i believe

Три водопада. Глушилки. Слёзы. Я тебя люблю.

Я тебя люблю. Мягкое касание губ. Глушилки.

Размытый силуэт девушки. Три водопада.

Снова и снова.

Воздух в комнате был холодным и влажным, будто даже сюда, сквозь стены, просачивался запах фьордов. В ушах ещё звенело — глушилки из сна не отпускали, оставляя после себя тупую, вязкую тишину. Майк поднимается с постели, стирая со лба холодный пот и глотая воздух, словно рыба, выброшенная на берег, пальцами сжимая холодные, противно влажные простыни.

Три водопада. Слёзы. Её глаза.

Кажется, эта картина никогда не исчезнет из его головы. Словно пустила корни, крепко вцепилась щупальцами и с каждым днём подбирается к сердцу всё ближе. Взгляд скользит в темноте съёмной комнаты, цепляясь за слегка потрёпанную временем, но всё ещё дорогую сердцу фотографию. Фотографию одной-единственной девочки, которую он много лет назад встретил в тёмном лесу. Девочки, что в тот момент забрала всё. Девочки, что украла его сердце. Что научила любить, несмотря ни на что. Любовь к которой толкала на самые безумные планы, заставляла раз за разом молиться всем существующим на этой Земле богам, лишь бы она снова вернулась. Однажды, после первой и последней столь серьёзной ссоры — на каникулах в Калифорнии, когда Од сомневалась в его чувствах, когда она лежала без сознания на холодном металлическом столе, — Майк впервые признался ей в любви. Впервые позволил этим словам сорваться не в разговоре с ребятами, а на эмоциях. Умолял Од вернуться, ведь без неё он жить не сможет. Он признался ей в любви лишь однажды. Тупоголовый кретин. Лишь стенам его старой детской комнаты известно, сколько раз он молил её вернуться. Сколько раз слёзы текли по щекам, а перед глазами снова и снова вставал момент, когда любовь его жизни исчезает навсегда. Девочка, что стала его первой и последней любовью. На обратной стороне век отпечаталась каждая морщинка, упавшая на щёку ресница и те самые губы, касание к которым в последний раз было лишь миражом. На кончиках пальцев ощущается фантомная прохлада стекла — они очерчивают на простынях образ, которым сотни раз оглаживали изображение, мечтая о том, чтобы её отсутствие оказалось таким же ночным кошмаром.

Три водопада.

Обещание, которое не удалось сдержать. Обещание, в которое она даже не поверила. Разве существует такое место на земле? Несколько лет назад это было слепой верой в их хороший конец. Стимулом вернуться к нему. Причиной победить. Верой в то, что они сами могут написать финал этой партии. Как казалось самому Майку. Теперь это стало его клеткой. Как бы сильно он ни старался забыть, как бы часто ни вспоминал разговор с Хоппером в день выпускного, как бы часто ни думал о том, чего бы для него хотела Од… он не мог. Не мог понять, не мог принять и не мог жить дальше без неё, неосознанно выбирая первый вариант — тот, где горечь утраты становится ядовитой настолько, что человек медленно умирает, распадаясь на миллионы осколков. Щёки снова приходится вытирать, но в этот раз — уже не из-за пота, а из-за дурацких слёз, текущих из глаз, прежде чем он снова падает в кровать, закрывая глаза. Каждую ночь — одно и то же. Друг за другом.

Боль, шум в ушах, улыбка девочки, которую приходилось учить каждому новому слову, а сердце предательски трепетало лишь от намёка на её улыбку.

Глушилки, три водопада и тупое, разрывающее на кусочки осознание, что Майк ей не ответил.

Не сказал ответное: — Я тебя люблю.

Три водопада.

Найти маленькую деревню в глуши Исландии, у фьордов, не так сложно, как казалось. Увидеть, что место, где действительно существуют эти злощастные водопады, соединяясь вдоль самой низкой части скалы, — было сродни чуду. В какой-то момент ему даже привиделся образ стоящей на этой скале девушки. В миг, когда грань между небом и землёй стирается, водяная пыль поднимается вверх, и в свете солнца, словно помехи в старом телевизоре, мелькает силуэт, а порывистый ветер развевает каштановые волосы. Столь призрачный и нереальный, что стоило лишь моргнуть — и он исчез, оставляя израненное сердце истекать кровью ещё сильнее. Надежда, что Од жива, помогала жить. Надежда, вспыхнувшая в выпускной день так ярко, казалась реальной. Казалась правдой. Должна была быть правдой. Мысль, что Од жива. Пусть не с ним. Пусть он больше никогда не сможет её увидеть. Пусть. Пожалуйста, пусть она будет жива. Надежда помогала видеть лица друзей, искренне радоваться за Лукаса и Макс, помогала писать рассказы, оставляя самые откровенные, нерассказанные истории лишь себе, бережно храня память о своей чародейке. И вместе с тем — медленно, но верно сводила с ума.

***

Крохотные, кривые, извилистые до невозможности улочки, выложенные брусчаткой, слишком сильно контрастировали с многострадальным Хоукинсом. Холодные, узкие и чужие. Не хранящие воспоминаний на каждом шагу. Позволяющие на пару долгих секунд дышать полной грудью. Несколько десятков домов, прижавшихся друг к другу в попытке согреться в вечном холоде, низкие, посеревшие со временем заборчики и рыбацкие сети, что сушатся между домами, покачиваясь на ветру. Здесь всегда пахло рыбой и солью. Солнце выходило раз в месяц, уступая господство вечному ливню и затянутому небу, удивительно гармонируя с серостью, поселившейся в душе. Никто не спешил, никуда не опаздывал. Жизнь текла настолько мирно и размеренно, что Майк даже немного завидовал. Сможет ли он однажды так? Извилистая улочка спускалась ниже, к воде, и ровно в тот момент, когда Майк поскальзывается на мокрых камнях, перед глазами мелькает что-то знакомое. Цвет. Каштановый. Майк замирает на полушаге, переставая даже дышать. Сердце делает кувырок, бьётся быстрее, и Уиллер мотает головой в разные стороны, пытаясь заметить источник — вокруг никого. Лишь потёртая каштановая куртка покачивается на ветру, переброшенная через перила. Идиот. Ты поехавший идиот, Майк Уиллер.

Слёзы. Я тебя люблю. Три водопада.

***

Майк не желал уезжать отсюда. Не желал возвращаться к друзьям в Америку. Не желал нарушать их устоявшиеся, стремительно бегущие вперёд жизни, пока он застрял в своём личном аду. Раз за разом, ночь за ночью, просыпаясь от кошмаров, он следовал привычной рутине: тихий разговор с самим собой в темноте, прежде чем сесть за недописанный черновик истории об отважном лучнике и его стреле, игнорируя, как небо снова затягивает привычная серость, и словно в старых комедиях кто-то медленно крутит земной шар, меняя день и ночь. Майк Уиллер жил здесь почти месяц и ни разу за время, тянущееся с вечностью, не видел солнца. Сосед, поселившийся рядом не так давно, бил кулаком в дверь его комнатушки под предлогом, что Майку пора вытащить свой дряхлый зад наружу, и Уиллер, уставший от бесконечных кошмаров, сдавался. Люди вокруг оказались весьма приветливы, даже несмотря на вечно хмурую, почти мёртвую мордашку их гостя, поэтому поладить с соседом вышло без особых усилий. Справедливости ради, стоило отдать ему должное — в совсем невыносимые моменты добровольно выбранного, но всё же одиночества Чарли вытаскивал его в местный бар и составлял компанию за кружкой-другой бреннивин. Крепкий, с резким, почти лекарственным вкусом тмина — не самое любимое сочетание, но расслабляет здорово. Уже спустя несколько глотков напряжённость уходит, и Майк позволяет себе лёгкую улыбку, заказывая следующий круг за свой счёт. В голове появляется лёгкая дымка, сознание мутнеет, наконец избавляя от навязчивых мыслей, пока Чарли на спор пытается попасть в пустую тару кусочком поджаренного рыбного хвоста. Тот лишь задевает каёмку и падает на пол — под улюлюканье бармена и смешки со стороны. Штрафная уходит Чарли. Бар в деревеньке был всего один. Старинные деревянные стены впитали запахи алкоголя и жареной рыбы так прочно, что даже распахнутые окна не спасали. Массивные столы стояли вплотную друг к другу, превращая узкий проход в полосу препятствий, заставляя людей толкаться в попытке пробраться то ли в туалет, то ли к самой барной стойке. Когда шёл пятый круг «чёрной смерти», в голове не осталось ни одной контролируемой мысли. Майку приходится глупо хлопать глазами, пытаясь оставаться в сознании, пока Чарли бесстыже дрыхнет на барной стойке, сопя как не в себя. Уиллер сначала не обращает внимания на прикосновение — в переполненном местными баре это не было чем-то необычным, но когда оно не исчезает спустя несколько секунд, всё же поворачивает голову, замечая весьма миловидную блондинку. Девушка улыбается так очаровательно, что его собственные губы тоже растягиваются в улыбке. Она что-то шебечет на английском — Майк совсем не похож на местного, — но мозг пьян настолько, что разобрать её речь не получается. Майк моргает. Глаза закрываются на долгую секунду, открываются до жути медленно — и перед глазами больше нет очаровательной блондинки. Майк видит до боли знакомое лицо. Дрожащие пухлые губы. Глаза, наполненные слезами. Собранные, слегка взъерошенные волосы — ровно так, как он видел её в последний раз. Совсем не изменилась. Рука сама тянется к любимому лицу, касается пальцами щеки, словно она может исчезнуть в любой момент, и изо рта вырывается едва различимое в общем гомоне: — Од… Девушка непонимающе смотрит, слегка хмуря брови, и Майк улыбается лишь шире, пока подушечки дрожащих пальцев тянутся к губам — и слишком резко оказываются перехвачены женской ладонью. — Эй, малыш, — она смеётся. — Не так быстро. Майк снова моргает — и образ Оди исчезает, растворяясь без следа. Перед глазами остаётся лишь та самая блондинка, награждающая его странным взглядом с нотками жалости. Майка тошнит. Он мигом исчезает из бара, расталкивая местных завсегдатаев, пока не оказывается под холодным ливнем в одном лишь тонком свитере. Тошнота подкатывает снова, и, держась за деревянные стены, он тащит своё тело к ближайшим кустам, оставаясь там, пока его не начинает рвать желчью. Он падает на мокрую землю рядом с тем же кустом, зарываясь пальцами в собственные кудри, пытаясь вырвать эти видения, и изо рта вырывается истошный крик. Крик, после которого дождь вымывает из Майка последние остатки надежды. Он пуст. Словно те самые образы, где Оди растворяется вместе с ослепительно белым светом из изнанки его снов, наконец победили, оставив в голове только белый шум.

***

Майк не знает, как добрался домой. Действительно не знает. А проснуться от того, как непривычный, странный, почти забытый солнечный свет бьёт в глаза, освещая собственную комнату, кажется ещё одним дурацким сном. Этой ночью он был истощён настолько, что ему не снились ни слёзы, ни водопады, ни дурацкие глушилки, медленно убивающие его Од. Он прячется под одеяло, пережидая первый приступ мигрени, и лишь после того, как тупая боль в висках отступает, позволяет себе взглянуть в окно. Кажется, даже погода над ним издевается. Солнце. Яркое. Голубое небо. Ни единой тучи. Ни намёка на вчерашнее безумие. Наверное, это должно ощущаться как очищение. Уиллер лишь морщится, показывая светящейся в небе звезде фак, и плетётся в душ — привкус во рту становится невыносимым, а засохшая на вчерашней одежде грязь начинает оттаивать, пачкая кровать и мягкий ковёр. Вода не помогает. Не освежает. Не проясняет мысли. Не помогает больше ничего. Майк опускается на кафельный пол, сворачиваясь в жалкий клубок, и позволяет себе разрыдаться. Сидит под горячими струями, пока кожа не краснеет, а прикосновение воды отдаётся приступами боли. Пар заполняет комнату, лишая возможности видеть что-либо, кроме белой стены перед носом. Физическая боль отрезвляет. На мгновение в этой удушливой жаре наступает та самая тишина, о которой он не мог даже мечтать все эти годы. Майк поднимается, тяжело опираясь о стену.

Три водопада.

Сегодня. Он пойдёт туда сегодня. В последний раз. Посмотрит на это чудо природы при свете солнца, которое она так и не увидела, и признает поражение. Клетка должна либо открыться, либо стать его могилой. Третьего не дано.

***

На улице было тепло. Теплее, чем на протяжении всего прошедшего месяца. Зелёный цвет травы слишком резал глаза, вызывая приступы мигрени раз за разом, и Майк кутается в куртку, будто это может защитить от слишком яркого мира. Снова узкие, извилистые улочки. Снова мокрые камни под ногами, из-за которых он скользит, но чудом сохраняет равновесие. Снова та самая коричневая куртка, висящая на перилах, словно издеваясь. Вдох. Выдох. Майк осторожно спускается ниже, к самой воде, нуждаясь в этих дурацких брызгах на лице. Нуждаясь в том, чтобы сделать себе больно в последний раз. Солнечный свет переливами играет на стекающей вниз водной глади. Сегодня не было привычного тумана, и Майк мог рассмотреть каждый скол, каждую трещину в скалах, каждую каплю, что срывалась вниз. Мир сегодня стал слишком ярким. Слишком детальным. Настолько, что опухшие глаза снова слезятся, и Уиллер вытирает их рукавом, пока спускается к самой кромке воды. Трёт активнее — и замирает как вкопанный, сжимая челюсть так сильно, что кажется, будто зубы вот-вот раскрошатся. У воды стоит женский силуэт. Тонкий. С волосами, собранными в пучок. В плаще цвета хаки. Совсем непохожий на Оди, которую Майк Уиллер помнил. Снова. Снова дурацкие видения. Снова идиотские галлюцинации, доводящие до бешенства. Майк сжимает ладони в кулаки и делает шаг вперёд, ожидая, что силуэт растворится, оставив после себя лишь горькое сожаление об утраченном. Мелкие камни хрустят под ногами. Звонкий шум падающей воды оглушает своей чистотой как никогда. Уиллер почти готов закричать, чтобы эта дурацкая галлюцинация исчезла. А потом она поворачивается. Резко. Совсем не так, как в голливудских фильмах. Нет никакого слоумо, нет поющих птиц и танцующих животных, словно в сказке. Лишь на водяной пыли проступают очертания радуги от преломления света. Остатки жизни Майка Уиллера ломаются прямо сейчас. Одиннадцать смотрит прямо на него — глазами, округлёнными от удивления. Тоже моргает. Несколько раз. Так глупо, словно Майк может исчезнуть. А потом срывается с места, едва ли не запрыгивая в его объятия. Руки тут же сжимаются на её талии так крепко, что, наверное, можно было бы сделать больно. Но обоих сейчас держит лишь адреналин от переполняющих эмоций. Даже через несколько слоёв одежды Майк чувствует, как её сердце бьётся в груди — в такт его собственному, готовому вырваться наружу. Тонкие пальцы судорожно сжимают его куртку. — Од. — Майк. Они выдыхают это почти одновременно, срывающимся голосом, и объятия становятся крепче. — Ты правда… Боже… Я верил. Я… Майк путается в словах, не в силах подобрать ни одного подходящего, пока сквозь гул водопадов до его ушей не доносится смех. Смех, о котором он грезил днями напролёт. Оди улыбается, пока ветер выбивает из причёски отдельные пряди, а слёзы катятся по лицу. — Я тебя люблю. Я тебя люблю. Я тебя люблю. Майк шепчет это, словно безумец, поднимая девушку над землёй и кружась вместе с ней. Её кожа была ледяной от капель воды, но дыхание, обжигающее шею, — самым тёплым, что он чувствовал за последние годы. Утыкается носом в изгиб её шеи, вдыхая запах кожи — не соль и не рыбу, а тот самый, едва уловимый аромат Одиннадцатой, который он не смог бы забыть, даже если бы сошёл с ума. Она жива. Он смог сказать это ещё раз. — Майк… Его имя, произнесённое на грани всхлипа, пускает по коже миллионы мурашек. Майк целует её слёзы — тщательно, не пропуская ни одной. — Я думала, что никогда тебя не увижу… Как ты? Договорить Одиннадцать не успевает. Майк целует её. Целует так, словно пытается выпить саму её жизнь, чтобы убедиться — она не исчезнет. В этом поцелуе было всё: извинения за несказанные слова, годы бессонных ночей, горечь вины и искупление. Он смешивает свои слёзы с её, чувствуя на губах вкус соли, озона и оглушительного счастья.

Три водопада. Слёзы. Я тебя люблю.

***

Воздух в комнате был прохладным и влажным, будто даже сюда, сквозь стены, просачивался запах фьордов. В ушах больше не звенело — глушилки из снов наконец стихли. Рядом слышалось лишь тихое, ровное сопение. Взгляд падает на спящий рядом силуэт девушки, и Майк не может сдержаться. Касается пальцами — теми самыми, что сотни раз оглаживали холодное стекло фоторамки, — её кожи. Настоящей. Живой. Тёплой. Она забавно морщит нос от прикосновения прохладных пальцев. Их руки переплетены — так крепко, будто она в любой момент может исчезнуть. Девушка приоткрывает глаза, освещённая лишь лунным светом. Невероятная. Реальная. Сонно жмурится, тянется ближе к Майку и снова засыпает, пока он сжимает её в объятиях и наконец-то согревается. Клетка раскрывает свои двери.