новогоднее чудо.

      В преддверии надвигающегося праздника атмосфера в академии Невермора как-то утихомирилась, все ее обитатели стали необыкновенно сонными, задумчивыми и даже мечтательными. Чудаковатые игрушки, гирлянды, которые директор школы Барри Дорт, по странному стечению обстоятельств, одобрил, что до сих пор не укладывается в голове у многих.       Уроки стали наполнены тошнотворной, по мнению Уэнсдей, теплотой и лживым уютом. Она была явным сторонником Гринча, укравшего Рождество, но последнее предупреждение заставляло сидеть на пятой точке ровно. Лариса Уимс, как ее новый проводник, тоже старалась поддержать, пытаясь разбавить обстановку очень «интересными» рассказами о новогоднем чуде. И девушка почти смирилась с неизбежной лавиной родственников в своем доме на этот праздник, но до жути веселая соседка по комнате только больше вводила в отчаяние. Их обитель и так больше напоминала концентрат тысячи калейдоскопов, но теперь все было превыше всех норм, ведь Энид решила украсить ее в честь Нового года.       Нахождение там теперь было невыносимым, мигание ламп действовало на нервы, вызывая сильную головную боль. Игрушки звенели, все шуршало и раздражало до ужаса.       И все бы ничего, но еще и этот горриллоподобный ухажер Синклер решил заранее подарить ей новогодний подарок. И чем ближе становились каникулы, тем его концентрация в их общей комнате становилась больше. Это было даже хуже любых украшений, Уэнсдей уже не могла переносить скопившийся повсюду запах двух оборотней, занимающихся похабными непотребствами, уже не стесняясь одной из хозяек данного места.       Юсон раздражал ее не потому что он оборотень, да и не по той причине, что он ухаживает за Энид, а просто что он считал себя равным для нее. Он считал, что достоин, а из привлекательного у него только менее тошнотворная на общем фоне школьная форма. От него воняет грязной псиной, что часто подмечалось острым обонянием Аддамс. От соседки по комнате всегда пахло чем-то сладким, немного приторным, но не таким сгустком настоящей собачьей вони. И это каждый раз вводило ее в ступор, ведь более чувствительный нюх был у его пассии, ведь она и сама оборотень.       Уэнсдей сотню раз уже поняла для себя, что любовь не просто глупа. Она слепа, глуха и просто омерзительна, если наблюдать со стороны. Девушка просто смотрит, просто смиряется, ну или старается, пока подруга счастлива. Это делает ее саму немного подавленной в последнее время. Энид все свободное от школы нахождение проводит с Юсоном, почти избегая соседку.       Синклер любит всю эту атмосферу приближающегося Нового года, сердце приятно трепещет в ожидании чуда, а люди становятся добрее и ярче. Все, кроме еще более мрачной Аддамс, которая в последнее время ходит пасмурнее тучи. Ее колкие слова стали в два раза острее, взгляд холоднее чем обычно, а сарказм пропитался ненавистью ко всем живым существам. Это немного ее беспокоило, но Бруно часто настаивал на совместном времяпровождении, а она просто не могла отказать, каждый раз откладывая разговор с подругой в сторону.       Оставалось три дня до начала каникул, в семье Синклер ее искренне ждали только братья и отец. Мама все еще не была довольна поздним созреванием дочери. Ей ничего не оставалось, кроме как упрекать девушку во всем и постоянно напоминать о неполноценности. Это вводило Энид в глубокую печаль, но она все равно с радостью ждала Новый год. Она подготовила подарок для Уэнсдей но, очевидно, не ждала ничего взамен. Просто ей иногда хотелось бы получить немного больше отдачи от близкой подруги, в последнее время пронизанной холодом.       Сегодня она снова вернулась немного позже, задержавшись с Бруно на свидании. В комнате было темно, они условились на том, что гирлянды стоит отключать с наступлением ночи, иначе Аддамс вообще не сможет уснуть. Она сидела за столом, пытаясь делать вид, что чем-то занята. Тусклая лампа освещала лишь пространство ее рабочего места, что выглядело немного грустно в глазах соседки.       — Уже полночь, Синклер. — тихо произнесла Уэнсдей, а голос казался до дрожи отстраненным. — у тебя будут проблемы, если Юсон не прекратит быть таким безответственным.       Энид почти сжалась от укоризненной фразы, но слышать ее голос было уже чем-то радующим. Они не разговаривали в течении нескольких дней, что немного расстраивало. Она сняла верхнюю одежду, боясь включить свет.       — Что насчет меня? — кровать и сон казались уже не такими важными.       Аддамс повернулась, несвойственно для себя запрокинув челку на макушку легким движением руки. Она все равно сползла на лоб, но в более растрепанном виде.       — Ты очень легкомысленная, но разве твой партнер не должен быть хоть немного серьёзнее? — ее взгляд был прикован к девушке, переодевающейся в домашнюю одежду.       Энид пришлось включить свет, чтобы найти потерянную игрушку, без которой ей не хотелось спать. Уэнсдей заметила синий след на шее от засоса, ее лицо почти скривилось в немом отвращении. Где-то в глубине проснулась злость, но она вздохнула, все еще наблюдая за ее действиями.       — Но Бруно очень заботливый. — она попыталась как-то оправдать его, хотя понимала, что подруга права.       — Настолько, что позволяет себе оставлять отметины на твоем теле? Это самое нерациональное из его решений, ведь вы все еще находитесь в стенах школы. — ее лицо стало темнее тучи, но она держала себя в руках, оставаясь отстраненно холодной.       Синклер почувствовала нарастающее давление, хотелось спрятаться под одеялом, поджав уши и хвост, которые сейчас отсутствовали. Почему то ей показалось важным оправдываться перед Аддамс, стало невыносимо стыдно, что неаккуратные засосы парня заставили так реагировать. Она подмяла ноги под себя, обняв большую мягкую игрушку.       — Ты права. — ее голос звучал уже печально, пропитавшись чувством вины. — но.. я все таки думаю, что это не должно так сильно задевать тебя.       На этой фразе Уэнсдей нахмурилась еще сильнее, чувствуя подступающую злость, которую сложно было сдерживать, но ее рассудок оставался спокойным.              — Меня это не задевает. Разграничивайте понятие учебы и личной жизни, если вам не нужны проблемы, Синклер. — она начала мять виски. — ваше половое созревание меня никак не волнует, но я считала, что мы построили мост между друг другом. Вы привыкли называть его дружбой. Так что, я надеюсь, что вы немного прислушаетесь ко мне и утихомирите Юсона. Потерпите два дня.       После этой фразы она легла в кровать, повернувшись спиной. Колкие формальные обращения ранили сильнее, чем все остальное.       Следующий день прошёл в той же самой атмосфере, что все предыдущие. Уэнсдей оставалась безмолвной, а Энид в чувстве вины слонялась по школе, размышляя о вчерашнем вечере.       — Эй, Энид, ты что, в облаках витаешь? Что с тобой? — Йоко начала махать рукой перед ее лицом.       Синклер вздрогнула, придя в себя.       – А, я провалилась что-то. Думаю о празднике. — отмахнулась она.       Танака внимательно посмотрела на нее, затем переместила взгляд на сидящую поодаль ото всех черную макушку. Она с лёгкостью поняла, что дело тут точно не в празднике, ну или Уэнсдей таковой назвать точно нельзя. За последние дни ее обычное мертвенно бледное лицо стало еще более безжизненным.       — А с Аддамс что? Какая-то она слишком тихая. Мне казалось, она точно захочет спародировать Гринча от ненависти ко всей этой парадной мишуре. — она улыбнулась, заметив обеспокоенный взгляд подруги.       — В последнее время она правда слишком отстранённая. — Энид вздохнула, скривив лицо в немом отчаянии.       Йоко тоже вздохнула. В примирении она явно ничего не понимала, но ей хотелось помочь этой заскучавшей волчице.       — Она сказала, что мы с Бруно слишком увлечены друг другом. Я почти согласна с ней.       — Ого. — протянула девушка. — я думаю, это дружеская ревность. — она констатировала это с невозмутимым спокойствием.       Синклер устремила на нее глаза, полные печали. Танака в удивлении подумала, что это самый щенячий взгляд, который ей приходилось видеть. Подруга сейчас выглядела как щенок, провинившийся перед хозяином. Она в ужасе посмеялась, погладив ее по макушке.       — Возможно, вам предстоит помириться только после новогодних каникул. Сегодня вечером все уже разъезжаются по домам, так решил директор. — Энид прижалась к ее плечу, выглядя максимально подавленной.       — Это ужасно. Мне пора собирать вещи в таком случае. — она нехотя отлипла, направившись в сторону здания школы.       Йоко вздохнула, проводив ее взглядом.       Уэнсдей ушла за школу, чтобы связаться с родителями. Мысль о шумном празднике не давала ей покоя, она решилась на небольшую хитрость, чтобы избежать встречи с родственниками. На хрустальном шаре появились обеспокоенные лица Мортиши и Гомеса.       — Моя маленькая гадюка! Что случилось? Я слышал от вашего чудаковатого директора, что уже сегодня вечером вы выезжаете из школы. Ларч приедет за тобой. — воскликнул отец, держа руки жены.       Младшая Аддамс нахмурилась, подбирая слова.       — Мм.. Мать, отец, — она начала с обращения. — думаю, я буду очень утомлена, если проведу этот умопомрачительный праздник в скоплении кучи существ.       Родители ужаснулись, посмотрев друг на друга.       — Уэнсдей, милая, что ты такое говоришь? — Мортиша, изящно положила ладонь на свою грудную клетку. — дядя Фестер так соскучился по тебе, его наконец-то выпустили из очередной психиатрической больницы, он целый год провёл там.       Уэнсдей вздохнула. Убедить их оказалось сложнее.       — Дядя Фестер, возможно, единственный, кто не вводит меня в глубокую тоску. Я думаю, мне все наскучит слишком быстро. Мне бы не хотелось портить вам торжество. — она скрестила пальцы, поставив хрустальный шар перед собой на бетонную стену.       Они снова переглянулись, не зная, что делать. Как и все родители, Мортиша и Гомес безумно любили свою старшую дочь, даже души в ней не чаяли. И, конечно, они понимали, что сейчас она переживает период взросления, хоть и пытается везде казаться старше своих сверстников. Ее редкая, но очень ценная забота делает их счастливее, поэтому им ничего не остается, кроме как довериться.       — Но где ты хочешь остаться? — поинтересовался отец. — Ларч может отвезти тебя в наш дачный дом на болоте.       Младшая Аддамс почти скривилась.       — Я останусь в школе. Здесь можно жить, если дом находится слишком далеко или нет возможности. — она знала это еще с первого триместра.       Родители выглядели немного опечаленными.       — Ох, мое маленькое облачко. Если тебе будет одиноко, ты всегда сможешь вызвать нас, и мы приедем за тобой.       Мортиша кивнула.       — Да, а теперь мне пора. Прощайте. — она убрала шар в сумку, встав с бетонной отделки.       Идти до кабинета директора не хотелось, поэтому Уэнсдей просто направилась в комнату. Вряд ли кто-то вообще узнает, что она решила остаться. По пути она встретила взволнованного Бруно, который почти столкнулся с ней. То есть, ей чуть не пришлось упереться носом в его грудь, источающую тем самым зловонием «псины». Она ловко увернулась, сопровидив его своим обыкновенным испепеляющим взглядом.       — О! Прости. — он состроил виноватое лицо, опустив голову.       — Прибереги эти извинения для Энид, вандал.       Аддамс прошла мимо, оставив его озадаченным.       В комнате Энид собирала целый чемодан своих вещей, проходясь глазами по списку. Коробка с подарком для Уэнсдей стояла поодаль, каждый раз напоминая о себе.       — Уэнсдей, где ты была? Тебя заберут твои родители? — она села на кровать, закрыв спиной серую коробку.       Соседка прошла к своей постели, оставив сумку на тумбочке. Она задумалась, стоит ли ей рассказывать этой довольно впечатлительной особе о своем решении остаться. Представить ее реакцию было довольно просто.       — Я останусь в академии. — все таки призналась Уэнсдей, наблюдая за эмоциями на лице девушки.       Та только открыла рот в печальном жесте, подскочив с кровати.       — Чтоооо? Как так? — она выглядела теперь еще более опечаленной и удивленной.       Аддамс вздохнула, устремив на нее свой взгляд.       — По обыкновению в родительском доме собирается огромное скопление существ. Не думаю, что смогу сидеть спокойно.       — Блин, но... Разве тебе не будет одиноко? Ах... что делать.. — она начала метаться по комнате, придумывая идеи.       Все таки, ее посетила мысль, но она не была уверена, что подруга поддержит данное предложение. Энид на самом деле не очень хотелось возвращаться домой, учитывая, что снова придется столкнуться с упрёками и гнетом строгой матери. А она, естественно, вообще не даст ей продыху, испортив все новогоднее настроение. И никто из других членов семьи не сможет перечить Эстер. В каком-то плане их стая придерживается матриархата, как бы противоречиво это не звучало.       Провести Новый год в компании мрачной Аддамс звучало даже лучше, чем вернуться домой к стае.       — Ам.... Уэнсдей? — она начала мять пальцы, все еще расхаживая по комнате.       — Что?       — Я... думаю... Я могу остаться здесь с тобой, конечно, если ты хочешь. Мы сможем прекрасно провести время. — девушка наконец остановилась, пытаясь разглядеть хоть какие-то эмоции на лице соседки.       Уэнсдей внимательно смотрела на нее. Возможно, она бы соврала, если бы сказала, что ей будет вполне хорошо одной. Компания Энид звучала, по крайней мере, не ужасно. Но и ничего хорошего из этого не могло выйти. Даже не потому что подруга могла надоесть, а просто по той причине, что они останутся наедине. А слово «наедине» звучит слишком странно, как-то неприемлемо. Сами их отношения за последнее время оставались подвешенными на одной ниточке, ведь мост был почти разрушен.       С появлением Юсона стало в разы тяжелее находить общий контакт и вообще проводить друг с другом время. Тут о «наедине» нельзя было ничего говорить. Было бы ужасно непозволительно и... неловко? Возможно, это времяпровождение стало бы для них каким-то культовым, ведь можно было разрешить недопонимания или проблемы вместе.       «Вместе» уже звучало не так страшно.       — Разве тебя не ждет твоя стая? — справедливо поинтересовалась Уэнсдей.       — Мм.. не думаю, что смогу сохранять спокойствие, снова услышав гнет мамы. — она села на свою кровать напротив соседки.       Затем повисла невыносимая тишина, в которой взгляд Аддамс впивался в глаза напротив. Только сегодня ей хотелось смотреть до самого конца. Пока Энид заметит взгляд на себе, пока она захочет поиграть в гляделки, пока сдастся и отвернется, а в самом конце глупо засмущается, пряча порозовевшее лицо ладонями. Это было почти забавно.       — Оставайся, если хочешь. Но если станешь умирать от так называемой скуки, то не жалуйся. — безразлично произнесла Уэнсдей, наконец освободив девушку от оков своего взгляда.       Синклер выглядела счастливой, подпрыгнув на месте. Она хотела потянуться за объятиями, но вовремя остановилась, сделав шаг назад.       И только сегодня, по неизведанной причине Аддамс хотелось, чтобы эти объятия сбылись. Она будто начинала верить в это новогоднее чудо, которое слепило ее своей странной волной. Стало как-то тоскливо на душе.       — Ох, я ведь приготовила для тебя кое-что. — Энид взяла долгожданную коробку, протянув ее Уэнсдей. — это тебе. Небольшой подарок на Новый год.       Она долго вглядывалась в серую обертку. Прошлая тоска отпускала, освободив место для бесконечного тепла и вера в новогоднее чудо только укреплялась, заставляя смущенно склонить голову над подарком.       — ... сибо. — произнесла она тихо, но ее не услышали.       — Что?       — Спасибо, Энид.