этот пожар никто не собирается. Или не может.       Они сидели в полной тишине, слушая, как за стеной включается дрель и голоса монтажеров. А в их головах крутился один и тот же, не дающий покоя вопрос: что-то сломалось между двумя их друзьями. Что-то важное. И самое страшное было то, что они не могли понять, как помочь, потому что Арсений и Антон выстроили вокруг себя неприступную крепость, а все мосты позади себя сожгли.       Съемочная площадка «Громкого Вопроса» была адом. Адом, освещенным софитами и пропитанным запахом пота и страха. Начало, которое они не могли записать уже в десятый раз, предвещал скорый и острый конфликт, из-за чего гость неуютно себя чувствовал. Арсений и Антон не могли выдать ни одного слова. Не столько даже забыли короткое предложение, сколько не слышали друг друга. Они существовали в параллельных реальностях, которые катастрофически сталкивались в кадре. Арсений произносил свою реплику, глядя куда-то в пространство за камерой. Его шутка, обычно отточенная и меткая, прозвучала плоской и безжизненной. Антон должен был парировать. Но он замер, уставившись на Арсения. Не на партнера, а на человека, чье прикосновение все еще жгло его кожу. Его взгляд был не комичным, а… потерянным. Горьким.       — Стоп! — рявкнул Стас.       — Антон, ты что, слова забыл? И чего ты смотришь на Арсения, как на призрак умершей бабушки! Антон сглотнул и потупился.        —Прости. Повторим.       Повторили. Стало только хуже. Арсений, пытаясь компенсировать провал Антона. Шестой, седьмой, восьмой дубль, а они даже не сдвинулись с начала. Стас, наблюдавший за этим с монитора, молчал. Но его молчание было страшнее крика. Он сидел, сцепив руки в замок, и его челюсть была напряжена до боли.       — ВСЕ! ХВАТИТ!       Его голос, низкий и громовой, прорвал гул площадки. Все замерли. Стас поднялся и медленно, как тигр, готовящийся к прыжку, прошел к ним.       — Вы что, оба с ума посходили? — его шипение было ледяным. Он смотрел то на Арсения, то на Антона. — Это что за цирк? Вы кто сейчас? Два профессиональных импровизатора или пара расстроенных школьников после ссоры на дискотеке? Арсений покраснел, но молчал. Антон безучастно смотрел в пол.       — Я не знаю, что между вами происходит, — продолжал Стас, и каждая его фраза была как удар хлыстом. — И знать не хочу. Ваши личные проблемы оставьте за дверью этой студии. Вы сорвали съемку. Вы тратите время и деньги десятков людей. - Он подошел вплотную, обращаясь к ним обоим. — Если не можете работать — идите к психологу, напивайтесь, деритесь, перетрахайтесь, наконец! Но решите ваши проблемы! Потому что следующий провал будет для нас последним. Ясно?       Он не стал ждать ответа, развернулся и ушел, оставив их в центре площадки под тяжелыми, осуждающими взглядами всей команды. Арсений с силой распахнул дверь служебного выхода, вырываясь на свежий воздух. Он шагнул к мусорным контейнерам, достал сигарету, но руки дрожали так, что он не мог прикурить.       — Не получается? — раздался сзади голос. Арсений обернулся. В дверном проеме стоял Серёжа. Его лицо было серьезным, без обычной ухмылки.       — Отстань, Сереж, — буркнул Арсений, снова пытаясь чиркнуть зажигалкой.       — Не выйдет, — Серёжа подошел ближе и ловко выхватил у него зажигалку. Протянул огонь Арсению. Тот с угрюмым видом наклонился.       — Чего это ты опять курить начал? И что там у вас с Тохой?       — Ничего.       — Ничего? — Серёжа фыркнул. — Арс, я тебя знаю сто лет. Я видел, как ты переживал развод с Аленой. Видел, как ты вкалывал, закапываясь в работу. Но чтобы ты вот так… Извини, но вы сегодня выглядели как два зомби. Стас прав, вы все просрали. — Мы просто устали, — уперся Арсений, затягиваясь.       — Брешешь, — спокойно сказал Серёжа. — И брешешь плохо. Дима все видит. Я все вижу. Вы не просто устали. Вы сегодня словно друг друга ненавидите. Или, наоборот, слишком многое друг к другу чувствуете. Так что же? Что-то случилось после вечеринки? После «Седьмого лепестка»? Арсений вздрогнул, услышав название песни. Его рука с сигаретой дрогнула.       — Не лезь не в свое дело, — его голос прозвучал хрипло. — Это между мной и им.       — Ага, и это «между вами» уже вышло за все рамки и бьет по общему делу! — Серёжа повысил голос. — Послушай себя! «Между мной и им»! Вы как враги! Что он тебе сделал? Долги не отдает? Девку увел? Говори!       Но Арсений лишь сжал губы и молча отшвырнул сигарету. В его глазах читалась такая непробиваемая стена отчаяния и упрямства, что Серёжа на мгновение отступил.       — Ладно, — выдохнул он. — Валяйтесь в своем дерьме. Но если вы потопите все шоу, вам обоим не поздоровится.       В это же время Дима нашел Антона. Тот сидел в самой дальней гримерке, уткнувшись лбом в холодную поверхность стола. Дима вошел без стука, прикрыл за собой дверь и прислонился к косяку.       — Тох, ты чего? — тихо сказал он. Антон не шевелился. — Стас, конечно, перегрел, но он по делу, — продолжил Дима. Его голос был спокойным, аналитичным. — Вы с Арсением на грани. И это уже не скрыть.       — Оставь меня, Дима, — прозвучал глухой голос из-под стола.       — Не оставлю. Потому что вы оба мои друзья. И я вижу, как вы оба страдаете. Антон медленно поднял голову. Его глаза были красными.       — Ты ничего не понимаешь.       — Вот именно! Я не понимаю! — Дима развел руками. — Объясни. Помоги мне понять. Что происходит? Вы разругались в хлам? Из-за чего? Антон смотрел на него, и в его взгляде была такая бездна боли, что Дима на мгновение замер.       — Мы не ругались, — прошептал Антон. — Это… это намного хуже.       — Хуже ссоры? Что может быть хуже? — настаивал Дима.       Но Антон лишь покачал головой, снова опуская ее на стол. Он был похож на раненого зверя, который предпочитает умереть в одиночестве, чем принять помощь. Дима понял, что сегодня он не добьется ничего. Стена была слишком высокой. Он тяжело вздохнул и вышел, оставив Антона одного с его невыносимой правдой, которая, как он теперь понимал, была куда страшнее простой дружеской ссоры. Это было что-то глубокое, личное и уничтожающее их обоих.       Серёжа ждал Диму в машине, припаркованной в дальнем углу у съемочного павильона. Он нервно барабанил пальцами по рулю, глядя в лобовое стекло, за которым суетилась команда, быстро разбиравшая декорации после провальной съемки. Воздух в салоне был густым от невысказанного. Дверь пассажира открылась, и внутрь тяжело опустился Дима. Он молча протянул руку, и Серёжа, не глядя, сунул ему пачку сигарет. Первую затяжку Позов сделал с таким облегчением, будто это был глоток воздуха после долгого удержания под водой.       — Ну? — хрипло спросил Серёжа. —Ничего, — ответил Дима, глядя прямо перед собой. — Словно в стенку говорил. Сказал только, что они не ругались. И что это «намного хуже». Серёжа коротко и безрадостно рассмеялся.       —Классно. А мой вообще завел шарманку про «не твое дело» и «между мной и им». И взгляд у него был… — Серёжа замялся, подбирая слова, —… как будто он на дне и ему уже все равно.       Они помолчали, слушая, как трещит сигарета.       — Это не ссора, — наконец, тихо констатировал Дима. — При ссоре есть злость. Есть желание доказать свою правоту, наорать, выяснить отношения. Здесь… здесь ничего этого нет. Только боль. Глубокая, старая. И абсолютное нежелание ее обсуждать.       — Ты думаешь, это из-за того самого… периода? — Серёжа осторожно намекнул на 2020-2022 годы, о которых в их компании предпочитали не говорить.       — Когда они были неразлучны, а потом резко… перестали? Я думаю, корни там, — кивнул Дима.       — Но сейчас что-то случилось снова. Что-то, что вскрыло старую рану. Эта вечеринка.. После неё все и пошло под откос. Я сейчас сказал об этом Арсению — он аж вздрогнул, как от удара током. —Так что нам делать? Смотреть, как они самоуничтожаются и заодно разваливают на все общее дело? Стас не шутит. Он их в следующий раз просто вышвырнет.       — А что мы можем сделать? — Дима повернулся к нему, и в его глазах читалась редкая для него беспомощность. — Мы не можем их связать и заставить поговорить. Мы не можем залезть к ним в головы. Они сами должны захотеть это решить.       — А если не захотят? — мрачно спросил Серёжа. — Смотри, они же оба в новых отношениях. У Антона — Ира, у Арса — Саша. Может… Может, между ними что-то было? Роман? И теперь они не могут быть рядом, потому что это предательство по отношению к их нынешним партнерам?       Дима задумался, вглядываясь в серый асфальт.       —Возможно. Это объясняло бы чувство вины, эту тяжесть. Но не объясняет силу… этой боли. Это не похоже на обычную вину за мимолетный роман. Это похоже на что-то большее. Он резко выдохнул.       —Черт. Знаешь, на что это похоже? На работу саперов. Мы ходим вокруг них, а под ногами — минное поле. Одно неловкое слово, один прямой вопрос — и все взорвется. И мы не знаем, что именно рванет: их дружба, их карьера или их психика.       Серёжа облокотился на руль и закрыл лицо руками.       —Блин. А я всегда думал, что мы, как братья. Что можем друг другу все рассказать. А тут… целая пропасть между двумя самыми близкими, казалось бы, людьми. И мы стоим по разные стороны и не знаем, как перекинуть мост.       — Мост могут перекинуть только они сами, — заключил Дима, заканчивая свою сигарету. — А пока… пока нам остается только быть рядом. И надеяться, что они не убьют друг друга раньше, чем придут к какому-то решению.       —Поехали? Здесь уже ничем не поможешь.       Серёжа завел двигатель. Они уехали, оставив за спиной съемочный павильон, в глубинах которого, как две раскаленные частицы в вакууме, метались их друзья, раздираемые тайной, которую не могла разгадать даже их, казалось бы, нерушимая братва. И в воздухе висел не вопрос «что случилось?», а гораздо более страшный: «чем все это закончится?».