Новогодняя трапеза после полуночи

      – Химэ-чан, – раздаётся стук в детскую спальню. – Химэ-чан, ты ложишься спать?       – Да, пап, уже ложусь!       В комнате гаснет свет, слышится скрип кровати, скрип свежего постельного белья. Звуки из спальни постепенно затихают.       Корекиё устало выдыхает, закрывая дверь в спальню своей единственной дочери.       Спустившись со второго этажа на первый, едва перебирая ногами, он добирается до кухни и столовой. Там возится его старый приятель – бывший одноклассник, который стал ему опорой, особенно в последние месяцы, когда дела семейные у Шингуджи пошли под откос.       – Надеюсь, она правда одумается и не будет брать телефон по ночам. Потом же жалуется, что не высыпается… Пусть и сегодня можно не спать, но лучше бы ей отдохнуть.       – Ничего страшного, – улыбается Рантаро, встречая фольклориста на кухне, – разве ты сам таким не был? Не торчал до поздней ночи, меняя сон на свободное время?       – Конечно, не был, – Шингуджи залезает на стул и, расположив локти на столешнице, кладёт поверх предплечий голову, уткнувшись лбом. – М-м-м, я в её возрасте скорее прятал книги по ночам, но сестрица мало меня осуждала за это. Наоборот, она всегда радовалась, когда я жертвовал сном ради новых знаний…       – «Ты не понимаешь, это другое», да? – Рантаро уже смеётся вслух.       Молодой отец поднимает голову на своего товарища и грозно смотрит в ответ.       – А-а-а, прости-прости, Шингуджи-кун, ты просто так мило дуешься!       Отложив сбор еды с праздничного стола, Рантаро аккуратно треплет волосы Корекиё на макушке – слегка истончавшие от возраста, с лёгкой сединой в висках, но всё таких же длинные и шелковистые. Фольклорист приподнимает уголки рта и улыбается устало и ласково, как старый сторожевой пёс. Но когда путешественник ложится на него лицом, уткнувшись в макушку, он аккуратно прерывает своего друга и встаёт.       – Не дуюсь я, успокойся, – Шингуджи достаёт из холодильника пару бутылок с алкоголем. – Пойдём наверх?       – К-конечно! – с ловкостью официанта Рантаро собирает несколько тарелок с закусками и следует за хозяином дома.              Второй час ночи. Новогодний ужин наконец закончился. Дом пустеет, почти везде гаснет свет – лишь горят золотистые огни гирлянд, мелкие золотистые точки, мигают стаями светлячков на плотных шторах, шифруя странные секреты меж собой. Корекиё и Рантаро убирают в гостиной остатки праздничной трапезы, частично перекладывают еду в контейнеры, частично оставляют на красивых тарелках с изящным и нежным орнаментом в китайском стиле, чтобы отнести в спальню.       – Не забудь выпивку, Шингуджи-кун.       – М-гм, хорошо…       Спальня супругов Шингуджи расположена на втором этаже их скромного, но уютного дома, напротив комнаты дочери. Лестница почти не скрипит под ногами: Корекиё только недавно обновлял и чинил её и пол – Рантаро как друг семьи активно помогал тогда с ремонтом, пока супруга Шингуджи была в командировке. Глава семьи несёт сразу несколько бутылок фруктового вина, бережно держа каждую, и бедром открывает дверь в спальню. Рантаро заходит следом, балансируя тарелками.       – Амами-кун, ты с ума сошёл?.. – фольклорист отбирает у путешественника тарелки с едой и раскладывает на кровати. – Хорошо, что ты ничего не побил...       – Переживаешь, что жена узнает? – обеспокоенно интересуется Амами.       Шингуджи кивает.       – Это раритетные тарелки, фарфор начала двадцатого века, мы с ней еле выторговали их на одной барахолке… Если с ними что-то случится, она мне голову оторвёт.       Рантаро же задумчиво смотрит на тарелки и еду, которую он так бережно сервировал для их ужина: отдельное блюдо для сашими, пара длинных тарелок с суши, нигири и небольшими макидзуши с разной начинкой, отдельно разложены овощи гриль, которые успела на ужин попробовать и дочка Корекиё. Сам Шингуджи, поставив бутылки с наливками, спустя пару минут возвращается с небольшой пиалой для соевого соуса и двумя стопками для напитков.       – Знаешь, мне тут в голову пришла идея…       – Какая же?       – Ну, чтобы мы случайно ваши тарелки не побили.       – И чтобы мы не израсходовали еду просто так. Дороговато вышло это удовольствие, не думаешь?       – Шингуджи-кун, – Рантаро игриво заглядывает ему в глаза, – а давно ты так об экономии печёшься? Куда пропал твой энтузиазм и жажда экспериментов?       – Хоть продуктов и ты нам накупил, всё же жалко твои деньги.       – Считай это платой за то, что приютили меня, пока я ищу новую хату, – Амами мягко улыбается ему, мечтательно блистая глазами. – Спасибо, что приютили.       – Всегда…       Корекиё поднимает взгляд на Рантаро. Тот тоже уже не так свеж, как в юности, когда они познакомились и общались более тесно, но всё ещё молод: жизнь истрепала обоих достаточно, чтобы возраст потихоньку начал оставлять свои следы в виде морщин и мешков под глазами – пусть и на деле им ещё нет даже сорока. На висках Амами наросли салатовые бакенбарды, слегка колется уже проросшая щетина. Кожа его вечно смуглая, но сложно дать однозначное тому объяснение: то ли он после окончания школы продолжал бродить по свету, видеть мир, заглядывать в каждый уголок, и потому он загорел, то ли его жизнь стала тяжелее от того, что он стал разнорабочим и перебивается случайными заработками; о его прошлой жизни и работе на отца напоминают теперь видимые беловатые рубцы, швы и прочие шрамы по всему телу. Вечно зелёные волосы всё такие же растрёпанные, но лишь слегка тусклее. Но что горит так же ярко – это его глубокие глаза, блестящие от авантюризма, который словно никогда не иссякнет. Шингуджи видит: в Амами кипит жизнь, бурлит и бьёт, как ключ, как родник, как источник молодости, а в нём...       – Кхм… Всегда пожалуйста. Мх-м, прости, слегка отвлёкся. Так… Так в чём заключается твоя идея?       – Если ты, разумеется, не против, – коварно улыбается Рантаро и тянется к пуговицам на рубашке Корекиё. – Мне проще продемонстрировать.       Опешив, Шингуджи не может связать и двух слов. В попытке расспросить, что задумал Амами и какая безумная идея пришла тому в голову, фольклорист открывает рот, но слова не выходят. Тело немеет под мозолистыми загорелыми пальцами, и Корекиё глотает комок, застывший в горле. Ему остаётся лишь наблюдать, что происходит с его телом.       Рантаро расстёгивает пуговицу за пуговицей, перебирая пальцами вдоль тела Корекиё, не сводя глаз с каждой преграды, стоящей между ним и обнажённым телом его возлюбленного. Белая рубашка спадает с высохших плеч и ключиц, задерживается на локтях десятками складок – от неё Амами избавляется в первую очередь, аккуратно свернув и оставив в стороне. Холодок бежит по верхней части туловища Шингуджи, и тот вздрагивает.       – К-Как моё обнажённое тело поможет не разбить дорогую посуду?..       – А ты не хочешь сам узнать, Шингуджи-кун?       – Разве я не для этого спросил тебя?       – Тогда потерпи, хорошо? – путешественник игриво проводит вдоль щеки фольклориста. – Я утолю твой интерес, только дай мне время и…       – …И моё тело. Хорошо, интригуешь…       Проведя ещё раз теперь по голому торсу, обведя обеими руками грудь, впалые рёбра, тощую талию и затем едва-едва касаясь бёдер, Рантаро тянется к ремню, расстёгивает молнию с пуговицей и аккуратно стаскивает чёрные костюмные штаны – Корекиё поддаётся ему, вытягивая то одну ногу, то другую. Когда же из одежды на нём остаются лишь тёмно-зелёные боксеры, молодой человек прячет нижнюю часть лица, зажав рот ладонью.       – А это что тут у нас?       Амами тычет в бугорок внутри нижнего белья несколько раз, водит по длине несколько раз – лицо Шингуджи багровеет с каждым касанием к уязвимой его части.       – Хей, Шингуджи-кун, ты чего так покраснел? – Рантаро дразнит и целует его в губы. – Неужели семейная жизнь так сильно поменяла тебя? Я же помню, как ты первым всегда предлагал необычные кинки. И на лице ни капли смущения – а твоя улыбка, полная энтузиазма. Правда, куда это всё делось, не подскажешь?       – Амами-сан… Давай… Давай попробуем то, что ты хотел предложить, – Корекиё включает телефон, проверяет время и откладывает его обратно. – У нас не так много времени.       – Разве? – Рантаро тоже проверяет и, уткнувшись лбом в лоб фольклориста, тихо смеётся. – Вся же ночь впереди! Но раз ты так нетерпелив, Шингуджи-кун, то я просто вынужден утолить твой интерес.       Амами касается груди Шингуджи всей пятернёй, а затем кладёт всю ладонь на его грудину. Толчок – и тот падает на пол с громким ахом. Путешественник приказывает фольклористу не шевелиться. Задерживая дыхание, боясь лишний раз пошевелиться, Корекиё наблюдает, как Рантаро снимает с фарфоровых тарелок еду и раскладывает на его теле. В первую очередь Амами снимает сашими. Каждый кусочек свежей рыбки ложится на обнажённую грудь Шингуджи, заставляет его вздрагивать от их прохлады; вскоре ломтики рыбного филе образуют рисунок в форме сердца. От последних двух кусочков, которые Рантаро оставляет на сосках, Корекиё всхлипывает и тут же закрывает рот обеими руками.       – Нравится? Мы же только начали.       По очереди с блюдец уходят нигири, затем и суши, и роллы, и овощи. Еда оказывается на теле Шингуджи. Тот жмурится и прячет лицо в ладонях от подступившего жара.       – Шингуджи-кун.       – Мне следовало догадаться, что ты сделаешь именно–       Рантаро схватил обе его костлявые кисти и стягивает их ремнём, поднимая над головой.       Корекиё вздрагивает.       – …именно это.       – Не прячь. Не прячь, ладно? Разве ты не хочешь посмотреть на ту красоту, какую я делаю с твоим телом, Шингуджи-кун?       – Хотел бы, но… Нам надо будет потом прибраться в спальне после того, что ты планируешь здесь устроить. Ты уверен, что это хорошая идея?       Тык. Тык-тык-тык – Амами недовольно тычет указательным пальцем в лоб Шингуджи.       – Рас-слабь-ся. Расслабься. Неужели ты в браке совсем разучился получать удовольствие от таких вещей?       Корекиё задумчиво отводит взгляд в сторону, не торопясь отвечать на вопрос. Его руки инстинктивно напрягаются в попытке спрятать лицо от столь настойчивого взгляда, но ремень мешает это сделать.       – Прошу, доверься мне, – Рантаро достаёт несколько небольших подушек и подкладывает их под голову Корекиё, а затем протягивает пустую стопку. – Если мы немного выпьем, тебе это развяжет язык?       – Кх-кх-кхм… – Шингуджи чуть щурится, едва поднимая уголки губ. – Пить я как буду?       Путешественник вскрывает микансю с громким чпоком, да так, что пробка чуть не улетает в потолок, и наливает полную стопку. Аромат ликёра вперемешку с апельсинами за один вдох достигает мозга, и фольклорист резко жмурится: один только запах бьёт его в затылок. Не открывая глаз, Шингуджи слушает, как журчит напиток, который наливают по двум стопкам. Затем – чувствует, как стекло касается губ; он открывает рот и пьёт ликёр; лёгкое пощипывание на языке перекатывается в горло со вкусом мандаринов. По телу разливается тепло, а голова становится немного тяжелее.       – Ещё?       Кивок.       С каждым вопросом Рантаро обновляет им обоим рюмки, а бутылки с алкоголем постепенно пустеют. На языке смешиваются вкусы то сливы, то вишни, то мандаринов, сливаются в единую фруктовую тарелку и перестают различаться в сочетании с алкоголем. Амами потихоньку берёт палочки и ест еду, разложенную на теле Шингуджи, протягивает кусочки рыбы ему и пробует сам. Снимая сашими с груди Корекиё, Рантаро щиплет тонкую кожу, оставляя красноватые следы. Последними путешественник снимает кусочки форели с сосков – но даже после того, как он отправляет рыбку себе в рот, он не останавливается и щиплет то один сосок, то другой. Фольклорист скулит, всхлипывает, жмурится – но боится шевельнуться.       – А-Амами… Х-Хва…       – А? Ты что-то говоришь? – невинным голосом напевает Рантаро, беря с живота Корекиё нигири с красной икрой, а затем, опускаясь к его бёдрам, ловко подбирает языком и губами отдельные икринки и слизывает сок от икры.       – Ничего, м-м-мх… Ты… Ты очень сильно смущаешь.       Пунцовое лицо Шингуджи не смог бы скрыть при всём своём желании. То ли действительно алкоголь помог ему расслабиться, то ли возбуждение берёт над ним верх – но Корекиё сопротивляется куда слабее, лишь иногда выгибается в спине, чувствуя мурашки, когда Рантаро собирает с него еду.       Постепенно на покрасневшем теле фольклориста не остаётся ни одного блюда, которое они вдвоём перенесли на него. Рантаро ест медленно, растягивая удовольствие – чем сводит с ума Корекиё. Редкие зёрнышки риса, кусочки имбиря и следы от соусов оставлены то на груди, то на животе или изгибе бёдер. За исключением редких нигири и макидзуши, на его покрасневшем теле не остаётся других деликатесов.       – А теперь – десерт!       Рантаро, что-то напевая себе под нос, игриво берёт палочками член Корекиё.       – А-Амами-сан! Что ты делаешь?!       Но вместо того, чтобы остановиться, путешественник водит языком вокруг головки члена. Палочками он сжимает половой орган сильнее, и фольклорист кусает губы, закатывает глаза и невольно выгибается:       – А-Амами!.. Таро… Таро!..       Расслабив горло, Амами берëт член в полную длину, не отпуская его из палочек. Головка упирается ему в глотку, и губами он ощущает, как плоть пульсирует в его ротовой полости. Рантаро стискивает палочки и насаживается горлом. Всë глубже и глубже, снова и снова – по всей длине текут его слюни, пока он высовывает язык. Он с трудом дышит. Член Корекиë болезненно пульсирует, заставляя самого фольклориста скулить от узости глотки Рантаро. С какой нежностью губы сжимаются вокруг плоти, а язык – скользит вдоль неë... Глубже, глубже, глубже... пока Амами не чувствует в горле и во рту вязкую солоноватую жидкость.       – Прости, Амами-сан... Н-нгх, м-мх, я...       Путешественник поднимает голову и открывает рот перед фольклористом, показывая всю сперму, которая выделилась после оргазма. Рантаро закрывает рот, его горло вздрагивает, он открывает вновь – и семени внутри нет.       – Ты... проглотил?..       – Нравится?       Корекиë кивает, краснея и жмурясь ещё сильнее.       – Где и когда ты хоть этому научился?       – У профессионалов, – усмехается Рантаро, вытирая губы парой пальцев, а затем потирая челюсть с непривычки. – Теперь твоя очередь, Шингуджи-кун.       Амами придвигается ближе к голове Шингуджи. Тот взглядом равняется на пах путешественника: штаны на месте его члена заметно натянуты.       – Поможешь?       Корекиё вновь напоминает ему о связанных ремнём руках.       – Тебя это разве останавливает?       Толчок. Лицом фольклорист втыкается вплотную в пах Рантаро. Его член, набухший от возбуждения, ёрзает и как будто становится ещё больше. По щеке проходит пульсация. В голове туман от алкоголя становится гуще: к нему примешивается неукротимое теперь вожделение.       Рантаро расстёгивает брюки, приспускает боксеры, и член вываливается Корекиё на лицо, закрывая глаза. Он болезненно пульсирует, ещё болезненнее, чем оно казалось, когда он был спрятан в штанах секунду назад. Это обстоятельство явно мешает Шингуджи поднять голову и посмотреть на Амами, но и без этого он знает: его любовник доволен, как породистый кот своим элитным кормом. Его мурчание и полушёпот вибрацией отдаются вниз. Корекиё нерешительно приоткрывает рот, но это не помогает: Рантаро невольно вздрагивает бёдрами и толкается вдоль его линии глаз.       – Ах! Ах, нгх, К-Киё… Мне… Мх, нужна твоя помощь.       Приподняв голову, Корекиё позволяет плоти проскользнуть в его губы – уткнувшись во внутреннюю сторону щеки, с мелкими толчками она поначалу заходит не так глубоко – но после этого Рантаро вбивается на всю длину. Возможно, по старой привычке либо из личного опыта в их общей юности, но Шингуджи почти не испытывает проблем с дыханием, пока его челюсть разомкнута посторонним предметом. Наоборот, когда толчки становятся сильнее, а член входит глубже, мышцы горла, словно вспомнив предыдущий опыт, быстро подстраиваются под темп. Щёки Корекиё заметно рдеют, а его жаркое дыхание тоже подстраивается в ритм движений Рантаро.       – М-мх!..       Амами поворачивает голову в сторону ног Шингуджи: его плоть стоит, натянутая, как струна, а живот запачкан семенем.       – Позволь, я немного ускорюсь.       Теперь, бережно взяв голову фольклориста за затылок, путешественник вбивается во всю силу. Размашистыми движениями бёдер он проталкивается до предела и наконец изливается вовнутрь.       Они едва-едва дышат, оба жадно глотают воздух. Но Рантаро не торопится покидать тёплую, мягкую и мокрую глотку. Корекиё, зажмурившись вновь, глотает всё до последней капли, и только тогда Амами выходит из его горла.       – Ты… Ах, ч-ч… Ты в порядке?..       Шингуджи ослабленно кивает.       – Мне нужно проверить…       Амами тянется за палочками, берёт ими с груди Шингуджи последний ломтик форели и окунает в сперму на его животе. Когда Рантаро подносит тонкую розовато-белую полоску в чём-то белом и вязком, Корекиё краснеет так, что кожа на его лице от корней волос до груди становится в цвет покрывала на его супружеской постели.       – А-А… Т-Тхаро… Кх, пощади…       – Ну один кусочек, – путешественник подносит ломтик рыбки вплотную к губам фольклориста. – Открой, прошу тебя…       Тонкая полоска форели елозит вдоль губ Корекиё, и тот, не выдержав, жмурится и открывает рот. На нёбе появляется нежная, слегка жирноватая текстура, а на языке перекатываются два явно разных солоноватых вкуса. Тщательно прожевав, он глотает ломтик рыбы с его собственным семенем, и его лицо краснеет ещё сильнее.       – Такое со мной даже на полевых экспедициях не проворачивали… Где ты этому научился?       Рантаро, пока наблюдал за Корекиё, всё это время сжимает ладонью нижнюю часть лица, прикрывая рот, а его щёки горят не хуже, чем у его горячо любимого человека.       – Я, кажется. Эм. Я немного… переборщил?       От такого ответа Шингуджи, слегка опешив, тихо смеётся уже своим привычным, кряхтящим смехом:       – Кх-кх-кх, Амами-кун, ты снова прыгаешь выше головы. Не хочешь извиниться за вот эту свою выходку?       – Ах-ха, прости, я правда переборщил. Ты слегка потерял хватку, а я с налёту на тебя… Мне нужно было с тобою понежнее, поаккуратнее как-то.       – Ты мало того, что меня не понял, так теперь должен извиниться дважды – ещё и за то, что недооцениваешь меня, – связанными руками молодой отец указывает вниз и раздвигает свои худощавые ноги.       Наконец поняв намёк, Рантаро встаёт с колен и передвигается, занимая место между ног Корекиё. Амами усталыми, слегка трясущимися руками приподнимает бёдра и подтягивает таз Шингуджи к себе.       – А где у вас смазка? Могу ей воспользоваться?       – Да, конечно. Посмотри под кроватью, как раз должна быть возле тебя.       Рантаро елозит рукой под кроватью, пока не находит неприметную бутылочку без этикетки. Чтобы убедиться, что он нашёл то, что нужно, он наливает небольшую каплю жидкости – тягучей, мягкой, но не слишком густой. С улыбкой он кивает, встаёт с пола, закрывая бутылочку, и берёт Корекиё за ремень на руках. Приложив последние силы, Шингуджи опирается на обе ноги и с кряхтением встаёт с дрожью в голенях.       – Как бы мы тебе почки не застудили, – смеётся Рантаро и, приподняв Корекиё на руки, кладёт его на кровать.       – Надо было раньше об этом думать, когда делал из меня шведский стол.       – Так под тобой что-то было постелено. Вон, посмотри.       Приподнявшись с кровати, фольклорист замечает, что сложенная вдвое простыня под ним всё же была. Теперь она испачкана каплями алкоголя и его потом, и по-хорошему её бы постирать, но…       – Давай разберёмся со всеми этими пятнами завтра, – словно прочитав его мысли, прерывает Рантаро, устраиваясь между ног Корекиё.       – Просто как бы она…       Шингуджи резко глотает слюну и прикусывает себе язык: пальцы Амами, обильно политые прохладной смазкой, касаются его внизу, массируя анус снаружи. Ещё немного, и они бы вошли вовнутрь, но путешественник дразнит отверстие, прощупывает, как всё вздрагивает и сжимается.       – Расслабь. Больно не сделаю.       После нескольких нажатий пальцы проскальзывают вовнутрь; Корекиё жарко выдыхает, приподнимает брови и смыкает губы, не давая ни единому звуку вырваться изо рта. Пальцы заходят глубже и глубже, проталкиваясь и сильнее, и быстрее – от одного из толчков фольклорист вновь выгибается в спине, и из члена стреляет ещё одна струя семени.       – Я же даже не начал.       Как только пальцы выходят из ануса, он начинает сокращаться от внезапного опустошения – но недолго. Рантаро аккуратно входит членом, кладя бёдра Корекиё на свои, приподнимает таз фольклориста, нажимая своим телом немного сверху, под углом. Шингуджи жмурится, скулит и цедит воздух сквозь зубы; хоть каждый мускул и помнит все позы, все движения, всё, что испытывал он когда-либо, он знает: он отвык – от такого пристального внимания, от сверлящего страстью взгляда.       Достоин ли он этого внимания?       Быть может, он недостаточно хорош – что для жены, что для любовника, которому позволяет брать себя прямо сейчас на его же супружеском ложе?       Быть может, он не ценит то, что имеет?       Быть может, он…       Быть может…       Быть…       Приятная боль внизу разливается по телу тёплыми волнами. К голове приливает кровь. Амами не прекращает мучить его своими ласками. Прочные канаты мыслей разваливаются на отдельные нити, комкаются, путаются в бесконечных узлах.       Так хорошо. Так хорошо…       – Т-Так хорошо! Таро! Таро!.. – Корекиё, подскочив торсом с кровати, обнимает Рантаро за шею связанными ремнём руками и утягивает на себя, прижимает его бёдра ногами, цепляется ими за его таз.       Толчки не прекращаются. Толчки становятся сильнее, чувственнее, размашистее. Большим пальцем Рантаро смахивает мелкие капли слёз из уголков глаз Корекиё, который всё плотнее и плотнее прижимает путешественника к себе, пока тот не лёг ему на грудь. Амами поднимает таз всё выше, жадно дыша, вонзая зубы в шею фольклориста, останавливаясь лишь для того, чтобы заглотить побольше воздуха.       Таких темпов Рантаро не выдерживает и спустя несколько минут он заканчивает, наполняя Корекиё изнутри, и сперма выливается через край. Как только оргазм прекращается, он выходит из возлюбленного, развязывает его руки, выкидывая ремень куда подальше, и обессиленно падает на кровать рядом с ним. Шингуджи тоже с большим трудом пытается наглотаться воздуха, но от нехватки кислорода и жара по всему телу он не может прекратить улыбаться. Всего через мгновение Амами сквозь дрёму слышит тихий шёпот в ушах:       – Спасибо тебе… Мне давно не было так хорошо, Таро… Спасибо…       Шипящее «спасибо» повторяется нежным шорохом в голове Рантаро снова и снова, пока его тяжёлые веки не смыкаются, а он не тонет в приятном сне. Последнее, что он чувствует перед тем, как уснуть, – то, как Корекиё, такой же обессилевший, прижимается к его груди и сопит на ней.       – Знаешь, Киё… – Амами ворошит чёрные ленты волос в полусне. – Ты достоин лучшего. Если хочешь, забирай Химэ и давай жить вместе, подашь на развод… Не будешь же ты прятать измену от жены?       – М-м-м… мы уже месяца три как развелись, Таро. Но… ты правда хочешь, чтобы я был с тобой?..       – Больше всего. Больше всего хочу…              Усталость одолевает Рантаро, и тот, тщетно боровшись со сном, сдаётся и погружается в него. Из глубины сознания всплывают образы прошлого: такие же подростковые бурные ночи, та же неукротимая страсть, то же тепло тела, от касаний к которому можно легко обжечься.       Кажется, он слышит знакомый женский голос во сне. Холодный, строгий, но заботливый. Это была Кируми: она укрывала их с Корекиё обнажённые тела и просила не шуметь по ночам, потому что другие тоже спят. Голос её только и делает, что ругает и ругает.       Нет, это же просто сон.       Рантаро просыпается с этой мыслью, протирает глаза.       А перед ним – Кируми.       – Кируми?! – Амами чуть ли не вскакивает с кровати, увидев знакомое лицо. – А-а-а, то есть, Т-Тоджо-сан?!       – Ах, срамота-то какая. Химэ хоть не слышала?       – Мх-х, надеюсь, что нет… – Корекиё тоже с трудом продирает глаза и держится за голову. – М-м-м… М-м-м? Руми, а ты когда успела приехать?..       – «Руми»? «Химэ»? Погоди-погоди. Шингуджи-кун?       – А-а-а?       – Ты… Ты женат на Тоджо-сан?       Корекиё сонно кивает.       – Если быть точнее, был женат, – поправляет Кируми и достаёт из сумки какое-то лекарство; она тут же тихонько стукает краем пластиковой баночки по лбу Корекиё. – Держи.       – М-м-м, – не глядя на содержимое, он высыпает одну таблетку на ладонь и тут же глотает, не запивая чем-либо, – премного… блах-ходарен…       – А если это яд? – интересуется девушка, прикрывая ладонью улыбку.       – Это повредит твоему имиджу как горничной и политика, ты не станешь меня травить.       Рантаро в онемении наблюдает за встречей бывших супругов, пытаясь сложить факты.       Как Корекиё, будучи, пожалуй, не только самым странным из его одноклассников, но и самым странным и загадочным человеком в его жизни, смог завести семью? Да ещё и со столь статной, образцовой, чуть ли не внеземной женщиной, как Кируми?       И не только это – как они, будучи столь занятыми и с чёткой позицией по поводу потомства, вместе завели ребёнка? По Химэ не сказать, что это их приёмная дочка: волосы, как у отца, форма глаз его же, но цвет глаз, форма лица, руки – всё остальное в ней уж точно выдаёт Тоджо с головой.       Только звонкий смех Кируми над Рантаро возвращает его в сознание.       – Ладно, ладно, вы оба – приводите себя в порядок, одеваетесь, прячете, – она отклоняет голову Корекиё, любуясь вчерашними укусами, – все свои непотребства и спускаетесь на завтрак. Правда, – Тоджо кладёт руку себе на бедро возле живота и слегка хлопает по нему, – есть… Есть одна вещь, которую мне нужно обсудить с тобой, Киё. Хорошо?       Фольклорист кивает, виновато пряча от неё взгляд.       – Ругать не буду. Амами-сан предлагают присоединиться к разговору тоже.       Воздушной походкой Тоджо покидает когда-то её супружескую спальню и спускается вниз. Стоило двери закрыться, как Амами начинает жестикулировать и что-то говорить, но с его губ сыплются только немые вопросы.       – Во-первых, да, было дело. Долгая история. Она просила никому не рассказывать, что она вышла замуж именно за меня, поэтому я и тебе не говорил. За это прошу простить. Во-вторых, мы разошлись, потому что не смогли нормально совмещать графики для адекватной семейной жизни. По крайней мере… именно так Руми объясняет её предложение о разводе… Кхм, в-третьих, это таблетка от похмелья. Есть ещё вопросы, Амами-кун?       Рантаро молча качает головой.       – Кх-кх-кх, замечательно. Тогда вставай и помоги мне собрать посуду. Надо же нам разобрать бардак, который мы вчера с тобой учинили, да?