Долг

      Дни в Отеле пролетели быстро и все шло своим ходом, особенно все изменилось благодаря Эмили. Она помогала Вэгги подобрать шторы для нескольких комнат, учила Ниффти готовить без использования душ грешников, что было невероятно сложно, а Чарли — постоянно получала от нее порции безудержного энтузиазма и веры. А еще рядом с Серафимом кружился Радиодемон, он был далеко, но будто всегда рядом. Но больше всего Эмили была рядом с теми, кто пытался искупиться. Она слушала, улыбалась, предлагала и внушала веру в то, что доброта — это выбор, доступный даже здесь. Сейчас же Эмили помогала грешнику, и что-то увлеченно ему рассказывала или же доказывала, пока он не очень то и хотел беседовать с Серафимом.       Энджел Даст наблюдал за этим зрелищем из-за стойки бара уже добрых полчаса, попивая свой коктейль «Кровавый папочка». Энджел не отводя глаз от Эмили, с хищной ухмылкой обращается к Хаску. — Эй, котенок. Скучно? Хочешь увидеть редкое, эксклюзивное шоу?       Хаск не прекращает сортировать алкоголь. Его лицо не выражает ничего, кроме легкой скуки. — Зависит от шоу. Опять будешь пытаться балансировать на стуле с бокалом на голове? Уже видел. Надоело.       Энджел Даст машет рукой — Фу, какая скукотища. Нет. Я про нечто более… утонченное. Хочешь увидеть, как я заставлю засмущаться настоящего, чистокровного серафима? Нашу местную лучистость, маленькую и чистую помощницу с Рая. — Хаск на секунду останавливается. Он медленно, очень медленно, ставит бутылку на стойку и поворачивает голову к Энджелу. Уголок его рта почти незаметно подрагивает. Это не улыбка. Это — интерес. — Сможешь?       Энджел Даст хихикает, понижая голос до шепота. — О, милый, ты недооцениваешь мои таланты. Она — ходячая невинность. Её броня — доброта и свет. Но у каждой брони есть слабое место. И я знаю, куда нажать. Держи паузу и смотри.       Хаск молча берет другую бутылку, но уже не сортирует, а просто ставит на стойку. Он прислоняется к стеллажу с бутылками, скрещивает руки и его мертвый взгляд фокусируется на этой сцене. Это высшая форма одобрения — его безмолвное внимание.       Даст срывается со стула с преувеличенной небрежностью и направляется к Эмили. Его походка — это целое представление, обещающее неприятности. — Эмилии!!! Я…Прерываю твой… увлекательный диалог с этим чудиком. Вопрос на засыпку!       Эмили отрывает взгляд от грешника, который, кажется, только обрадовался паузе. Её улыбка тепла и готова к общению. — Да, Энджел? Что случилось? — Он стоит слишком близко, нависая над ней. — Я тут размышлял над твоей природой. Ты ведь существо чистой, платонической любви и всепрощения, да? — Эмили немного теряется от формулировки. — Ну… Любовь — основа всего, да. Энджел делает паузу для драматизма, бросая быстрый взгляд на Хаска. Тот не моргает. — Именно. Платонической. Без всяких… телесных вмешательств. И это навело меня на дилемму. Помоги грешной душе разобраться. — Он присаживается на корточки перед ней, его лицо становится наивно-любопытным, что само по себе выглядит странно. — Вот смотри. Допустим, ты хочешь практически, физически помочь кому-то почувствовать себя любимым. Не через слово или молитву. А через… ну, скажем, прикосновение. Но не к руке. Глубже. Ближе. Где заканчивается твоя божественная миссия утешителя и начинается территория, куда даже ангелам со своим сиянием страшно заглянуть? Где та грань, за которой твоя помощь перестанет быть святой и станет просто… обычной? Или демонической? Ты вообще знаешь, где эта грань? Или для тебя её просто не существует, потому что ты никогда не задумывалась о том, что лежит за ней?       Он не говорит ничего прямо пошлого. Он задает философский, почти богословский вопрос. Но каждый его акцент, каждый намек, каждый взгляд — отточенный нож, который должен вонзиться в самое основание её уверенности. Он атакует не её мораль, а её осведомленность. Её понимание самой себя.       Эмили замирает. Её улыбка застывает. Она смотрит на него, и в её широких, чистых глазах происходит замедленная буря. Она ищет ответ в своей голове, но находит лишь богословские трактаты о любви с библии и смутные, чуждые представления о любви, которые ей всегда казались чем-то далеким и не относящимся к ней лично. Щеки её постепенно, начинают заливаться тонким, золотым румянцем. Она отводит взгляд. — Это… очень сложный вопрос, Энджел. Любовь многогранна, и её проявления… я думаю, грань определяется намерением, а не… —Энджел перебивает. — Намерением? А если намерение — облегчить чью-то боль самым непосредственным, физическим способом? Разве это не благородно? Разве это не… акт милосердия? Или для серафима это уже табу? Получается, ты можешь исцелить душу, но боишься прикоснуться к тому, что её оболочка считает наслаждением? Какая-то избирательная святость получается, солнышко.       Это последняя капля. Румянец на щеках Эмили вспыхивает ярче. Она не может найти слов. Она смущена тем, что он заставил её усомниться в полноте её собственной природы, в границах её сострадания. Она выглядит потерянной и уязвимой. Она молча, кивая грешнику, которого чему-то пыталась научить, и быстро, почти бегом, направляется к лестнице ведущей на второй этаж, оставляя Энджела.       Паучок же медленно поднимается, поворачивается к бару и делает глубокий, театральный поклон в сторону Хаска. Бармен молча смотрит на убегающую Эмили, затем на торжествующего Энджела. Наконец, он дает оценку. Тихо, почти с оттенком уважения. — Хм. Эффективно. — Он разворачивается, берет бутылку и наливает Энджелу двойную порцию его любимого отвратительного коктейля, ставя стакан перед ним без лишних слов. Это высшая награда в их мире. Порноактер, поднимая бокал в тост самому себе, довольный как кот. — Я же говорил, котенок. Искусство требует тонкости. А смущенный ангел — это самое красивое зрелище, конечно, после моей фотосессии на всех зданиях пентаграм сити.

***

      Но была еще одна, более настойчивая тень. Аластор, Радиодемон. Его визиты были ритуалом. — Мисс Эмили! — его голос, искаженный радио, раздавался прямо за ее спиной. Она никогда не вздрагивала, привыкла. — Снова за своим благородным трудом? Превосходно! Это напоминает мне, что я до сих пор не выполнил свой долг. Вы спасли мне… существование. А я ненавижу быть в долгу. Это против моей натуры. Так что, я снова спрашиваю, что вы хотите? Власть? Защиту? Информацию? Один небольшой грешок, который вы не имейте право выполнить? Назовите свою цену, и долг будет считать погашенным! — Его улыбка была широкой, а в глазах горела навязчивая необходимость освободиться от этого чувства обязательства. Эмили каждый раз смотрела на него с тем же чистым, понимающим выражением. — Мне ничего не нужно, Аластор. Я сделала то, что сделала бы для любого. Твоя благодарность — уже достаточная награда. — Недостаточно! — его голос на мгновение терял легкий радиошум, становясь резким. — Это неоплаченный счет!

***

      Эмили, пользуясь моментом, решила развесить новые мотивационные плакаты. Пытаясь закрепить уголок пергамента с вышитой золотом фразой «Надежда — лучшая броня» она взлетает над дверью. В руках у нее были булавки, а во рту — еще одна. Именно в этот момент через парадную дверь ввалилась шумная группа грешников — новоприбывших, грубых, еще не привыкших к здешним правилам. Они что-то громко выясняли между собой, тыкая друг другу в грудь пальцами. Один из них, крупный демон с рогами в пылу спора резко отмахнулся железной трубой, даже не оглядываясь. Эта железная арматура почти задела Ангела, которая была над ними, она начала от них отлетать, но в неё полетел еще какой-то хлам, всякие деревяшки и она не сразу сообразила отлететь. Уклоняясь она инстинктивно вскрикнула, выпустив из рук плакат и булавки, которые рассыпались, словно мелкий дождь. Не рассчитав, либо не сразу сообразив, что делать она начала падать. Падение казалось неизбежным и болезненным. Но оно не состоялось. Вместо твердого пола она ощутила мягкую опору. Ее обвила тень, и пара сильных, уверенных рук поймала ее в воздухе, прежде чем она успела хоть как-то сгруппироваться. Эмили, прижатая к красному пиджаку, слышала лишь нарастающее, гневное шипение прямо над своей головой. Она подняла глаза. Аластор держал ее на руках. Его лицо было обращено не к ней, а к группе грешников. Его улыбка застыла, став грознее, оскаленной маской. Красные радиодиски в глазах вращались с угрожающей скоростью. — МОИ ИЗВИНЕНИЯ, ДЖЕНТЛЬМЕНЫ, — его голос прорвался сквозь помехи, громкий и режущий. — Но, кажется, вы НЕ СООБРАЗИЛИ, куда направляете свою… необузданную энергию. Вы едва не повредили ХРУПКУЮ СОБСТВЕННОСТЬ ОТЕЛЯ!       Грешники, еще секунду назад такие буйные, замерли в ужасе. Они узнали Радиодемона. И то, как он смотрел на них, не означало ничего хорошего. — Про.. простите, мистер Аластор, мы не заметили…— залепетал демон. — НЕВНИМАТЕЛЬНОСТЬ — не оправдание! — отрезал Аластор. Тень за его спиной рванулась, вытянулась, нависла над группой, принимая очертания чего-то с множеством щупалец. — Но, к счастью для вас, сегодня я в… благотворительном настроении. ИЗЧЕЗАЙТЕ. ПРЕЖДЕ ЧЕМ МОЕ НАСТРОЕНИЕ ИЗМЕНИТСЯ! Время пошло.. — Им не пришлось повторять дважды. Грешники почти в панике ринулись прочь, растворившись в коридорах отеля. Шум и треск вокруг Аластора подутих. Он медленно, очень осторожно, поставил Эмили на ноги, все еще придерживая ее за плечи, чтобы убедиться, что она держится устойчиво. — Всё в порядке, Милочка? — спросил он, и его голос снова стал обычным. — Ничего не повреждено? Не хватало, чтобы ты еще лишилась чего-то в Аду.— сказал Радиодемон, смотря на её золотое крыло. — Я… я в порядке, — выдохнула Эмили, поправляя платье. Ее сердце еще колотилось от испуга. — Спасибо тебе. — Она мягко улыбнулась и покачала головой. Ее сияние, немного померкшее после испуга, вновь заиграло мягким, теплым светом. — Спасибо за спасение, Аластор. Искреннее спасибо. Но… — она сделала маленькую паузу, глядя ему прямо в глаза. — Ты мне ничего не должен. Никогда не был должен. И не будешь!       Аластор замер. Его улыбка не исчезла, но она потускнела, стала неподвижной, как маска. Он, казалось, обрабатывал эти слова, и они не находили в его системе никакой логической ячейки. Ничего не должен. Никогда. — Долги нужно возвращать. Таков порядок вещей. — Доброта — не долг, Аластор, — тихо сказала Эмили. — Это дар. И дары не требуют возврата. Просто… прими его. Пожалуйста. — И прежде чем он смог найти новые аргументы, что-то переломить или настаивать, она наклонилась, подобрала с пола упавший плакат с «Надеждой», аккуратно сложила его и, кивнув ему на прощание с той же мягкой улыбкой, пошла прочь. Он был в долгу перед тем, кто наотрез отказывался этот долг признавать. Он исчез быстро и бесследно..       Комната Аластора была идеальным отражением его внутреннего порядка. Книги расставлены по высоте и алфавиту, даже тени в углах ложились предсказуемо. И посреди этого безупречного хаоса его разума — одна аномалия. Одна. Имя ей — Эмили. Он стоял у высокого окна, — Ты мне ничего не должен, — звучала в голове. Шум вокруг него вспыхнул тихим, яростным шипением. — Ну вот ПОЧЕМУ? — голос прорвался наружу, резкий, нарушая тишину комнаты. Он говорил с собой, со своим отражением в стекле. — Почему я так зациклен на этой нелепой идее долга? Я, Радиодемон, который заключал сделки с душами и ломал контракты просто для развлечения. Я держал в страхе целые круги Ада, не будучи ни перед кем в ответе. Моя власть была в моей независимости. В том, что мне никто не был должен. И я… никому..       Он отвернулся от окна и начал медленно расхаживать по комнате. — А теперь эта.. Миледи. Этот серафим. Она врывается, делает то, чего от неё не просили, и отказывается брать плату. Она нарушает основной принцип! Всё имеет цену! Всё! Любовь, ненависть, спасение, падение — всё это сделка! — Он остановился, уставившись на пустоту. — Но она… она не играет по правилам. Она раздает свою доброту, как будто это ничего не стоит. Как будто это её естественное состояние. И это… это сводит с ума.       Его голос стал тише, перешел в раздражённый шепот. — Что меня в ней держит? Это её сияние — ослепительная невинность раздражает. Не её моральные проповеди — я слышал лучше. И уж точно не её физическая форма, хоть она и… приятна..       Он замер, и на его лице впервые появилось выражение не злорадства, а искреннего, глубокого недоумения. —Долг… — прошептал он, как будто пробуя это слово на вкус. — Долг - это крючок, контроль. Пока я ей должен, я привязан. Я обязан. А если долга нет… то что это?       Он снова повернулся к окну, к своему отражению, и его собственные красные глаза смотрели на него с вопросом. — Что это за… связь, которая не подкреплена контрактом? Которая существует просто потому, что… она есть? Она спасает меня не потому, что хочет власти надо мной. Она отказывается от власти, которую я сам же ей вручаю на блюдечке! Это… это иррационально. Это хаос в чистейшей форме. И это…       Он не закончил. Он не мог подобрать слова. Гнев сменился на заинтересованность, а затем на что-то более глубокое — на своего рода уважаемый страх. — Она не держит меня долгом, — тихо сказал он самому себе, и в его голосе прозвучало ошеломлённое открытие. — Она держит меня… Пытаясь вернуть несуществующий долг, я всё глубже вязну. Я зациклен не на обязанности. Я зациклен на ней. На этой милой Миледи, на этом живом нарушении всех моих законов. И я не могу… просто вычеркнуть её. Моя Аномалия..       Он поднял руку и сжал пустой воздух, как будто пытаясь поймать неуловимое. Аластор тихо, беззвучно рассмеялся. Это был не его обычный громкий хохот, а короткий, горьковатый звук. — Браво, моя Дорогая, — прошипел он в пустоту. — Браво. Ты обезоружила меня.. Ты просто… И теперь я в паутине у собственного желания его вернуть. Какая восхитительно-ужасная ирония светлейшего создания..       Он откинул голову, и его улыбка на мгновение стала искренней. Долг был лишь предлогом.

***

      Однажды, после очередного такого разговора, он, казалось, нашел новый подход. Он подошел к ней, когда она чинила плюшевого медвежонка для одного из постояльцев-грешников. Его тень накрыла ее и игрушку. — Мисс Эмили, — начал он, и в его тоне было что-то непривычно спокойное. — Я понимаю. Ваша природа не приемлет сделок. Тогда позвольте мне предложить кое-что иное. Вы ничего не просите для себя. Но, возможно, для других? Для отеля?       Эмили на мгновение задумалась, иголка с ниткой замерла в воздухе. — Отель… ему всегда нужны средства. И Чарли работает так много… Аластор оживился, его улыбка стала шире. — Вот видишь Милая! Назови сумму. Пожертвование. Что-то изменить в интерьере или что-то необычное? — Но она снова покачала головой. — Нет. Помощь, купленная за долг, - это не искренняя помощь. Она должна идти от сердца. Спасибо, Аластор. Но нет. — Радиодемон замер. Шум старого радио вокруг него усилился. Казалось, он вот-вот взорвется от этого невыносимого положения. И тогда он произнес, обрезая каждый звук: — Хорошо. — И он растворился в тенях.

***

      Холл отеля искрился редким чувством победы. Еще одна душа, хрупкая и полная сомнений, отправилась на вверх. Чарли, с глазами, сияющими от счастливых слез, решила устроить импровизированное празднование. Не грандиозный бал, а что-то легкое, для своих.       Эмили сидела на высоком барном стуле, между Дастом и Чарли, а уже возле принцессы сидит Вэгги, и Хаском с невозмутимым, как всегда, лицом, находящийся за барной стойкой. Энджел как всегда, уже изрядно навеселе, облокотился на стойку, его руки жестикулировали.       Хаск беря бутылку искрящегося, слегка дымящегося адского сидра, обращается к Эмили. — Сидр. Креплёный. Точно будешь? — Эмили, обычно сидящая с чаем, сегодня почему-то решила занять место у стойки со всеми. Она держится чуть прямее обычного.       Чарли Наклоняясь к ней, с беспокойством. — Эмили, ты уверена? Это не твой обычный и умиротворяющий чай. Это... сильно дурманящий напиток. Очень крепко для тебя. Вэгги качая головой, хмурится. — Да, не надо тебе это. Оно даже пахнет дурманящем. Сладко, но потом будет очень плохо. Лучше тебе чай сделает Хаск!       Энджел Даст закатывается хриплым смехом, облокачиваясь на стойку прямо возле Эмили. — Ой, да отстаньте вы от неё! Дайте святоше культурно обожраться! Она ж даже пить не умеет! Ей, я уверен, достаточно понюхать церковное вино и сделать вид, что кружится голова. Хаск, налей ей молочка в стакан, она сделает глоток и у неё крылышки закурчавятся!       Обычно Эмили проигнорировала бы или мягко ответила. Но сейчас что-то щёлкнуло. Может, накопившееся раздражение от постоянных подколов про её невинность, может, желание доказать, что она не просто хрупкая статуэтка. Её глаза, обычно мягкие, сузились. Она резко ударяет ладонью по стойке, и тихий, но чёткий звук заставляет всех вздрогнуть. Эмили говорит громко, твёрдо, глядя прямо в глаза Хаску. — Наливай!       В баре на секунду повисает тишина. Даже фоновая музыка будто притихла. Все смотрят на неё. Хаск, не моргнув глазом, медленно наливает полный бокал крепкой жидкости и ставит перед ней. Эмили смотрит на бокал, потом поднимает его. Её рука не дрожит. Она чувствует на себе взгляды: издевательский — Энджела, обеспокоенный — Чарли и Вегги, безразличный, но внимательный — Хаска. Она говорит вслух, будто бросая вызов. — Я выпью.       Она залпом, не отрываясь, выпивает весь бокал. Ставит его на стойку с глухим стуком. На её лице сначала ничего. Потом лёгкая гримаса — напиток действительно обжигающе-сладкий. Она кашляет один раз, прикрывая рот рукой. Как же ей сейчас хочется увидеть его, хочется чтобы он был рядом и помог, как и всегда.. Глаза слегка слезятся. Но она сидит прямо, выдерживая паузу. — Ну и дела.. — Широко раскрыв глаза, в полном изумлении сказала Вэгги. Чарли просто смотрит. Энджел перестал смеяться. Он смотрит на Эмили с новым, оценивающим интересом. Хаск берёт пустой бокал, кивает, и в его голосе впервые за вечер звучит нечто, отдалённо напоминающее одобрение —... Принято. — И наливает ей еще. Все продолжают пить и ведут непринужденную беседу о чем-то, как Энджел опять ловит приступ и начинает говорить: — И вот он, наш лучик надежды! — просипел он, указывая пустым бокалом на Эмили. — Сияет, улыбается, всех греет. И так до скончания веков. Знаешь, пташка, я тут думал... Ты же даже не представляешь, каково это — по-настоящему хотеть кого-то. Не по-духовному, а так, чтоб кожа горела, чтоб дыхание перехватывало. Тебе это не светит. Ты как красивая, запретная конфетка в вакуумной упаковке — все видят, никто не пробует. И не попробует никогда. — Энджел, заткнись уже! — гаркнула Вэгги, хлопнула ладонью по стойке. — Серьезно, это не смешно! — поддержала Чарли, но ее голос тонул в нарастающем хмельном напоре паучьего демона. — Ой, да ладно вам! Я просто указываю на факты! Вот даже Хаск согласен, правда Котенок? — Энджел хихикнул, перегнувшись через стойку. — Возможно он и прав! — Сказал с ухмылкой бармен. — Наша святая девочка никогда не узнает, каково это — завести кого-нибудь в постель, раздеть, прижать... Ну, вы поняли. Ее удел — объятия духовные. Ску-у-чно! Даже поцелуй для неё это лишь фантазия.. АХХАХАХА. Представляйте? А интересно, что за мысли в этой ангельской головушке крутятся? Наверное, сплошные песенки, уставы и графики спасения. Ни одной порочной картинки. Ни одной… интересной фантазии. Даже у Чарли с Падшей есть парочка игрушек.. не надо так на меня смотреть, по вам это видно! Вэгги с Чарли начинают смотреть друг на друга и заливаться румяянцем, никто из них даже опровергать это не будет.       Эмили замирает на секунду, но не отвечает. Она бы хотела это все попробовать.. только лишь с одним демоном.. одним.. далеким, но одновременно и близким дня нее.. А тем временем Актер решает надавить сильнее. — Я тут думал… Тебе, святоша, не то что секса никогда не видать — о чём мы уже говорили. Ты до такого финиша даже не добежишь. Тебе и старта-то не видать.       Эмили поворачивается к нему, лицо спокойное, но глаза внимательные. — Я не участвую в таком, Энджел. — Нет, ты не поняла. Я о том, что даже попытка — на простой, банальный, поцелуй — у тебя обречена. Потому что ты не умеешь. Ты не знаешь, как это делается. Нет, ну чисто технически-то губы сомкнуть сможешь, да. Но это будет как у робота. Холодно, без искры, без… намерения. — Чтобы поцелуй что-то значил, чтобы он кого-то уломал, как у нас говорят, или хотя бы заставил заинтересоваться — нужно знать, что ты делаешь. Нужно понимать язык - не слов, а прикосновений, взглядов, обещаний, которые в этом поцелуе спрятаны. А ты… — Он делает драматическую паузу, осматривая ее с ног до головы. — Ты слишком незнающая. Твой самый страстный поцелуй будет похож на ритуальное причастие. И кого ты этим увлечёшь? Разве что такого же святошу, который молится на тебя, вместо того чтобы хотеть тебя. Никто на тебя не поведется, все видят тебя насквозь, признай это!       Эмили слушает. Но в этот раз её обычное терпение даёт трещину. Он не просто издевается, он ставит диагноз её способности к близости. Если она с Рая, если она является высшим Ангелом, Серафимом, она что не имеет права попробовать? И её щёки слегка приобретают другой цвет — не от смущения, а от досады.       Её голос звучит тише, но в нём впервые появляется металлический оттенок. — Ты очень уверен в своих словах, да? — Абсолютно! Потому что это не теория, пташка. Это практика. А у тебя практики — ноль. Ты даже представить не можешь, с чего начать. Как приблизиться. Как дышать. Ты не уламаешь никого. Ты можешь только… осветить. И кому нужно это вечное, невыносимое сияние, когда можно получить жар? Так что расслабься. Твой удел — быть прекрасной, неприкосновенной и… бесполезной в самом интересном виде общения. Продолжай сиять в одиночестве. Это твоя суперсила и твой вечный приговор.       Эмили слушала, и ее обычная мягкая улыбка не гасла, но в глазах что-то изменилось. Пока Даста прорвало на эту речь, она заметила сначала тень — длинную, искаженную, с силуэтом оленьих рогов, которая протянулась через весь пол и коснулась ножки ее стула. Улыбка на её лице только увеличивалась, она практически не слышала, что ей говорил паучок. Потом её взгляд поднялся к лестнице, а в конечном итоге на балкон второго этажа. Аластор стоял там, опираясь на свой микрофон, и наблюдал за всем с классическим выражением развлеченного пренебрежения. Их взгляды встретились на секунду. И в этот момент что-то в Эмили щелкнуло. Не гнев, не обида. Спокойная, кристально ясная решимость. Она медленно соскользнула со стула. Разговор вокруг нее стих. Даст замолчал, удивленно приподняв брови. — Ты думаешь, я не могу никого притянуть к себе? — голос Эмили звучал непривычно громко и четко, но его было слышно даже сквозь музыку. — Ты думаешь, никто и никогда не захочет сблизиться со мной? Что ж. Смотри и не завидуй!       Она сделала шаг от стойки, затем еще один. Ее сияние, казалось, стало плотнее, целенаправленнее. Она шла прямо на Аластора. Все замерли. Хаск перестал улыбаться. Вэгги и Чарли смотрели, открыв рты.       Эмили остановилась перед Радиодемоном, запрокинув голову, чтобы встретиться с его взглядом. Радио напряжение вокруг него нарастало. — Милая, — произнес он, и в его голосе смешались шум, насмешка и легкое недоумение. — Вы, кажется, перебрали с сидром. Вам что-то от меня нужно? Или наконец-то пришло, что-то на ум в качестве моего возмещения?       Она не моргнув глазом, с той же леденящей душу уверенностью, ответила. — Да. Я знаю, как ты можешь вернуть мне свой долг. За то, что я тебя спасла.       На первом этаже возле бара воцарилась такая тишина, что был слышен треск лампочек в люстре. Аластор наклонился чуть ближе, его улыбка стала опасной, заинтригованной. — Ох! Неужели? И каков же мой путь к освобождению, дорогуша?       Эмили не стала ничего объяснять. Она просто встала на цыпочки, взяла его за отвороты пиджака и поцеловала. Не нежно, не страстно, а твердо и безошибочно. Поцелуй был коротким, но ошеломляюще дерзким. Когда она отстранилась, ее глаза сияли не ангельским светом, а холодным, металлическим вызовом. — Я расскажу тебе, когда мы останемся наедине, — сказала она четко, так, чтобы слышали все.       На лице Аластора промелькнула буря эмоций: шок, ярость, дикое любопытство и что-то, отдаленно напоминающее уважение. Он не отшатнулся. Напротив, его тень обвила Эмили, сливаясь с ее сиянием в неком танце. — Как неотразимо нагло... — прошипел он, и его голос зазвучал на весь Отель, — Что ж, я всегда был поклонником... драматических жестов.       Он щелкнул пальцами. В воздухе рванула черно-зеленая волна и их фигуры, красная и белая — поплыли, расплылись и исчезли, словно их стерли ластиком из реальности.       В лобби повисла оглушительная тишина. Потом Хаск медленно, очень медленно, налил себе полный стакан самого крепкого, что было за стойкой, и выпил его залпом. Вэгги и Чарли просто смотрели на пустое место, их мозги, поддавленные алкоголем и увиденным, отказались обрабатывать информацию. И лишь Энджел Даст нарушил тишину. Он присвистнул, долгим, почтительным свистом, и опустошил свой бокал. — Ну вот, блядь, дела... — выдохнул он с искренним восхищением. — Святоша. Самое зло обворожила. А какое... эффектное исчезновение! Респект, пташка, не ожидал!       И он начал хохотать, истерически и громко, пока Чарли и Вэгги все еще пытались понять, не показалось ли им все это из-за некачественного адского сидра. Но пустое пространство у лестницы и висящее в воздухе ощущение сдержанного и громкого смеха говорили о том, что все было на самом деле.

***

      Лучи утреннего, если в Аду можно так выразиться, адского света, тусклые и багровые, пробивались сквозь тяжелые шторы. Сознание возвращалось к Эмили медленно, неохотно, сопровождаясь непривычной тяжестью в голове и странной, теплотой по всему телу. Первое, что она осознала — это не её потолок. Её потолок был украшен наивными, светящимися в темноте звёздами, которые она сама наклеила из-за страха спать в темноте. Этот же был высокий, тёмный, напоминающей сплетение корней и рогов. Второе — это звук. Ровное, едва слышное шипение, как от далёкой радиостанции. И размеренное, глубокое дыхание совсем рядом. Медленно, с нарастающим ужасом, она повернула голову на подушке. Рядом с ней, в полной темно-красной пижаме, которая выглядела нелепо и пугающе одновременно, лежал Аластор. Он спал. Его широкая улыбка смягчилась, став просто загадочным изгибом губ. Без улыбки и без нескончаемого треска ауры он выглядел... почти уязвимо. Почти невинно. Так бы и не сказала, что он маньяк и серийный убийца..       Паника, холодная и тошнотворная, схватила Эмили за горло. Она резко приподнялась на локтях, и одеяло сползло, открывая, что она все еще в своем вчерашнем одеяние, хотя и сильно помятом. Но это не успокоило. Сердце колотилось где-то в висках.       В этот момент красные глаза открылись. Никакой сонливости, только мгновенная, кристально-ясная осознанность. Аластор медленно повернул голову, чтобы посмотреть на нее. — Доброе... утро, моя Дорогая благодетельница, — его голос был низким, хриплым от сна, но радио в нем уже пробуждалась, тихо потрескивая. Эмили не могла вымолвить ни слова. Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, полными чистого, немого ужаса. Её руки сжали одеяло так, что костяшки побелели. — А... у нас... — голос сорвался на шепот. — У нас... что-то было?       Вопрос повис в воздухе, дрожащий и наивный. Аластор наблюдал за её паникой с интересом ученого, рассматривающего редкий экземпляр. Он не спешил успокаивать. Затем он медленно приподнялся, опершись на локоть, оказавшись с ней на одном уровне. Пространство между ними вдруг стало обжигающе тесным. — Если под чем-то ты подразумеваешь что-то, оскверняющее твою... хм, непорочную природу, то нет, — произнес он, и в его тоне зазвучала привычная, театральная интонация. — Ничего такого, что требовало бы моего немедленного уничтожения экзорцистами или вашего покаянного авторита, не произошло.       Эмили выдохнула, но напряжение не отпускало. Значит, самое страшное... нет. Но как она оказалась здесь? — Тогда... что...? — Хах.., если помнишь, ты была довольно... настойчива после нашего исчезновения и фееричного поцелуя на глазах у зрителей, который выпивали в баре, — продолжил он, его глаза сузились. А потом, уже здесь, ты попрасила об одной вещи. Не как серафим. А как... Эмили, ты выразилась так. — Он сделал паузу, давая ей впитать это. Она не помнила. Последнее четкое воспоминание — его рука на её талии во время исчезновения. Потом — туман. — Ты попросила, — его голос стал тише, почти конфиденциальным, — чтобы я побыл рядом. Просто рядом. Это и будет моим долгом.       Эмили чувствовала, как жарко становится её лицу. Она такое сказала? Ему? — И ты согласился? — выдавила она. — Конечно! — Аластор развел руками, его улыбка стала шире, показывая все зубы. — Это была просьба. Единственный способ позволить мне погасить долг. Как я мог отказать? — Значит... мы просто... спали? — В самом буквальном смысле слова, — подтвердил он. — Ты уснула удивительно быстро, едва коснувшись подушки. А я... выполнял условия соглашения. Обещание — обещанием, даже если оно дано пьяному ангелу.       Он подчеркнул слово «пьяному», и Эмили снова захотелось провалиться сквозь адские полы. Она осторожно спустила ноги с кровати, готовая бежать. — Минутку, Дорогуша. — Она обернулась. Аластор стоял в дверях своего номера, уже одетый в безупречный костюм, микрофон в руке. На его лице играла та же загадочная улыбка, но в глазах теперь читался необычный интерес. — Это из-за него? — спросил он прямо, без предисловий. — Из-за этих... шуток паучьего клоуна о вашей неопытности? Вы выбрали меня как самый вызывающий способ его заткнуть?       Эмили замерла. Правда была горькой таблеткой, но не всей правдой. Она опустила взгляд на свои руки, затем подняла его и встретилась с его взглядом. В ее глазах не было ни лжи, ни сияния — только усталая, смущенная искренность. — Не только поэтому, — сказала она тихо. — Да, его слова... они как заноза. Но если бы это было лишь для доказательства... я бы, наверное, поцеловала кого-то другого. — Она сделала паузу, собираясь с мыслями, смущенно теребя край платья. — Ты кажешься всем таким... страшным. Неприступным. Но почему-то именно рядом с тобой мне... не страшно. Или страшно по-другому. Не так, как должно быть. И вчера, когда я решила это сделать... мысль была только о тебе. Ни о ком больше..       Признание повисло в адском воздухе комнаты. Аластор слушал, не двигаясь. Его звук вокруг него на мгновение стих. Его лицо было непроницаемой маской, но уголок глаза слегка подрагивал. — Хмм.. — наконец прошипел он, и его радиошум вернулся, но тихий и приглушенный. — Это... неожиданно откровенно. И чертовски интересно. —Он сделал шаг вперед, сократив дистанцию. — Что касается нашего остроумного друга, — продолжил он, и в его голосе зазвучали привычные металлические нотки, — то я могу предложить решение. Элегантное. Без лишнего кровопролития, по крайней мере, физического. Просто... поставить его на место. Раз и навсегда. С его же подачей.       Эмили смотрела на него с надеждой и опаской. — Как? — Сыграем в его же игру. Только с нашими правилами. Тебе нужно лишь согласиться на небольшую... демонстрацию. И постараться не смущаться так ярко, хотя это, признаю, будет сложно, когда рядом буду я.. тот кого ты представляла, Милая.       Мысль о новой демонстрации заставила кровь прилить к ее щекам. Но мысль о том, чтобы положить конец этим вечным насмешкам... Она медленно кивнула. — Я... согласна. — Превосходно! — его улыбка стала шире, почти искренней. — Тогда следуйте за мной. И помни, ключ к успеху — в полном отсутствии вашей обычной ангельской робости. Сегодня ты — не серафим, который должна всем помочь. Сегодня ты — дама, которая пришла сюда со мной. И это уже должно сказать ему о многом.       Он предложил ей руку, не локтевой изгиб для дамы, а просто свою руку, обрамленную в перчатку. Эмили, сделав глубокий вдох, положила свою ладонь ему на руку. Ее прикосновение было легким, как перышко, но решительным.

Они вышли в холл.

      Компания уже собралась на огромном диване: Чарли, Вэгги и конечно же, Энджел Даст, который что-то громко и похабно рассказывал, жестикулируя всеми руками, впрочем как и обычно. Хаск стоял у стойки, как и всегда, но его взгляд мгновенно сфокусировался на паре, появившейся из коридора.       Разговор замер на полуслове. Все глаза устремились на них. На Эмили, чье платье было слегка помято, чьи волосы были не так идеально уложены, и чья рука лежала в руке Аластора.       Энджел Даст приподнял бровь, его ухмылка стала медленной и понимающей. — Ну-ну-ну... — протянул он. — А вот и наша утренняя пташечка вернулась в гнездышко. И не одна. Что, ночка удалась, святоша? Или ты молилась за его грешную душу до самого рассвета?       Аластор остановился перед диваном, не отпуская руку Эмили. Его голос, когда он заговорил, был гладким и холодным. — Мой дорогой Энджел, твоя одержимость интимной жизнью мисс Эмили начинает выглядеть... патологически. Как у неудачливого ребенка, как у маленького и обиженного мальчика, которому не дали, не дали что-то больше похоти. Я прав? Ах, почему же вы не смеетесь? Скучно, просто и весьма неинтересно. — Он повернулся к Эмили, и его жест был нарочито нежным. Он приподнял ее подбородок пальцем в перчатке, заставив ее посмотреть на него. Она, вся смущенная, подчинилась, ее сердце колотилось. — Она ответила на твой вызов, — продолжил Аластор, обращаясь ко всем, но глядя на Эмили. — Довольно эффектно, как мы все видели. Но дело, кажется, не в том, может ли она. А в том, хочет ли. И с кем!       Он отпустил ее подбородок и снова обвел взглядом компанию, остановившись на Энджеле. — И, судя по тому, кого она выбрала для своего... эксперимента, твои шутки про «незнание» и «неумение» летят мимо цели. Она просто разборчива. Очень. И ее вкус, как оказалось, довольно утончен. Что, согласись, само по себе — убийственная контраргументация всем твоим подколам.       В лобби воцарилась мертвая тишина. Вэгги смотрела и хотела что-то сказать, но язык будто не слушался, ей даже нравилось, что Аластор решил заткнуть Даста. Чарли пыталась понять, радоваться за Эмили или звать на помощь. Энджел Даст перестал ухмыляться. Его лицо выражало сначала шок, затем оскорбленное непонимание и, наконец, чистое, неразбавленное уважение к мастерски нанесенному удару.       В центре этого застывшего мира стояли они. Аластор только что произнес слова, которые, казалось, физически исказили реальность вокруг: — Но могу сказать спасибо Даст..и должен признать, это была лучшая ночь за все моё существование в Аду.       Его голос, обычно такой полный театральности, звучал непривычно… ясно. Почти мягко. И как финальный акт этого немыслимого заявления, он наклонился и поцеловал Эмили. Это был не быстрый, дерзкий поцелуй, как в тот раз. Это было что-то медленное, почти… нежное. Поцелуй-утверждение. Он длился всего несколько секунд, но для троицы на диване время растянулось в вечность. Когда он отстранился, мир не взорвался. Не грянул гром. Просто шум вокруг Аластора на мгновение сменился тихим, ровным гулом, похожим на далекое радио в уютной гостиной.       Эмили стояла, глядя ему в глаза. Её собственное сияние, обычно ослепительное, теперь было приглушенным, теплым, как свет. Она, казалось, полностью забыла о присутствии других. Весь её мир сузился до красных глаз и до прикосновения его перчаток на её руках. Она приподнялась на цыпочки, приблизив свои губы к его уху. Её шёпот был таким тихим, что его не уловил бы даже демон с самым острым слухом, если бы не стоял в сантиметре от неё. — Можно… можно ещё? — прошептала она, и в её голосе не было ни дерзости, ни вызова. Только робкая, жаждущая искренность.       Аластор замер. Его вечное выражение превосходства дрогнуло. В его глазах промелькнуло что-то первобытное, удивлённое, почти растерянное. Он смотрел на неё, на эту ангельскую сущность, которая только что попросила у него, Радиодемона, Аластора, ещё. И затем что-то в нём сдалось. Что-то щёлкнуло. Его улыбка, всегда такая острая и расчётливая, стала… другой. Более настоящей. Он медленно кивнул, один раз, почти неуверенно. — Для тебя, моя Дорогая… — его голос прозвучал как шёпот самой тени, — что угодно.       Это были не пустые слова. И прежде чем шокированная аудитория на диване успела перевести дух, он снова поцеловал её. На этот раз ещё медленнее. Это был поцелуй, который говорил: Ты выиграла. Не только игру с Энджелом. Всё. Ты выиграла меня..       Аластор не стал убивать его. Он просто публично, на глазах у всех, пересмотрел правила игры. Эмили была не «незнающей святошей», а «разборчивой дамой с утонченным вкусом». И он, Аластор, был вещественным доказательством. — Так что, — закончил Радиодемон, его голос был чуть громче, — думаю, эта тема теперь закрыта. Навсегда. Не так ли, Паучок?       Энджел Даст медленно выдохнул. Он посмотрел на Эмили, которая, казалось, готова была испариться от смущения, но все же стояла рядом с Аластором, и продолжала смотреть на самого демона, чья улыбка была острее, чем обычно. — Черт возьми, — тихо выдохнул он, и в его голосе прозвучало что-то вроде капитуляции. — Ладно. Точка за вами. Эффектно, блядь... Эффектно.       Аластор кивнул. Затем он повернулся к Эмили, и его голос стал тише, только для нее. — Мисс Эмили? Кофе? Я думаю, вы его заслужили.       И он повел ее к кухне, оставив за спиной гробовую тишину и сломанный стереотип. Эмили, все еще пылая от стыда, вдруг почувствовала странное, новое чувство — не победы, а освобождения. И рука в его руке перестала дрожать. — Вот… блядь. Я… я в ауте. Полностью и бесповоротно. Это… это даже не уложила под себя. Это… святая дева взяла и приватизировала самого первородного хаоса. Ребят… я её недооценил! С самого начала. Чарли просто схватилась за голову, её глаза были размером с блюдца. — Они… они же… это… я… нужно.. Может им комнату другую или сообщить.. Сэре? Папе? Вэгги, похоже, была ближе всех к короткому замыканию. Она беззвучно шевелила губами, тыча пальцем в направлении пары, а затем хлопая себя по лбу, как бы проверяя, не спит ли она.