Звёздное небо, окраплённое кровью.

***

– Как? – в её голосе прозвучало отчаяние. – Он жив. Он дышит. Он будет жить в тюрьме, получать письма от поклонниц, давать интервью. Он стал частью истории. Моей истории. Он всегда будет там. Уилл, стоявший в дверях, почувствовал, как в нём что-то окончательно ломается. Не горе, не боль. Нечто более твёрдое и решительное. Он встретился взглядом с Ганнибалом. В глазах Ганнибала не было вопроса. Было понимание. И согласие. – Нет, – тихо сказал Уилл. – Он не будет. Мия обернулась, посмотрела на него. Она увидела в его глазах не отца, а того Уилла Грэма, который мог влезть в голову к монстру и вынести оттуда приговор. И увидела в Ганнибале не врача, а того, кто приговор приводит в исполнение. – Папы… что вы задумали? – Мы задумали вернуть тебе звёзды, – сказал Ганнибал, поднимаясь. – Окончательно.

***

Они не обсуждали план вслух. Не было необходимости. Они понимали друг друга с полуслова, с полувзгляда. Их совместное прошлое, их темная симбиотическая связь снова вышла на первый план, но теперь не ради игры или выживания, а ради дочери. Ради искупления греха, которого они не совершали, но который лег на них тенью. Ганнибал начал с информации. Используя свои старые связи и неугасающий авторитет, он получил доступ к деталям дела, к распорядку перемещений Стоддарда, к схеме охраны. Уилл тем временем погрузился в профиль, но теперь не для поимки, а для понимания ритуалов, слабостей, страхов Звездочёта. – Он боится не смерти, – сказал Уилл однажды ночью, когда они сидели в кабинете. На столе лежали карты, распечатки. – Он боится небытия. Забвения. Что его «великая работа» будет неправильно интерпретирована или просто забыта. Что он станет не созвездием, а туманностью – бесформенным облаком пыли на задворках памяти. – Тогда мы не дадим ему ни смерти, ни забвения, – ответил Ганнибал, разглядывая чертёж здания суда. – Мы дадим ему вечность в том виде, в каком он её заслуживает. Вечность позора. Вечность как банального, жалкого злодея, а не мессианской фигуры. Они действовали с хирургической точностью. Ганнибал выбрал место – главная площадь маленького городка недалеко от того места, где нашли первую жертву. Там стояла старая церковь с высокой колокольней. Идеально. Публично, символично. Уилл обеспечил транспортировку. Через свои старые контакты в среде отшельников и маргиналов, людей, которым он когда-то помог и которые были ему обязаны, он нашёл человека с фургоном, не задающего вопросов. Самое сложное было вытащить Стоддарда из-под охраны. Но здесь Ганнибал проявил своё искусство манипуляции. Он позвонил адвокату Стоддарда, представившись коллегой-психиатром из Европы, заинтересованным в деле как в уникальном случае. Он намекнул на возможные пробелы в обвинении, на необходимость приватной, неформальной беседы с подзащитным для «более точной экспертизы». Адвокат, алчный и честолюбивый, клюнул. Была организована «конфиденциальная встреча» в нейтральном месте – заброшенном складе по дороге в суд, куда Стоддарда должны были перевозить на следующий день для очередного слушания. Илай Стоддард вошёл в пустой цех в наручниках, в сопровождении двух охранников и адвоката. Он выглядел усталым, но в его глазах всё ещё тлел огонь мании величия. Увидев Ганнибала, стоящего в центре помещения в безупречном тёмном пальто, он улыбнулся. – Доктор Лектор. Я знал, что вы придёте. Не как служитель закона. Как… коллега. – Мы не коллеги, мистер Стоддард, – спокойно сказал Ганнибал. – Вы – неудавшийся художник. Я – ценитель. Вы работали с грубым материалом – страхом, болью. Но вам не хватило видения, чтобы создать что-то по-настоящему возвышенное. Стоддард нахмурился. Его улыбка исчезла. – Возвышенное? Я создавал закаты! Гасил свет! – Вы гасили свечи спичкой. Истинное искусство тьмы – не в гашении, а в преобразовании света. В создании такой тьмы, рядом с которой любой свет кажется кощунством. Вы этого не поняли. Вы лишь запугали девочек. Мою дочь. В этот момент из тени за стеллажами вышел Уилл. В его руке был тазер. Два точных выстрела – и охранники рухнули. Адвокат вскрикнул и попятился, но Уилл был уже рядом, приставив к его горлу нож. – Тише, – сказал Уилл. Его голос был ледяным. – Вы поможете нам с наручниками. А потом забудете, что были здесь. Иначе забудете, как дышать. Через пять минут адвокат, дрожащий и перемазанный собственными слезами, сидел пристёгнутый в фургоне с кляпом во рту. Стоддард, уже без наручников, но с инъекцией сильного миорелаксанта в шее, лежал на полу фургона. Он мог видеть, слышать, но не мог пошевелиться. Уилл сел за руль. Ганнибал устроился рядом, поправив складки пальто. – Вы… что вы собираетесь сделать? – с трудом выговорил Стоддард, его речь была заплетающейся от препарата. – Завершить вашу картину, – ответил Ганнибал, не оборачиваясь. – Придать ей тот смысл, которого вам не хватило. Они ехали ночью. Дорога была пустынна. Уилл вёл машину с пустым, сосредоточенным лицом. Ганнибал смотрел в окно на проплывающие огни. – Она снова будет смотреть на звёзды, – тихо сказал Уилл. – После этого. Она сможет. – Да, – согласился Ганнибал. – И мы тоже. Без этой тени. Они прибыли на площадь на рассвете. Небо на востоке только начало светлеть, но звёзды ещё были видны. Церковь, готическая и строгая, возвышалась над пустынной площадью. Возле её ступеней стоял массивный каменный постамент, оставшийся от давно снесённого памятника. Именно там они и развернули свою сцену. Ганнибал принёс из фургона свёрток. Он развернул его – внутри были инструменты. Не орудия пыток в обычном смысле. Хирургические инструменты. И несколько кистей, банки с краской. Уилл вытащил Стоддарда из фургона. Тот, всё ещё парализованный, мог лишь смотреть выпученными глазами, как его раздевают и привязывают спиной к холодному камню постамента в сидячем положении. – Вы хотели быть звёздой, – сказал Ганнибал, надевая тонкие кожаные перчатки. – Вы хотели, чтобы вас видели. Чтобы ваша работа была признана. Сегодня вы получите и то, и другое. Он взял скальпель. Уилл отошёл в сторону, став часовым, его глаза сканировали площадь. Но вокруг было пусто. Городок ещё спал. Ганнибал работал методично, почти нежно. Он не причинял излишней боли – препараты позаботились о том, чтобы боль была приглушённой, но не исчезла полностью. Речь шла не о мести как о причинении страданий. Речь шла о сообщении. О переписывании нарратива. Он не калечил и не уродовал лицо. Вместо этого он нанёс на тело Стоддарда сложные, изящные узоры – карту звёздного неба, видимого в ночь похищения Мии. Но не просто карту. Карту, где созвездия были образованы… шрамами. Тонкими, точными линиями. А на месте самых ярких звёзд – тех, что он хотел «погасить» – Ганнибал оставил небольшие, глубокие разрезы. – Это Альциона, самая яркая звезда в Плеядах, – пояснял он спокойным, лекторским тоном, пока работал. – Вы хотели её погасить. Но вы не можете погасить то, что находится в 440 световых годах от Земли. Вы можете лишь имитировать своё величие, причиняя боль тем, кто рядом. Банально. Стоддард пытался кричать, но из-за миорелаксанта получался лишь хриплый, булькающий звук. Его глаза были полы ужаса, но также и оскорблённого самолюбия. Его «великая работа» превращалась в холст для чужого, более сложного и страшного искусства. Затем Ганнибал отложил скальпель и взял кисти и краски. Он начал раскрашивать шрамы золотой и серебряной краской, чтобы при первом свете солнца они заблестели, как звёздная карта на живой коже. На лоб Стоддарда он нанёс фразу на латыни, тонким, каллиграфическим почерком: «Sic transit gloria mundi» – «Так проходит мирская слава». Финальным штрихом стало то, что он вложил в руки Стоддарда. Не нож, не символ его власти. А маленький, дешёвый телескоп – тот самый, что нашли в его квартире, через который он смотрел на небо, выискивая свои жертвы. Теперь телескоп был направлен не в небо, а на его собственное изуродованное тело, как бы предлагая ему последний раз взглянуть на своё «творение». Уилл наблюдал за этим, его лицо было непроницаемым. Внутри него не было ни отвращения, ни триумфа. Было пустое, холодное место, заполненное только мыслью о Мие, о том, что она сможет спать спокойно. Когда всё было закончено, Ганнибал отступил на шаг, оценивая работу. Рассвет уже разгорался, первые лучи солнца коснулись площади, золотя шпиль церкви и фигуру на постаменте. – Готово, – сказал Ганнибал, снимая перчатки. – Его увидят. Запомнят. Но не как Звездочёта. Как жалкого грешника, наказанного за свою гордыню. Его имя станет синонимом позора, а не страха. Его «звёзды» – лишь шрамы на коже неудачника. Они погрузили адвоката, всё ещё живого, но потерявшего дар речи от ужаса, обратно в фургон. Охранников оставили связанными на складе – их найдут через несколько часов, они ничего не видели. Перед отъездом Уилл подошёл к Стоддарду. Тот был ещё жив, его грудь слабо вздымалась, глаза, полные немого ужаса и ненависти, смотрели на Уилла. – Моя дочь будет смотреть на звёзды, – тихо сказал Уилл. – А на тебя будут смотреть как на предупреждение. Это справедливо. Они уехали, оставив Илая Стоддарда встречать рассвет на главной площади у церкви, превращённого в свою собственную жуткую, кричащую икону.

***

Первыми его обнаружили прихожане, пришедшие на утреннюю службу. Крики, звонок в полицию, давка, фотографии, которые разлетелись по новостным каналам быстрее, чем приехала скорая. Тело ещё дышало, когда прибыли медики, но спасти его не удалось. Слишком большая кровопотеря, шок. Илай Стоддард умер в машине скорой помощи, так и не придя в сознание. Новости взорвались. «Звездочёт найден мёртвым при странных обстоятельствах!», «Месть или правосудие?», «Таинственная расправа над серийным убийцей». Общественность разделилась. Одни кричали о самосуде и нарушении закона, другие – о поэтической справедливости, о том, что убийца получил то, что заслужил. ФБР, естественно, начало расследование. Подозрения сразу пали на Уилла и Ганнибала. Но у них было железное алиби, организованное с помощью всё тех же контактов и тщательно продуманное Ганнибалом. Они были на виду у соседей в Вольф-Трап всю ночь, работали над восстановлением забора, сидели на веранде. Свидетели подтвердили. Джека Кроуфорда вызвали на ковёр. Он сидел в кабинете перед Уиллом и Ганнибалом через два дня после обнаружения тела. Его лицо было измождённым. – Вы сделали это, – сказал он без предисловий. Это был не вопрос. – Мы были дома, Джек, – спокойно ответил Ганнибал. – Как вы и сами установили. – Не говорите мне этого! – Джек ударил кулаком по столу. – Я знаю вас! Обоих! Вы… вы перешли черту. – Какая черта? – спросил Уилл. Его голос был усталым, но твёрдым. – Черта, за которую зашёл человек, который месяц мучил нашу дочь? Которая отделяет законное возмездие от… того, что случилось с ним? Он хотел быть звездой. Стал ею. В самом унизительном смысле. Джек смотрел на них, и в его глазах читалась не просто злость, а некое горькое понимание. Он тоже был отцом. Он тоже потерял близких из-за монстров, которых не смог остановить. – Вы знаете, что это не конец? Что теперь за вами будут следить ещё пристальнее? – Мы привыкли, – сказал Ганнибал. – Но на этот раз у нас есть то, ради чего стоит терпеть наблюдение. Наша дочь дома. Живая. И теперь у неё есть шанс снова увидеть свет звёзд, не вспоминая о тьме, которая хотела их погасить. Джек откинулся на спинку к кресла. Он выглядел постаревшим на десять лет. – Убирайтесь. И… позаботьтесь о ней. Они ушли. На улице был прохладный, ясный день. – Он не сдаст нас, – сказал Уилл, когда они сели в машину. – Нет. Потому что в глубине души он считает, что справедливость, даже вне закона, иногда стоит свеч, – ответил Ганнибал. Они вернулись домой. Мия ждала их в гостиной. Она смотрела новости, но выключила звук. На экране мелькали кадры площади, заретушированное тело на постаменте. Она обернулась, когда они вошли. Её лицо было бледным, но спокойным. – Это вы, – сказала она. Не спрашивая. Констатируя. Уилл кивнул. Ганнибал молча подтвердил. Мия смотрела на них долго. Потом встала, подошла к окну. Солнце уже садилось, на небе проступали первые звёзды. – Он боялся забвения, – прошептала она. – Теперь он никогда не будет забыт. Но не как художник. Как… предостережение. Как грех, который был выставлен напоказ. – Да, – сказал Ганнибал. Она повернулась к ним. В её глазах не было ужаса, не было осуждения. Была печаль. И понимание. И что-то ещё… освобождение. – Спасибо, – тихо сказала она. – Теперь… теперь он действительно не сможет меня достать. Никогда. Она подошла и обняла их обоих, прижавшись лбом к плечу Уилла, а рукой обхватив Ганнибала за талию. Они стояли так, трое, в сгущающихся сумерках. – Я хочу посмотреть на звёзды, – сказала Мия. – Настоящие. С вами. Они вышли на веранду. Небо было чистым, безоблачным. Одна за другой зажигались звёзды. Мия сидела между ними, её голова лежала на плече Уилла, её рука была в руке Ганнибала. – Видишь ту, яркую? – Ганнибал указал на Вегу. – Она одна из самых ярких в нашем небе. И будет такой ещё миллионы лет. Никакой Звездочёт не сможет её погасить. – Как и тебя, – добавил Уилл, целуя её в макушку. Мия молчала, глядя вверх. Потом она улыбнулась. Слабо, по-детски. – Я вижу. Вижу их все. И в этот момент они знали, что худшее позади. Раны останутся, шрамы – и на её душе, и на их совести – но они будут заживать. Вместе. Искупление грехов, даже чужих, – долгий процесс. Он может длиться всю жизнь. Но иногда, чтобы начать искупать, нужно зажечь свечу во тьме. Даже если эта свеча – чья-то жизнь, обращённая в предупреждение. Они сидели на веранде до глубокой ночи, смотря на звёзды. Их трое. Семья. Со своими тёмными тайнами и своей хрупкой, выстраданной любовью. И над ними сияли бесчисленные огни, не подвластные ни времени, ни злу, ни забвению. Просто звёзды. Просто свет в темноте. Конец.