Снова вместе

      Тишина в квартире была иной, чем раньше. Раньше она была напряженной, густой от невысказанного. Теперь она была пустой. Мертвой. Как будто сам воздух выцвел, потерял свои свойства. Антон сидел на том же месте на полу, уже несколько часов. Телефон с разряженной батареей лежал рядом, экран потемнел, унося в небытие улыбки с тех фотографий. Он не плакал. Слез не осталось. Была только тяжесть. Чугунная, неподъемная, приковывающая к полу. Уехал. Слово отдавалось в нем тупым эхом. Арсений не просто избегал его. Он сбежал. Сделал то, о чем Антон в самые темные дни лишь думал, но никогда бы не решился. Он физически устранился, оставив его одного в этом городе-призраке, где каждое место, каждый угол напоминали о них. Он поднялся, и кости отозвались тупой болью. Прошел на кухню.       Не включая свет, налил в стакан воды. Рука дрожала. Он смотрел в темное окно, в котором отражалось его собственное, изможденное лицо. Оно казалось ему чужим. Маской, натянутой на пустоту. Он попытался представить Питер. Туманный, холодный, чужой. Арсений там. С Сашей. В своей уютной квартире. Без него. Возможно, прямо сейчас он смеется. Или, наоборот, так же, как и он, стоит у окна и смотрит в ночь. Но эта мысль была еще невыносимее. Потому что если Арсений страдал, то зачем он уехал? А если не страдал… то это значило, что Антон остался один на один со своей болью. Он схватился за край раковины, чувствуя приступ тошноты. Горло сжало. Он с силой выдохнул, пытаясь прогнать прочь накатившую панику. Было ощущение, что его бросили в открытом космосе, и последняя связующая нить с кораблем — Арсений — была безжалостно перерезана.       Он вернулся в гостиную и наткнулся на вещи Иры. На самом верху лежала ее любимая кофта. Он взял ее в руки. Она пахла ей. Уютом, спокойствием, нормальностью. Всем тем, что он пытался обрести и что теперь рассыпалось в прах. Он прижал кофту к лицу и наконец почувствовал, как по щекам ползут горячие, соленые слезы. Но это были слезы не только по ней. Это были слезы по себе. По ним. По всем тем жизням, которые они могли бы прожить, но не прожили.       Он упал на диван, уткнувшись лицом в подушку, и рыдал. Беззвучно, сотрясаясь всем телом, как плачут от бессилия. Он рыдал о том, что даже спустя годы эта любовь сильнее его. Сильнее разума, сильнее воли, сильнее всех правильных решений. Она была как болезнь, вошедшая в стадию ремиссии, но теперь вернувшаяся с новой силой, чтобы добить его. Он не знал, что делать. Звонить? Умолять вернуться? Самому сесть в машину и мчаться в Питер? Но что он скажет? «Вернись, я умираю»? Это было бы эгоистично и бесполезно. Они прошли эту точку три года назад. Он лежал в темноте, прислушиваясь к тиканью часов в коридоре. Каждый щелчок отмерял секунды его одиночества. Он был заперт. Не в четырех стенах, а внутри самого себя. В ловушке из памяти, боли и любви, которая не знала, куда себя деть. Арсений сбежал в Питер. А он сбежал в себя. И оба эти побега были билетами в один и тот же ад.       Тишина сгущалась, становясь зловещей. Прошло уже несколько дней с тех пор, как Антон перестал выходить на связь. Он не отвечал ни на звонки, ни на сообщения в общих рабочих чатах, что было совершенно на него не похоже. Даже в самые тяжелые времена он всегда находил в себе силы написать смайлик или отреагировать на мем. Дима, перебравший за ужином все возможные варианты, не выдержал. Он набрал номер Серёжи.       — Алё, — бодрый голос Серёжи прозвучал как укор их общему беспокойству.       —Сереж, ты тоже ничего не слышал от Антона? — без предисловий спросил Дима.       —Да нет, чудик какой-то. Вчера звонил — ушёл на звонок. Думал, спит.       —Уже третий день, — мрачно сказал Дима. — После того как он узнал, что Арсений укатил в Питер, он просто испарился. Ира в отъезде. Мне неспокойно. В трубке повисло молчание.       —Думаешь, наделал глупостей? — голос Серёжи стал серьезным, без тени привычного балагурства.       —Не знаю. Но ехать надо. Сейчас. Я за тобой заеду через двадцать минут.        Ровно через два часа их машина тормознула у подъезда Антона. Они молча поднялись на лифте. Дверь его квартиры была похожа на все остальные в этом доме, но сейчас от нее, казалось, веяло холодом. Дима нажал на звонок. Длинный, настойчивый гудок. Никакой реакции. Он позвонил еще раз, приложив ладонь к дереву, как будто мог почувствовать пульсацию жизни за ним.       — Антон! Открывай, это мы! — крикнул Серёжа, постучав кулаком. Тишина.       — Может, его действительно нет? — неуверенно предположил Серёжа. Дима нахмурился и попробовал повернуть ручку. Дверь не была заперта. Они переглянулись, и в глазах у обоих мелькнула одна и та же тревожная мысль. Дима медленно толкнул дверь. В квартиру пахнуло спертым, несвежим воздухом. В прихожей было темно, лишь узкая полоса света пробивалась из гостиной. Они вошли внутрь. Картина, открывшаяся им, была выхвачена из кошмара. В полумраке, на полу, прислонившись к дивану, сидел Антон. Он не шевелился, уставившись в пустоту перед собой. Рядом на полу валялся его телефон, рядом — пустая бутылка из-под виски и переполненная пепельница. Он был бледен, щетина оттеняла восковую бледность кожи, а под глазами залегла темнота, похожая на синяки. Он казался призраком самого себя.       — Боже… — выдохнул Серёжа, застывая на пороге. Дима, не теряя самообладания, подошел ближе и присел на корточки перед ним.       —Антон. Ты слышишь меня?       Антон медленно, очень медленно перевел на него взгляд. В его глазах не было ни удивления, ни злости. Только пустота, такая глубокая, что по спине пробежал холодок. Он слабо кивнул.       — Тош, братан, что с тобой? — голосом, в котором боролись страх и злость, проговорил Серёжа, подходя ближе. — Мы же звонили! Чертов десяток раз!       — Зачем? — прошептал Антон. Его голос был хриплым, сорванным, будто он не говорил несколько дней. — Чтобы услышать, как я разрушаюсь? Чтобы убедиться, что он был прав, сбежав от этого… от этого зрелища?       Он говорил тихо, но каждое слово было наполнено такой бездонной болью, что у Серёжи сжались кулаки.       — Кто «он»? Арсений? — не выдержал Серёжа. — Да наплевать на него! Смотри на нас! Мы тут! Мы твои друзья, черт возьми!       — Друзья, — Антон горько усмехнулся, и это было ужаснее, чем слезы. — А что вы можете сделать? Вернуть время? Стереть память? Заставить его… — он замолк, снова уходя в себя.       Дима положил руку ему на плечо. Мускулы под тонкой тканью футболки были напряжены, как струны.       —Мы можем быть рядом. Мы можем помочь тебе подняться с этого пола. Помыться. Поесть. А там… там видно будет. Но умирать здесь в одиночку мы тебе не дадим.       Антон закрыл глаза, и по его щеке, наконец, скатилась единственная, предательская слеза. Он был сломлен. Окончательно и бесповоротно. И двое его друзей, стоя над ним, понимали — они пришли не просто в квартиру. Они пришли на место крушения. И теперь им предстояло собирать осколки, не зная, можно ли их вообще склеить. Спустя сутки после их вторжения в квартиру Антона, Дима и Серёжа сидели в баре напротив офиса, крутя в руках по стакану с колой. Виски, даже в лечебных целях, сейчас казался им обоим предательством.       — Он не просто в депрессии, — тихо начал Дима, глядя на пузырьки в своем стакане. — Он в коме наяву. Он даже есть нормально не может. Заставил его вчера бульон выпить, так он через силу несколько ложек проглотил и все.       Серёжа мрачно крякнул.        —Я ему сегодня утром шутку свою новую рассказал — про жирафа и лифт. Обычно он бы хохотал. А он просто посмотрел на меня, как на стену, и кивнул. Кивнул, блять! Мне аж страшно стало.       — Проблема не в нем одном, — продолжил Дима, поднимая взгляд на Серёжу. — Проблема в них двоих. Это система. Разрушь одно — рухнет все. Антон уже рухнул. Арсений, думаю, в Питере тоже не на курорте.       — Ну и что мы можем сделать? Связать их и заставить обняться? — с раздражением спросил Серёжа.       — Нет. Но мы можем быть связующим звеном. Тот мост, который они сожгли, нужно попытаться восстановить. Хотя бы для того, чтобы они просто поговорили и прекратили это самоуничтожение. Серёжа насторожился.       —К чему ты ведешь?       — Кто из нас может достучаться до Арсения? — прямо спросил Дима. — Я? Он меня уважает, но закроется, начнет анализировать. Стас? Тот его просто прибьет. Остаешься ты.       Серёжа фыркнул и отодвинул свой стакан.       —Нет уж. Я не психолог. И не курьер по доставке нежных чувств между двумя идиотами.       — Тебя он, возможно, послушает, — не отступал Дима. — Вы с ним старые друзья. Вы дурачились, шутили. У вас другой тип связи. Он может не открыться, но он хотя бы выслушает тебя, а не вышвырнет за дверь.       — А что я ему скажу? «Брось все, лети в Москву, твой бывший парень умирает от тоски по тебе»? — Серёжа скептически покачал головой. — Да он мне морду набьет. И будет прав.       — Скажи ему правду, — тихо, но настойчиво сказал Дима. — Расскажи, в каком состоянии Антон. Что мы нашли его на полу. Что он не ест, не спит, не говорит. Не как мольбу, а как факт. Просто дай ему информацию. И посмотри на его реакцию. Остальное... он должен решить сам.       Серёжа задумался, нервно теребя край стакана. Он ненавидел такие разборки. Он любил смех, драйв, легкие решения. Но он видел глаза Антона. Пустые. Мертвые.       — Черт вас всех побери, — сдался он, с силой проводя рукой по лицу. — Ладно. Поеду. Но если он мне нос разобьет, я с тебя за каждый выбитый зуб по тысяче баксов стребую. Дима впервые за несколько дней слабо улыбнулся. —Договорились.