destroyed safe haven
3 января 2026 г., 12:19
Примечания:
мой новогодний подарок, приятного чтения :3
Сонхва сидит рано утром в классе. Прохладный ветер пробирается через приоткрытое окно, в школе ни души, лишь учителя периодически проходят по коридорам. Парень сидит за учебниками с самого раннего утра и чаще всего до позднего вечера; самый лучший в параллели и гордость школы — именно то, за чем отчаянно гонится Сонхва. Реализует отцовские мечты, оправдывает ожидания и тонет в собственном бессилии. Раньше он бунтарствовал: нарочно получал двойки, сбегал из дома после ссор, грубил учителям и притворялся, что совсем ничего не понимает, сейчас же — смирился. Когда слова превратились в физические наказания, Сонхва понял, что бороться бесполезно, что сил нет, да и желания тоже. Поначалу было тяжело, ведь бунтарские корни напоминали о себе каждый раз, потом — синдром отличника и ощущение заточённости, а в конце и вовсе принятие правил игры такими, какие они есть.
Сонхва вздрагивает, ловя себя на том, что взгляд давно не скользит по буквам, а лишь тупо смотрит в одну точку. Он собирается с мыслями, начинает перечитывать страницу заново, только теперь максимально сосредоточенно, как будто все его мысли не заняты рефлексией. Ему нужно готовиться, ведь сегодня тест, а приносить домой что-то ниже 80 баллов равно самоубийству, но тяжелые мысли давят на голову, словно пресс. В последнее время Сонхва утонул в тяжести жизни, в учёбе, будто в мазуте, отсутствие личной жизни, лишь бесконечное зазубривание материала, написание конспектов, сказываются наихудшим образом и с этим нужно что-то делать — желательно срочно, желательно уже включать код красный и кричать всем подряд о своем состоянии. В этот самый момент дверь в класс открывается и когда Сонхва поднимает взгляд, замечает знакомую, небрежно расстегнутую рубашку, поверх которой помятый пиджак, под ней белая футболка, а через плечо перекинута спортивная сумка. «Будто не в школу пришёл, а на тренировку, ей богу» — проносится в голове Сонхва, все действительно в стиле Хонджуна, как он любит, без правил и границ. Парень оглядывается вокруг, неспешно глядит на время и замечает, что за этими размышлениями совсем не заметил как прошло полтора часа. Все еще слишком рано, но уже не настолько, хотя пару вопросов определённо витают неозвученными в воздухе.
Хонджун выглядит уставшим, хотя обычно на его лице светится лишь явно выраженное самодовольство. Пак смотрит осуждающе, может чутка презрительно, даже не скрываясь, ему не стыдно — он на дух не переносит таких бунтарей вроде Кима, по честному, может, просто завидует, что у «них» такая свобода есть, а у него нет, на деле оправдывается, что «они» лишь являются отклонением от нормы и следствием отстойного воспитания. Хонджун эти молнии в глазах ловит мгновенно и сразу их зеркалит, Сонхва замечает это тут же, ведь смотрит всегда глаза в глаза, он тоже к нему относится с пренебрежением, часто всякие колкости отпускает и смотрит много, но когда Сонхва этот взгляд ловит, замечает лишь хмурое выражение лица, будто Ким недоволен тем, что вообще сегодня парня увидел. Хонджун еще секунд пять тупит взгляд и после проходит в глубь класса, Сонхва невольно цепляется за него глазами, оглядывая, очерчивает его фигуру и наблюдает за тем, как тот тихо садится за соседнюю парту, между прочим, на первый ряд, что для него совсем не свойственно. Сонхва не произносит ни слова, их немое кино продолжается, лишь взгляд его наполняется непониманием — таким осязаемым, что оно почти клеиться на Хонджуна клеймом, мол, какого черта ты здесь делаешь.
— Хватит пялиться, — наконец нарушает тишину Хонджун, даже не одаривая собеседника взглядом, лишь смотрит в тетерадку, которую предварительно достал из своей сумки. Ситуация становится еще страннее, почему вообще сам Ким Хонджун носит какие-то учебные принадлежности в школу, ещё и приходит в такую рань, тем более поучиться.
— Тебе-то какое дело? — получается слишком сухо и даже презрительно. Сонхва осекается, потому что разговаривать в таком тоне совсем не правильно, вообще-то. Хонджун косится на парня с явным непониманием, может, даже с обидой.
— Неважно, просто хватит. Ты меня вот-вот взглядом съешь, — Хонджун снова опускает взгляд в тетрадь, делает какие-то пометки и усмехается. Сонхва лишь возмущённо открывает рот, хочет начать спорить, возразить, но в класс начинают заходить остальные одноклассники и парню приходится лишь опустить взгляд в свой учебник тоже, сделать вид, будто совершенно ничего не произошло. Последнее, что замечает Сонхва — удивлённый взгляд Минги — лучшего друга Хонджуна, направленный на них. Он решает это проигнорировать.
Весь день Сонхва ловит взглядом Хонджуна, а тот, между прочим, действительно пишет все конспекты, отвечает один раз на уроке и даже на этом, будь он неладен, тесте, пишет все сам, без привычных: «слыш, дай списать», на пол класса. Парня это выбивает ужасно, тот весь день отвлекается, пропускает вопрос учителя мимо ушей и не дописывает два вопроса в тесте, потому что целых пять минут наблюдает за сосредоточенным Хонджуном. Все кажется нереальным будто, разве мог человек, который ни разу за школьную жизнь учебников не видел, взяться за голову в последний год — вполне, но Сонхва не верит. Не слишком ли поздно?
Он одергивает себя, когда выходит со школы. Думать об этом парне ему вовсе не стоит, особенно так много. В тихом омуте черти водятся, как говорится, а омут этот глубокий, туда провалиться с головой легко, лишь сделав неверный шаг. Сонхва идет к воротам неспеша, то и дело пиная камешки на асфальте, рассматривая проходящих мимо учеников: кто-то спешит к друзьям и родителям, кто-то на дополнительные занятия, а кто-то домой — Сонхва в эту группу людей уж точно не попадает. Дома тихо и пусто, но лишь на пару часов, за которые ему надо сделать все домашние дела и домашнюю работу, а потом опять ругань и придирки отца, все идет по одному и тому же сценарию раз за разом, из года в год. Сонхва пинает очередной камень, провожая его взглядом, замечает, что тот врезается в чьи-то ботинки, что стоят прямо перед ним. Взгляд он поднимает заторможенно, немного даже уставше, но как только замечает знакомое лицо, то тут же хмурится. Хонджун стоит уверенно, скрещивая руки на груди, и смотрит глаза в глаза, будто насквозь.
— У меня есть к тебе вопрос, — говорит он ровным тоном и чуть наклоняется вперёд, будто рассматривает дорогую статую в музее. — Выслушаешь? — тон пронзительный, почти леденящий, доминирующий.
— А если нет, — язвительно говорит Сонхва и расплывается в кошачьей улыбке, словно напакостил специально и наблюдает за чужой реакцией. Он аккуратно обходит Хонджуна и собирается уже уйти, но его хватают за руку железной хваткой, утягивая к краю дороги.
— Риторический вопрос — не слышал о таком? — Хонджун смотрит пронзительным взглядом, впиваясь им, будто клыками. Запястье он, однако, не отпускает. — Побудь моим репетитором на пару недель за небольшую плату, прошу, — взгляд его становится мягким, а тон более обречённым и тихим, будто его ледяная маска вдруг оттаивает.
— С какой стати я должен? — Сонхва вырывает руку из чужой хватки и недовольно скрещивает руки на груди. Он знает, что ему это не нужно, понимает, что если свяжется с Хонджуном — это его заведёт в темный, туманный лес, выход из которого вряд ли существует. А что если он с ним что-нибудь сделает? Ударит к примеру. Хотя Сонхва по большей части все равно, ощущение ударов на теле и незаживающие раны служат самым главным напоминанием, что дома его не ждут и зави́дной судьбой он не отличается. Хонджун, конечно, нападал на одноклассников редко, почти никогда, но сводить вероятность на ноль тоже не стоит. С другой стороны, дополнительный доход, хоть и небольшой, и домой Сонхва сможет возвращаться позже, вполне из-за весомого повода. Чаша весов все не может остановиться на каком-то одном ответе.
— Знаю, ты совсем не хочешь со мной связываться, — Сонхва закусывает губу. Когда правду говорят в лицо, становится ощутимо более некомфортно. — Но моя мама, — Хонджун осекается, сглатывает вязкий ком в горле и отводит взгляд, начиная гипнотизировать асфальт. Он стоит, пытаясь подобрать слова, но неожиданно одёргивает себя, вздрагивает резко и снова ловит зрительный контакт. Сонхва замечает в чужих глазах нотки боли, но они тут же пропадают, словно их большие, каменные стены закрыли. — В общем, помоги мне. Считай это взаимовыгодный обмен, ты мне помогаешь с подготовкой к экзамену, я тебе — неприкосновенность и небольшой доход.
— Шутишь? — фыркает Сонхва. — Меня и так никто не трогал, а если сейчас нас начнут видеть вместе чаще, то вполне начнут, — он тыкает пальчиком в чужую грудную клетку совсем невесомо. — Твои дружки и фанатики психи, — палец чуть задерживается на чужой груди, начиная давить сильнее. Напряжение ощущается почти физически, оно витает над двумя парнями черными тучами. Сонхва преследует одну цель — чтобы от него отстали, Ходжун же совершенно другую — чтобы начали играть по его правилам.
— За словами следи, — шипит он и крепко хватает палец, убирая его подальше. Хонджун наклоняется почти вплотную, Сонхва улавливает легкие нотки цитрусового парфюма, черезмерно резкие, яркие, сравнимые с его характером. — Какой же ты упёртый.
— Отказы ты принимать не умеешь, как я вижу. Впервые с таким столкнулся, наверное? Добро пожаловать в суровую реальность, — Сонхва язвит и плюётся ядом, не жалея слов. Ему плевать на то, какая будет реакция, лишь в глубине души кричит что-то, что осталось от человека, что так поступать неправильно и нужно перестать втыкать сотни ножей в чужое тело, выискивая слабые точки. Хонджун начинает кипеть, он похож на бомбу замедленного действия, Сонхва всем телом чувствует, как его терпение подходит к концу, слышит хруст пальцев, когда чужая рука сжимается в кулак, но даже не вздрагивает — ему не страшно. — Ладно, я помогу тебе и деньги мне твои не нужны. Считай, делаю одолжение, — Чаша весов все же перевешивает на одну сторону, когда самая высшая точка достигнута и дальше только остаётся прыгать со скалы в бездонную пропасть. Хонджун удивлённо распахивает глаза и только открывает рот, чтобы поблагодарить, но Сонхва быстро уходит прочь, бежит, если быть точнее, видеть в чужих глазах разгоревшиеся огоньки надежды он точно не хотел.
Ближе к вечеру приходит сообщение с множеством благодарностей. Сонхва закатывает глаза и думает, что Хонджун использует чересчур много слов в одном сообщении, можно было обойтись коротким «спасибо», к чему столько букв, но довольная улыбка все же слегка трогает губы, и уголки невольно ползут вверх. В ответ он отправляет короткое «пожалуйста ;)», обязательно со смайликом. Что-то человеческое внутри побеждает и вырывается наружу, тогда Сонхва начинает улыбаться уже широко и прячет эту улыбку в простынях, глупо пялясь в телефон, когда в ответ приходит милый стикер с котом, почему-то становится до теплоты приятно. Он поздно одёргивает себя, когда наконец его идиллия рушится и заставляет не думать, неожиданно резко выключает телефон и как ошпаренный убирает его под подушку, чтобы соблазна не было, хотя получается действительно плохо, тревога подступает тяжелым комом в горло: а вдруг не справится, а вдруг Хонджун сорвётся, а вдруг у него дома еще хуже, чем тут, и сотни других мерзких, колющих сердце, «а вдруг». Этим вечером Сонхва спит плохо, просыпается каждый час в холодном поту и беспомощно глотает ртом воздух. В один миг парень начинает особенно остро жалеть о своем решении, даже появляется навязчивое желание написать «я передумал», или что-то в этом роде, главное чтобы убежать, и плевать, что с ним сделают потом — он перетерпит, как терпел все десять лет до этого.
***
Через два дня, в пасмурный четверг, Хонджун ждет Сонхва возле школы. Когда тот наконец выходит, замечает, что Ким что-то печатает в телефоне, опираясь о каменную колонну. Признаться, выглядит он красиво, так что неудивительно, что пара девушек и несколько парней засматриваются на него, проходя мимо. Сонхва, почему-то, подвисает тоже. Хонджун закусывает нижнюю губу, поправляет волосы, оттягивает лямку своей сумки, своими красивыми пальцами и, в завершении, убирает телефон в карман своими идеальными руками. Не то чтобы Сонхва смотрел, просто констатировал факт — отрицать вижуал Хонджуна будет абсолютной тупостью, сравнимой с тем, когда на математике пишешь a²-b²=(a-b)², но Сонхва все равно вздрагивает, будто ошпаренный, и его снова накрывает тревога — ужасная, почти переходящая в паническую атаку, а когда Хонджун замечает знакомую белую макушку и подходит ближе, и вовсе усиливается, по ощущениям, раз в двадцать. Сонхва обрывисто выдыхает, вместе с кислородом уходят и остатки уверенности. Хонджун улыбается дружелюбно, и Сонхва честно пытается тоже, но выходит слишком ломанно. Они стоят в тишине несколько секунд, парень ловит на себе каждый взгляд, направленный в их сторону, он забирается под кожу и оседает иголками на сердце. Ему хочется спрятаться, сказать: «Я в домике! Не трогайте меня!», но выходит только беспомощно сглотнуть тяжёлый ком в горле, ведь ноги как будто гвоздями к земле прибило. Сонхва начинает трясти. Хонджун даже не спрашивает — хватает за руку и тянет отсюда прочь, сбавляя шаг только на следующем перекрёстке. Они продолжают идти неспеша и Сонхва уже чувствует себя лучше, но Хонджун, почему-то, чужую руку из своей хватки не выпускает, наоборот, сжимает крепче на пешеходных переходах и тянет ближе, когда парень начинает замедляться. Он понимает — слухи поползут точно и будет огромной удачей, если все ограничится лишь словами и пристальным вниманием к их персоне, ведь Хонджун сердцеед, между прочим, еще и би, и все об этом наслышаны, за ним гоняется толпа фанаток и фанатиков, достаточно сумасшедшая, чтобы сломать кому-то из-за ревности пару рёбер, и Сонхва этим «кем-то» пока становиться не собирался. Да и вообще никогда, если быть честным. Дом Хонджуна встречает их теплом и уютом, таким, которого никогда не будет у Сонхва, его «дом» пропитан алкоголем и бесконечной злостью. До него наконец доходит, что они, вообще-то, все еще держатся за руки и он тут же, спохватившись, вырывает свою руку из чужой хватки — она горит и отдаёт теплом, точно таким же, как в этом доме. Хонджун смотрит на свою руку будто бы с изумлением, будто она совсем не его, но тут же приходит в себя и поворачивается лицом к Сонхва. У того в глазах тревога плещется — Хонджун думает, что из-за него, на деле, только это чувство получается показать, он с ним знаком ближе всех остальных и знает, как оно ощущается — все другое останется туманным лесом и туда Сонхва соваться не собирается. — Прости... Ты так выглядел там, я.. — Хонджун осекается, подбирает слова, но Сонхва совсем не нужны сейчас объяснения, ему вообще бы ничего сейчас не говорить. — Нет, все в порядке! — тут же вскидывает он руки, получается очень эмоционально и Хонджун даже вздрагивает. Молчание между ними затягивается, оно настолько тяжелое, что кажется, раздавит дом со всем содержимым, оно натянуто между ними как канат, только он вот-вот порвётся, а что будет дальше — падение в пропасть или взлёт — неизвестно. — Спасибо за помощь, — Сонхва слегка кланяется и бегло осматривает дом. Интерьер светлый и просторный, небольшая кухня отделена от гостиной деревянной перегородкой, а в конце коридора находится лестница на второй этаж. Атмосфера насколько умиротворённая и тихая, что Сонхва впервые за несколько лет дышит полной грудью, свободно, так, словно, заботы остались за дверью этого небольшого дома. Он действительно по-доброму завидует, ведь в его доме, все волнение сосредоточенно в самой квартире, с другой стороны двери, в самом сердце. Когда они уже начинают разбирать первые задания, сидя за кухонным столом, напряжение между ними и вовсе уходит. Сонхва отдаётся своей задаче на все сто, а Хонджун улавливает информацию, вернее даже пытается, очень хочет, чтобы хоть одна формула осталась в голове. Сонхва дает парню самому решить пример, а пока откидывается на спинку стула. Вокруг стоит тишина, она почти чувствуется, у него начинает звенеть в ушах оттого, насколько тут тихо, кажется, будто даже звуки с улицы разбиваются о вакуум, в котором находится это здание. Сонхва откровенно наслаждается, ловя каждый момент такого ценного спокойствия. Он признаёт — тут действительно хорошо, даже мыслится по-другому. Возможно, ему стоит вести себя более сдержанно, особенно в обществе Хонджуна, но каждая фибра души молит о минуте расслабления, наконец отпустить себя, даже тревога отступает. Это место пропитано хорошей и тёплой атмосферой, излучающей любовь и заботу, и Сонхва завидует. Совсем немного, но завидует. Это чувство забирается под сердце и зажимает его в тиски из-за чего, то начинает болеть сильнее. Все же приятно и просто хорошо, когда тебя любят — это лечит и жизнь ощущается совсем по-другому. В моменте Сонхва из раздумий, а Хонджуна от решения примера, отрывает хлопок входной двери и чей-то воодушевленый голос. Сонхва краем глаза замечает, как Хонджун растягивается в улыбке, а его взгляд теплеет, будто в самом центре его радужки сосредоточенно солнце. Жаль, что такая любовь никогда и ни от кого не будет принадлежать ему. Это чувство гложет уже давно и так сильно, что периодически перерастает в настоящие панические атаки, будто пытается съесть его совсем, без остатка. На кухню вбегает мальчик, на вид лет восьми, с добрыми глазами, хитрым прищуром и лучезарной улыбкой, такой, что слепит даже хмурого Сонхва и тот невольно слегка улыбается. Паренёк тут же влетает в объятия Хонджуна и с явным непониманием косится на еще одного человека здесь, которого никак, вроде бы, здесь быть не должно. — Хён, а кто это с тобой? — волнующий ребёнка вопрос наконец вырывается в нетерпении. Смешок Хонджуна ощущается как гром в этой, почти гробовой, тишине. — Это мой одноклассник. Ты же знаешь, что твой брат в этом году выпускник, верно? — мальчик неспешно кивает, все еще не разрывая зрительный контакт с Сонхва. — Вот этот парень пришел помочь мне с заданиями, — Хонджун аккуратно гладит голову своего брата и в этой идиллии Сонхва чувствует себя лишним. Хочется встать, развернуться и выбежать отсюда, пока не стало хуже, пока это все не осталось в сердце и не растеклось по венам, будто наркотик. Здесь все кричит о любви и будто горит. Сердце Сонхва, впервые за столько лет, тоже, и ему это не нравится. — Мы скоро закончим, иди на второй этаж и позанимайся своими делами, хорошо? — мальчик слегка кивает и убегает к лестнице, перед тем как подняться, последний раз оглядывается, впиваясь взглядом в Сонхва, метая молнии. Тот ухмыляется, все явно читая в его взгляде и, наконец, отворачивается. — У тебя есть брат? — громче нужного говорит Сонхва, смотря в упор на спокойного Хондужна, который снова утыкается носом в тетрадь. — Мне кажется, я ему не понравился, — чуть тише говорит Пак, усмехается и снова откидывается на спинку стула, запрокидывая голову вверх. — Да, его зовут Бомджун, он действительно хороший ребёнок, — улыбка чувствуется в каждом слове, даже сквозь строк читать не надо. — Не говори чушь. Тут иногда появляются плохие ребята, поэтому он привык строить злобные морды. Ты точно не плохой человек и Бомджун, я уверен, прекрасно это чувствует, — Сонхва опускает голову и в это же мгновение ставлкивается с чужим бездонным взглядом, наполненным чем-то очень чистым, светлым, что загорается пламенем, когда их глаза сталкиваются. Их гляделки затягиваются, но Сонхва разрывает зрительный контакт первым, потому что чувствует, что тонет. Тонет в этом болоте, в этом омуте чувств, что затягивает как воронка. Таких чувств, которые не обжигают сердце и выходят со слезами, а такие, что обнимают внутренности и будят бабочек, которые покалывают живот. Сонхва действительно нечем дышать, он впервые сталкивается с чем-то таким, чему название даже дать не может, объяснить ни одной формулой и ни одним словом, лишь кончики пальцев начинает покалывать, а дыхание спирать. Когда их занятие заканчивается, Сонхва неспешно прощается с Хонджуном, тот даже порывается его проводить, ведь уже вечереет, но парень лишь любезно отказывается и на ватных ногах выходит на улицу. Теплый майский ветер освежает, и он вдыхает полной грудью, без давящей ответственности и обязательств, мысли в голове ощущаются как рой пчёл — жжужат и гудят также, ни за одну зацепиться внятно не получается. Дом Кимов действительно ощущается уютом, таким, который не хочешь покидать, который сердце заставляет биться сильнее и улыбку саму по себе вызывает. Хонджун, Сонхва должен признать, тоже приятный человек, он такой же раненный, вынужденный, как и сам Пак, некоторые вещи он делает потому что надо, не из чистого своего желания, он — это про отдельное тепло, такой же, как и его маленький брат. Сонхва признаёт себе, что эта любовь в их доме, что витает в воздухе и до нее почти можно дотронуться, действительно забралась под сердце и сидит там, как паразит, пропитывая все внутренности. Главное, что парень понимает для себя, что он хочет вернуться. Снова вдохнуть запах герани, что стоит в гостиной, распустившись прекрасными цветами, ощутить тишину и спокойствие, тихо наблюдать, как Хонджун решает сложную задачку, и помогать ему, когда тот смотрит на него жалобным взглядом, даже не просит, без слов, лишь глазами, Сонхва впервые надеется, что где-то его ждут снова. Он останавливается, наконец замечая, что подошел к своей квартире. Прямо там, за дверью, уже слышится шум телевизора и галдёж отца. Сонхва тяжело вздыхает, знает, что последует после открытия двери, но ему остаётся лишь смириться, принять поражение, открыть дверь и зайти внутрь. За закрытой дверью спустя время слышаться пьяные крики и тяжелый удар. На следующий день Сонхва приходит в школу с пластырем на щеке.***
Два месяца пролетают быстро, почти молниеносно. С каждым днем и с каждым новым занятием Сонхва тонет, да так, что становится неприятно. Он задерживается у Хонджуна до поздна, бегает от проблем как испуганный кролик, ведь рядом с ним необычайно легко и свободно, как будто все внешние факторы резко не имеют никакого значения. Бомджун тоже постепенно привыкает к новому гостю, проводя с ним, порой, намного больше времени. Сонхва ведет себя настороженно, все еще не позволяет себе и другим лишнего, и при малейшей опасности со стороны, начинает защищаться, будто весь мир, до последнего атома, настроен к нему враждебно, будто хочет навредить и разрушить. Хонджун не переходит границы, ходит рядом медленно и аккуратно, расчерчивая зоны дозволенного, он интересуется как дела и всегда смотрит особенно обеспокоенно, когда видит большие мешки под глазами и виднеющиеся из под пластыря раны и синяки. В один момент Сонхва остро осознаёт, что приходит к Хонджуну, будто к себе домой, но не в тот дом, что из четырёх стен состоит, а тот, что обычно дружелюбно улыбается, заваривает всегда травяной чай с лимоном и отпускает пару неуместных шуток, и второй домик, у которого глаза горят от мелочей. Сонхва действительно не должен испытывать все это, ему недозволенно с рождения иметь друзей, а тем более счатье, все вокруг него серое и туманное, поломанное и грязное, ни один лучик света, даже искусственного, не видел души парня, не проникал туда. Он чувствует себя, приходя каждый раз в этот дом, будто покупает новую дозу наркотика — они запрещены, после них страшные последствия и тяжелые проблемы со здоровьем, но как же в моменте становится приятно, теплота на душе разливается. В школе медленным плющом ползут слухи про нашумевшую парочку, и Сонхва все чаще ловит на себе косые взгляды. Дома отец срывается снова и снова из-за поздних визитов, хорошо, что средний балл пока не упал. Сонхва чувствует, как его роботизированная система рушится, терпит настолько большой крах, что парень уверен — ее больше не восстановить. Не обращать внимания, игнорировать, жить по системе с холодной головой было в разы легче, чем сейчас слушать сердце и разочароваться во всем подряд все чаще. Тяжелые мысли раньше откидывались, не было времени, да и желания, признаться, тоже. Сейчас, видя улыбку Хонджуна, направленную в шумном классе только ему — становится тошно. Он знает, что захлебнётся и умрёт, если зайдет дальше, если оступится, ходя по краю. Ему нельзя падать в людей, по-хорошему, нельзя даже чувствовать, все идеально отточенное за несколько лет полетело всего за пару месяцев — однако, очень иронично. Хонджун странным образом влияет на всего Сонхва и именно это огорчает. Аура вокруг него спокойная, даже целебная, несмотря на все колкие слова и жестокие поступки, а каждое слово, каждый жест, каждая улыбка похожа на то, когда маленького ребёнка накрывают пушистым пледом — тоже мягко, тепло и приятно. Когда Сонхва приходит в дом, он ведет себя так, будто уже знает каждый угол, будто действительно живёт тут, хотя на деле, он банально на втором этаже не бывал. Теперь, когда его душа часть этого места, его встречает не вылизанный порядок, а небольшой хаос — главный показатель жизни. Игрушки небрежно валяются в гостиной, пыль летает в воздухе, что хочется даже чихнуть, а из кухни тянет чем-то вкусным, как будто Сонхва лишь мать, что вернулась после тяжёлого рабочего дня домой к любящему мужу и маленькому сыну, но думать так забавно, ведь ему никто и не разрешал, он все еще не часть семьи, даже своей собственной. Парень разувается и проходит вглубь, заглядывая за тонкую перегородку, разделяющую кухню с гостиной. Хонджун стоит в милом розовом фартуке, что-то активно помешивая на сковородке, лишь через пару секунд он поворачивает голову назад, когда слышит скрежет стула. Сонхва улыбается, уставше, но дружелюбно, по-доброму, он больше не злится и, готов поклясться, считает ту их ненависть наигранной и глупой. Возможно, в Сонхва играла зависть и колкая злость, а в Хонджуне неумение проигрывать и слишком резкие фразы, как тряпка для быка, в его сторону. Сейчас это все не имеет как такового значения, когда Сонхва замечает беспокойство в чужих глазах, когда липкий взгляд скользит по его лицу. Хонджун не объясняет, не говорит ни единого слова, лишь сбавляет огонь на плите на минимум, достает аптечку и подходит с ваткой, смоченной чем-то, возможно перекисью, чтобы аккуратно снять пластырь и обработать ранку, что скрыта под ним. Все это происходит в почти полной тишине, разбавляемой лишь редким шкварчанием сковородки и тиканьем часов. Сонхва слегка прикрывает глаза. — Не успел приготовить еду раньше, извини, — зачем-то объясняется Хонджун, нарушая тишину и некое напряжение между ними. — Не больно? — звучит мягкое, почти у самого уха. — Все в порядке, мне не привыкать, — Сонхва душой чувствует, как чужая рука на секунду зависает в воздухе, сжимает ватку сильнее, а после у уха слышится тихий, но такой тяжёлый выдох и Хонджун принимается вновь обрабатывать рану. Пока они находятся в такой тяжёлой тишине, мысли медленно съедают Сонхва, он думает о том, зачем за него вообще переживать, почему это делает именно Хонджун, почему он занимается всем по дому и его братом, где его родители и еще столько всего, что в один момент парень вымученно открывает глаза, лишь тогда ощущая, что аккуратные покалывания в районе щеки давно прекратились. Их взгляды сталкиваются, Сонхва на дне бездонных чужих глаз видит что-то совсем неизвестное, неизведанное, но такое концентрированное, такое внимательное. Хонджун изучает, читает между строк и сканирует, он будто видит все потаённое, такое, что сам человек разглядеть в себе не в силах. Он неожиданно резко выпрямляется, а во взгляде читается серьёзность предстоящего предложения. Сонхва подсознательно напрягается. — Может пропустим одно занятие? Хочу показать тебе одно место, у тебя совсем лицо кислое в последнее время, — Сонхва ошеломлённо хлопает глазами, смотря на то, как Хонджун выключает плиту и после указывает парню на диван, мол, подожди, я сейчас соберусь. Тот же, в свою очередь, решает не сопротивляться, провести время с Хонджуном не в компании ужасных учебников, кажется не таким уж и плохим решением. Хонджун выходит через пять минут. На нем простой спортивный костюм, черные штаны и обычная олимпийка, но даже так он выглядит стильно. Привилегия красивых людей — думает Сонхва. На его плече весит черная сумка, такая же, с которой он ходит в школу, Пак надеется, что там не учебники. Хонджун коротко кивает головой в сторону Сонхва и медленно осматривает его. — Надеюсь, тебе не жалко эту одежду, — Сонхва непонимающе вскидывает бровь и оглядывает себя. На нем обычные черные джинсы и серая майка, идеально подходящая для теплой июльской погоды. — Ты собираешься закидать меня грязью или что-то в этом роде? — Сонхва поднимается с дивана, не отрывая взгляда от Хонджуна, пока тот надевает кроссовки. В спортивной сумке что-то бренчит и парень указывает на нее в недоумении. — Или споить меня, видимо, — говорит он, уже тише, в ответ получая громкий смешок. Хонджун это никак не комментирует, лишь зашнуровывает кроссовок и поспешно выходит на улицу. В глубине пустого переулка находится частный дом, он окружен длинным забором, в некоторых местах исписанный граффити. Та часть дома, что выглядывает из-за каменной ограды выглядит опрятно, местами даже богато. Хонджун останавливается перед забором, наконец кидая сумку на бордюр, то, что внутри нее громко бьётся об асфальт, из-за чего Сонхва заметно вздрагивает. Хонджун достаёт из кармана штанов две пары перчаток и из внешнего кармана сумки два респиратора, протягивая один комплект ошеломлённому парню рядом. Тот, до сих пор не до конца понимая, что происходит, заторможенно забирает вещи из чужих рук, глупо пялясь, то на вещи в руках, то на стоящего рядом парня, что уже надел все нужное и открыл сумку, доставая из неё.. баллончики? — Очень надеюсь, что ты любишь рисовать — говорит Хонджун, между делом, и Сонхва кожей чувствует, как тот улыбается под респиратором. — Извини, что не предупредил, хотел устроить сюрприз, — в парня врезается пронзительный взгляд и ему, почему-то, становится так тепло, что аж до самого нутра достаёт. — Подожди, это же незаконно. Что за дом вообще? А если нас поймают? Тебе выпишут такой штраф, — паникует Сонхва. Хонджун медленно встаёт, хватая баллончик с розовой краской и подходит ближе, всовысая его в чужие руки, а затем щёлкает по подбородку, когда чужой рот открывается, уже собираясь продолжить тираду. — Меньше слов, хорошо? — Хонджун наклоняется чуть ближе, от него пахнет едва уловимым парфюмом и домом. Самым настоящим, чистым, любимым домом, даже во время такой глупой шалости. Наверное поэтому Бомджун очень любит обнимать его. Сонхва, признаться честно, был бы тоже не против пообниматься с Хонджуном. Ловя себя на этой мысли, парень сильно краснеет и резко встряхивает головой. Незачем ему о таком думать. Хонджун на это лукаво улыбается и наконец отходит, оставляя Сонхва стоять с баллончиком розовой краски в одной руке и всем остальным в другой. Действительно сумасшедший день. — Я не настолько отчаявшийся человек, как ты думаешь, и у меня есть разрешение. А сейчас просто надень все нужное и расслабься, выплесни вместе с краской еще и чувства, я знаю, тебе сейчас это не помешает. — Почему именно розовый? — заинтересованно спрашивает Сонхва, пока надевает респиратор. Вокруг них абсолютная тишина, она не давит, наоборот, успокаивает, будто показывая, что бояться действительно нечего. Неужели Сонхва сейчас откроет душу перед ним? Даже звучит глупо. — Он тебе подходит, не думал? Смотря на тебя, сразу розовую лилию вспоминаю. Или розовый зефир, что-то в этом духе, — Сонхва неожиданно усмехается, его еще никто не сравнивал с зефиром, тем более с цветком, еще и таким красивым. Он видит, как у Хонджуна меняется выражение лица после сказанного, как он на секунду задумывается, будто решаясь, сказать или нет, будто говорит что-то намного более важное, чем может показаться сначала. Тишина разбивается о звук баллончика, пока Хонджун встряхивает его. Рисование граффити действительно производит, на удивление, исцеляющий эффект. Сонхва раньше слышал про способ выплескивания эмоций через рисование, пропускать их через себя и выводить благодаря ручке и бумаге, но он никогда не думал, что будет рисовать баллончиком и на идеально белом заборе. Средь резких надписей и небольших рисунков появляется милые коты и маленькие сердечки, а завершает эту картину, совместный рисунок маленького человека и собаку, что бегут вместе под дождём. После почти часа разукрашивания забора, оба парня садятся на тротуар. Сонхва впервые за долгое время чувствует себя хорошо и, он уверен, даже не сколько от самого рисования, сколько от компании Хонджуна — с ним спокойно. Непринуждённые, редкие разговоры, что не требуют иногда сложных ответов, глупые шутки и учащённое, не пойми откуда взявшиеся, сердцебиение — все это в совокупности делает этот час исцеляющим, как медитация и травяной чай. Они сидят молча, соприкасаясь коленками, им не нужно слов, взглядов и конкретики, они здесь не для этого. Сонхва разглядывает все рисунки и расплывается в широкой улыбке, неожиданно поворачиваясь к Хонджуну. Улыбка медленно сползает с его лица, когда он видит, что Хонджун все это время пристально наблюдает за ним. В его взгляде нет злобы, ненависти, колких чувств, лишь что-то неизвестное и мягкое, что оседает в сердце. Сонхва неловко уводит взгляд, пытаясь собрать себя и мысли в кучу. — И все же, откуда у тебя разрешение? Что это за место? — неловко начинает он и оглядывет все рисунки, что были здесь до. — Видимо, ты часто тут бываешь, — заключает он, больше даже, для себя. — Это дом моего знакомого, я получил разрешение от него еще давно, года два назад, за то что помог ему. Мне нужно было только мое место, где я смогу переживать свои эмоции без вреда для других, а ему хотелось разнообразия во внешний вид его жилья, так и сошлись. — Хонджун говорит это все тихо, почти неслышно, рассказывает что-то настолько личное, что даже пробегающему жучку слышать недозволенно, все это, до единого звука, адресовано только Сонхва и его от этого кроет. Тот боковым зрением замечает, как сильно тушуется Хонджун, как прячет глаза и опускает голову ниже, будто провинившийся ребёнок. — Это может быть очень личным.. — неожиданно произносит Сонхва себе под нос, в надежде, что Хонджун просто пропустит мимо ушей, но тот заинтересованно наклоняет голову и смотрит пристально, изучающе. — Но где твои родители? — Хонджун заметно вздрагивает, немного отстраняясь, скорее подсознательно, чем по своей воле. Он от этой темы бежит, но она, как цунами, всегда его находит. Сонхва тут же хочется себя ударить, отругать, сделать хоть что-то, потому что тишина действительно давящая, неприятная, она оседает в горле тугим комом и ощущуается липкостью на коже. — Но ты не обязан отвечать! И вообще прости, что спрос... — Хонджун аккуратно кладёт ладонь тому на плечо, на что парень резко оборачивается. В чужом взгляде пустота, такая глубокая и тяжёлая, Сонхва знает, она скрывает в себе многое, настолько, что никому не захочется узнать. — Все в порядке, — его голос хриплый, срывающийся. — Мой отец бросил нас, когда Бомджуна еще не было, мама была всего на шестом месяце беременности, — парень смотрит на Сонхва нечитаемым взглядом, на что тот, не зная как выразить поддержку, машинально бережно берет того за руку, просовывая пальцы меж чужих. Хонджун на это реагирует сперва замешательством, а затем теплой, мягкой улыбкой. Он кладёт голову себе на колени, притягивая их замо́к из рук ближе, скрепляя руки крепче. — Я был даже рад, в какой то степени. Он причинял много боли нашей семье, хоть и не физически, а эмоционально, это все равно было тяжело, — продолжает Хонджун, не разрывая зрительного контакта. На нем не отражается грусть, лишь ее тень, тусклая и безжизненная, оставленная тяжестью поступков того человека, но вскоре, его лицо мрачнеет, в глазах пропадает огонёк и складывается ощущение, будто тот сейчас, ковыряет совсем свежие раны, такие, что еще кровоточат и гноятся. — Но недавно.. заболела моя мама. Сначала ничего серьёзного, но сейчас, — Хонджун мешкается, закусывает губу, его глаза становятся похожими на глаза ребёнка, который вот-вот и заплачет. И в этот момент Сонхва кристально осознаёт, насколько Хонджун сам еще ребёнок. Что вся эта ноша, что он носит в сердце, вся эта ответственность — это тяжесть, такая, что рвет его на куски и раздавливает внутренности. — Ей дают не больше двух лет, если мы не начнём лечение, но оно дорогое. Ужасно дорогое. Мамина страховка не покрывает и половины от всей стоимости, поэтому я хочу хорошо сдать Сунын и поступить в престижный колледж, может, получится претендовать на стипендию, — начинает он говорить тихо, а заканчивает громко, его голос почти срывается. Сонхва видит отчаяние, он чувствует его на коже и в сердце, оно яркой аурой окружает Хонджун. Он знает, все, что делает Хонджун последние несколько лет — выживает, выгрызает себе и близким путь к жизни любыми способами, порой, даже не совсем законными. Но это не его прихоть, вся вина на тяжелой судьбе и ужасных обстоятельствах, что вынудили парня прорывать себе путь к существованию, вся его маска серьёзного, брутального парня, лишь способ защититы, вынужденная мера. — Ты не виноват, — начинает Сонхва тихо, осторожно, боясь задеть еще пульсирующую рану. Хонджуна будто током пробивает, он напрягается, сжимает чужую руку крепче, смотрит ошарашено, испуганно, как подстреленный зверь. — Я знаю, что ты не плохой человек, что все, что сейчас с тобой происходит это лишь обстоятельства. И то, что ты не в силах помочь маме тоже не твоя вина, как и ее болезнь. Ты делаешь больше, чем сделал бы кто-то еще, ты заботишься о маленьком брате совершенно один, еще и успеваешь неплохо учиться, в последнее время, — Сонхва невесомо тычет кончиком пальца в чужую коленку и слегка улыбается. Он чувствует, как Хонджуна начинает потряхивать и очень надеется, что делает все так, как нужно. — Ты молодец, Хонджун. Ты просто раненная птица в клетке, которая отчаянно пытается вырваться, — добавляет он тише, наклоняясь ближе. Сонхва кожей чувствует чужое тяжёлое дыхание, местами прерывистое и отчаянное. В глазах Хонджуна отражается силуэт напротив и легким пламенем горит уязвимость, хрупкая сломленность, отчаяние, почти начавшое граничить с нервным срывом и это говорит больше любых слов. — Остальные бы уже потеряли надежду, но не ты. Ты действительно хорошо справляешься, — Хонджун ломается, трескается и разбивается, как дорогая ваза в музее, он обречённо поджимает губы, не плачет, вовсе нет, но внутри что-то ломается с ощутимым хрустом. Он опускает глаза, боится увидеть в чужих насмешку над его сломленностью. Сонхва обнимает мягко, еще до того, как успевает осознать то, что делает, он кончиками пальцев тянет Хонджуна на себя, кладя его голову себе на плечо. Тот мешкается, вздрагивает, но все же принимает тепло. Открывает внутри себя что-то такое, чего никогда не чувствовал раньше, открывает душу. Медленной истомой свобода проникает под кожу и протекает по венам, заполняя все собой. Раны кровоточат, болят и ноют, но теперь Хонджун знает, что рядом с ним есть кто-то, кто не считает его раны намеренными, кто обнимает также мягко, как и раньше, кто смотрит также открыто, как и смотрел раньше, кто готов выслушать без осуждения и слов, с милыми пластырями на сердце. Сонхва аккуратно отстраняется, наконец осознав, что делает и неловкая улыбка трогает уголки его губ. Атмосфера вокруг умиротворяющая, открытая, доверчивая, поэтому Хонджун хватается за возможность. Он смотрит пристально, вглядывается, как делает это всегда, читает эмоции, взгляд, мимику, читает душу. Пауза затягивается и парень наконец решается озвучить то, что мучает его уже долгое время. Что заставляет его сердце биться бешено. — А у тебя.. Что у тебя с семьёй? — начинается он аккуратно, нежно. — В плане, я вижу, что не все в порядке и твоя мама давно не появлялась в школе, — Сонхва мешкается, не решается затрагивать то, что гложет уже давно. Ядовитый плющ сковывает сердце и неприятно царапает его, сколько бы он не убеждал себя, легче не стало, даже спустя столько времени. От несправедливости хочется устроить истерику, плакать как маленький ребёнок, много и долго. И ведь он плачет. Тихими ночами, в пустом автобусе или туалете, а главное, когда сердце ноет особенно сильно. Он обещал себе закрыться, не давать никому ключ от сердца, ведь там и так много ран, столько боли, что даже в хорошие дни становится дурно, но Хонджуну хочется открыться, добровольно получить выстрел в спину звучит идеей фикс. И Сонхва сдаётся сам без боя. — Мой отец никогда не был хорошим человеком, — он сглатывает тяжёлый ком в горле, накопившийся за то время, что боль заполняла его тело, словно чащу. —Он часто пил, но это не были запои, скорее попойки по выдуманным поводам. В детстве он казался мне хорошим человеком, мы много времени проводили с ним вместе, потому что мама много работала, — Сонхва переводит взгляд вперёд, картинки того времени ярким пламенем горят перед его глазами. Хонджун наблюдает пристально, совсем тихо, ему действительно хочется слушать и слышать, поддержать, подбодрить, ему хочется быть тихой гаванью для Сонхва. — Он был безработным. Говорил, что маминого заработка хватает нам для жизни, но я часто слышал, как мама умоляла устроиться на работу, мы еле-еле сводили концы с концами. Позже родители стали все чаще ссориться и отец тоже стал больше выпивать, все дошло до того, что он поднял руку на маму, а вскоре это стало обыденностью. Он избивал маму почти каждый день, иногда слишком сильно, а она боялась. Боялась просить о помощи, ты же знаешь как все в Корее с этим, — Сонхва украдкой смотрит на Хонджуна. На его лице читается страх, боль, будто он сам все это видел, будто он это чувствовал, но Сонхва знает точно — тот его никогда не поймёт. Он не принижает, не завидует, судьба действительно тоже жестоко с ним обошлась, но ясно одно, что Хонджун лишь может представлять, а у Сонхва алыми красками все еще горят фантомные побои на коже, отзываясь ноющей болью в сердце. — А ты? — Хонджун аккуратно касается чужого плеча, выглядит он так, будто вот-вот готов расплакаться и Сонхва даже немного хочется рассмеяться. — Пока мама была, он меня не трогал, а даже если повод для него возникал, то она тут же меня защищала, — Сонхва невозмутимо пожимает плечами, мол, да бывало такое, дешевая попытка показать, что боль не разрывает его на части. — А потом мама ушла. Просто собрала вещи и больше я никогда ее не видел. Пытался звонить, искать, но трубку никто не брал. Отец был в ярости. Начал больше пить, потом пришлось устроиться на работу из-за чего он стал еще больше раздражённым, каждый вечер сопровождался крикам, а потом и физическим насилием, — зановес падает с грохотом и внутри Сонхва с новой силой все рушится тоже. Хонджун аккуратно поглаживает спину, возможно поможет, он старается, ведь эта ситуация ему чужда, насилие он выбрал сам, сознательно, своими собственными руками, в отличии от Сонхва, который столкнулся с ним принудительно, по прихоти чужого человека. Пауза между ними затягивается. Хонджун замечает, как подрагивают чужие губы, как растекается по атмосфере напряжение. Сонхва думает, думает насколько откровенние может стать для него фатальным. Каким бы хорошим человеком не был Хонджун, честность всегда оканчивается одним — жестоким предательством. Открывая душу, нужно быть готовым к тому, что от твоего доверия может остаться лишь один пепел, разрушенный дом, пострадавший от торнадо 4 степени. И все же бывают исключения, может быть, Хонджун не плохой человек, возможно, именно он исцеление и пластырь на разодранной коленке. Главное, чтобы потом кто-то нибудь, а может и сам Сонхва, не содрал этот пластырь резко и без сожалений. — Знаешь, я столько думаю о том, что может быть в этом есть моя вина, — тишину разрывает, наполненное горечью, признание. Тяжелое, действительно откровенное и запятнанное слезами. — Может быть, если бы я не был постоянно в стороне, все было бы иначе, возможно, отец переключил весь свой гнев на меня раньше. Возможно, тогда мама бы была со мной, — голос предательски дрожит и Сонхва осекается. Внутри все скручивает, а внутренняя борьба идет с самого первого дня, с того глупого разговора и последущего ощущения дома в, казалось бы, совершенно чужом месте. — Ты винишь себя за вещи, которые от тебя совершенно не зависят. Твой отец ужасный человек и ему не нужно было повода, я уверен, чтобы издеваться над тобой или твоей матерью. Знаешь, есть события, на которые, как нам кажется, мы в силах повлиять, но это совсем не так, ведь это просто обстоятельства, цепочка ключевых моментов, приходящих к своему логическому концу и как не пытайся это все распутать, ничего не получится, — Хонджун пожимает плечами и смотрит на растерянного Сонхва. У того в глазах замешательство, а в сердце огонь горит, все вокруг слишком личное, ценное, просто слишком. — Я знал человека, который отчаянно не желал жить. Искал во всем только плохое и видел только повод умереть. Его пытались спасти все и даже врачи, но казалось он никого не хотел слушать, закрывался в своем коконе ненависти, — парень чуть улыбается, но в уголках губ скользит ощутимая горечь. Сонхва улавливает это предельно чётко и всматривается в бездонные глаза, складывается ощущение, что он сейчас утонет. — В итоге он убил себя год назад. Его родные так безутешно рыдали на похоронах, а его мать все повторяла, что это она виновата и это ее вина, что она не смогла ничего изменить, — Хонджун опускает глаза на свои кроссовки, начиная водить ногами по асфальту. — В общем, ты здесь не виноват. Никто в целом не является виновником, кроме утопающего, который ещё и к себе сознательно камень привязал — вот я это к чему. Если твоя мама решила бросить все на произвол судьбы, а не решить проблему в ее зачатке, значит таков ее путь и окончательное решение. Парень слышит как у него звенит в ушах, настолько молчанье оглушительно. Наконец решаясь перевести взгляд в сторону собеседника, он замечает на себе тёплый взгляд, как солнечные лучи и чашка обжигающего какао в зимний морозный вечер, наполненный благодарностью и чистым счастьем. — Спасибо тебе, — словно оказавшись под чарами, говорит Сонхва, не в силах больше вымолвить ни слова. Тёплый закат опускается на город, подсвечивая все самое нежное и тихое, что спрятано в этом дне и что обязательно останется между двумя душами, которые открыли друг другу что-то действительно важное сегодня. На следующий день Сонхва ловит на себе множество удивлённых глаз и несколько осуждающих, обязательно, конечно же, от учителей. Скрип двери ощущается скрежетом мела по доске и режет уши, но Сонхва лишь тихо вздыхает и заходит внутрь класса. Хонджун подлетает к нему мгновенно и хватая за руку выводит прочь из кабинета, утягивая за собой слишком быстро. Дойдя до лестницы тот наконец останавливается и поворачивается лицом, глаза у него горят, а лицо, даже без огромной улыбки, светится, будто сияет изнутри. Рука Хонджуна аккуратно касается мягких, теперь уже розовых, почти как сладкая вата, волос Сонхва. — Ты правда покрасился.. — изумлённо произносит он, пытаясь осознать. В голове эхом звучит вчерашний диалог. — Тебе очень идёт! — воодушевлено говорит Хонджун и сталкивается с глубоким взглядом. — Хонджун, можно отныне я стану твоей розовой лилией? — тихо произносит Сонхва, не разрывая зрительного контакта. Он закладывает туда глубокий смысл, абсолютно понимая, что Хонджун не догадывается об истине, о той самой сути, поэтому когда замечает недоумевающий взгляд, лишь хитро улыбается. — Обязательно подумай позже о моем предложении, — Сонхва аккуратно, совсем невесомо, как тогда, в их первую встречу, тыкает пальцем в чужую грудную клетку и уходит, пересиливая себя, чтобы не обернуться. Улица встречает Сонхва прохладным ветерком и ярким, даже ослепляющим, солнцем. Пак вдыхает глубоко, хотя сердце бьётся как сумасшедшее, готовое вот-вот вырваться из груди. Он все еще помнит тот диалог, они с Хонджуном с того разговора почти не пересекались, сталкивались взглядами, Сонхва кожей чувствовал как его сверлят взглядом на уроках, на перемене, но тот специально каждый раз убегал, ведь так легче, чтобы не сталкиваться с ответом. Сейчас бежать уже некуда, когда Хонджун стоит рядом со школьными воротами, разговаривая с компанией одноклассников, и Сонхва прекрасно знает кого тот ждёт. Он держит лицо, когда пытается слиться с толпой и уйти незамеченным, но даже несмотря на достаточно увлекательную беседу, Хонджун замечает розовую макушку мгновенно, Сонхва начинает сильно жалеть, что покрасился. Когда Хонджун догоняет парня, тот взгляд даже не поднимает, в миг вся эта идея кажется ужасно глупой и бестолковой. А вдруг все эти чувства, о которых Сонхва думал всю ночь без сна, лишь мимолётная привязанность, вызванная тем разговором, вдруг все это проделки мозга, несуразная выдумка, ведь парень не умеет чувствовать, абсолютно не должен, ему недозволенно. Любовь под запретом, она исчезла в момент, когда Сонхва проснулся утром, будучи ребёнком и заметил, что дома необычайно тихо, а его матери нет. — Слушай, — начинает было Хонджун, после долгого молчания. Они останавливаются возле какой-то лавочки посреди парка. Хонджун встаёт спереди, закрывая собой Сонхва. — Нет-нет, стой, это все было поспешно, на эмоциях, я не должен был тебе этого говорить, — начинает тараторить тот, боясь даже рядом свой взгляд остановить, нервно бегая глазами из стороны в сторону. — Давай забудем тот разговор, а лучше вообще не будем больше пересекаться. Я думаю, я достаточно хорошо выполнил свою часть уговора, моя задача выполнена, — лучше пресечь проблему на корню и обрубить все связи. Избегать всегда легче, а Сонхва сложные пути не выбирает. Хонджун неожиданно хватает того за подбородок, заставляя повернуть голову в его сторону, смотреть только глаза в глаза, не разрывая взгляд. — А теперь повтори тоже самое, смотря мне в глаза, — тон мягкий, но с ледяными нотками, раставляющий границы. Сердце Сонхва почему-то заходится в бешеном ритме и ладони начинают заметно потеть. Подсознательно ему хочется вырваться, сопротивляться, не принимать то, что происходит с ним, но внутри все неприятно крутит лишь об одной мысли, что он может получить отказ. — Сонхва, скажи мне, я ведь все правильно понял?, — чужое дыхание совсем близко, у самых губ, но не пересекающие точку невозврата. На грани разума. — Возможно, — Сонхва смотрит с вызовом, за ним скрыт страх, забитый зверь, на грани смерти. — Ты слишком бесстрашен, знаешь ли, — Хонджун давит хищностью. Они не признаются, они играют. Они на деле жертва и охотник, только кому на самом деле достаётся роль охотника? — Тогда мне стоит проверить свою догадку сейчас, — уже тише говорит он. Сонхва смотрит с непониманием, но держит лицо, делает вид, будто он ведёт игру и ему подвластны все правила, хотя на деле, сейчас отступишься и пропадёшь в туманной пропасти из которой выбраться, задачка посложнее. Хонджун наклоняется ближе, совсем срезая расстояние и шанс на побег. Сонхва заходит в глубокий лес и теряется в нем, без надежды на выход. Его окружает туман и толстый плющ, но не колючий, а какой то мягкий, как будто теплые объятия. Когда Хонджун почти касается чужих губ, Сонхва чувствует, будто идет еще глубже, сквозь чащу и густую листву, пытаясь выбраться к тому маленькому источнику света в этом непроглядном окружении. Хонджун касается губ сначала невесомо, аккуратно и Сонхва чувствует, будто перед ним открывается огромное, освещаемое солнцем, поле, с маленьким красивым домиком, в котором заключены все чувства. Увидев отсутствия сопротивления, Хонджун впивается в чужие губы резко, со всей своей дерзостью, в кульминации Сонхва уносит цунами, все внутри будто переворачивается вверх дном и он впервые не может нормально дышать из-за черезмерных чувств. Поцелуй выходит местами через чур смазанным, Хонджун именно здесь ведёт, покусывает чужую нижнюю губу и целует активнее, когда Сонхва запускает пальчики в черные волосы, хватаясь за них как за единственную ниточку, связывающую его с реальностью. В этой битве Ким выходит победителем, когда наконец отстраняется и видит перед собой картину, как Сонхва пытается отдышаться, будучи совсем красным и смущённым, выглядит он уязвимо и совсем крошечным, но Хонджун лишь тепло улыбается с этой картины. Сонхва ловит этот взгляд, впитывает его как губка, он этими чувствами переполнен, они выливаются за край и дают забыться, сладкое чувство забвения проникает под кожу, стирая все то, что гложет. — Я могу принять это за ответ? — вполголоса произносит Сонхва, переступая через себя, чтобы не разорвать зрительный контакт. Страх сковывает сильнее любых кандалов. — Мне кажется мои действия уже сказали больше слов, — Хонджун лукаво улыбается и притягивает Сонхва ближе, срезая расстояние между ними до минимума. — Только.. Прошу, пообещай, — звучит совсем отчаянно, умоляюще, Сонхва сдаётся своей боли, разрушая полностью маску серьёзности. Таким он может только с Хонджуном и для него одного. Взгляд впивается, почти царапает чужую кожу, для него это не «для галочки», для него это обещание, которое должно быть написано кровью. — Пообещай, что закончишь с драками. Мне без разницы, что за люди, что ты за это получаешь и зачем ты это делаешь. Умоляю, ради меня, больше никогда не причиняй вред. Насилие — не решение, не выход. Оно тебе совершенно не идёт, — Сонхва закусывает нижнюю губу. Хонджун выглядит слегка ошеломлённым, словно это последнее, что он ожидал услышать, будто это совершенно не та речь, но замечая реакцию Сонхва, тот словно поджимает кроличьи уши, совсем зажимается, он согласно кивает. — Хорошо, обязательно, — говорит он, возможно, чуть более серьёзнее, чем должен, обнимая Сонхва насколько крепко, что тот заливисто смеётся, аккуратно и беззлобно ударяя кулачками в чужую грудную клетку. Тёплый ветер развивает волосы, путая их, но оставляя теплые улыбки счастья на чужих лицах.***
Три месяца выдаются особенно холодным, и люди активно закутываются в куртки. Хонджун стоит за школой в одной кофте, с сигаретой во рту, выпуская дым и мысли в воздух. Табак сегодня ощущается совсем невкусным и он не может найти тому причину. Рядом остаются следы чужой крови, совсем свежай, Хонджун отводит взгляд, даже смотреть туда не хочется, а рядом с ним стоит Минги, костяшки которого запачканы кровью и драками, выкуривая уже вторую сигарету, кидая окурки прямо на землю. — Слушай, ты че реально с тем ботанишкой связался?, — неожиданно прерывает режущую тишину. Хонджун сглатывает тяжело и слегка закатывает глаза, лезть не в свое дело — это любимое. — Какое тебе вообще дело? Может и связался, тебя не касается, — отрезает Хонджун с особой резкостью. Трогать то, что дорого и принадлежит ему — опасно. — Нет уж, — Минги подходит ближе, кидая недокуренный окурок на землю и тут же топчет его носком кроссовка. Едкий запах сигарет и злобы чувствуются всеми рецепторами. — Это очень даже мое дело. О вас говорит вся школа. Если хочешь продолжать делать вид, что ничего не происходит, пожалуйста, — Минги эмоционально вскидывает руками, почти срывается на крик. Хонджун выдыхает дым в сторону и спокойно тушит сигарету об мусорку. — но пойми, что сейчас за свои поступки несёшь ответственность не только ты. Ты же знаешь, что ему не поздоровится от твоих выходок. Ты это, блять, прекрасно понимаешь, — уже тише добавляет Минги, крепко сжимая кулаки. Хонджун старается не реагировать, хотя внутри все горит: он знает об этом лучше всех, он видит эти побои за любые ошибки, ловит молнии из глаз в школе, когда подходит слишком близко. И Сонхва старается не светиться, уводит аккуратно, когда Хонджун липнет у всех на виду, но тому отчаянно хочется, чтобы все знали, что он его, чтобы никто даже не смел подходить и ошиваться рядом. — А ты че так печёшься? Сильно много дела появилось к тому, с кем ты за эти годы ни разу не заговорил, — Хонджун щурится. Ему очень хочется ударить Минги, оттолкнуть, наорать, но он обещал — никакого насилия. Да и он, отчасти, прав, с этим не поспоришь. Минги отходит назад, нервно потирая переносицу. Язвить хочется сильно, но он не позволяет себе, держится, потому что знает, что сейчас не та ситуация. — Я его сосед, знаю его еще будучи ребёнком и слышу, что происходит за закрытыми дверями квартиры. Да и тебя я знаю достаточно давно, чтобы понимать, что в один момент ты наиграешься. Просто забудешь и пойдёшь дальше, а вот он — нет. Ему и без тебя тяжело, не усугубляй его и так печальное положение, — Хонджун вспыхивает алой яростью, когда он сжимает кулаки, пальцы больно хрустят, а на ладонях остаются следы ногтей. Минги смотрит серьёзно, уверенно, не отрывая взгляд даже тогда, когда чужие глаза наливаются чистой и нескрываемой яростью. — Да как ты, твою мать, вообще смеешь, хоть одно подобное слово вякать, — он отчеканивает каждое слово, выплёвывает их ядовитой желчью и подходит все ближе, вжимая Минги в угол. — Нихуя ты меня не знаешь, даже не смей говорить что-то подобное, — парень хватается за чужой подбородок, крепко сжимая хватку, ему хочется переломать челюсти. — Я все прекрасно знаю, я вижу, что происходит с ним и я достаточно сильно люблю его, чтобы брать ответственность за все поступки, — шипит Хонджун делая более длинные паузы между предложениями, чтобы каждое слово отпечаталось в барабанных перепонках. Минги лишь тяжело вздыхает, вглядываясь в чужое лицо. Глаза говорят больше слов и он видит, что в Хонджуне горят чувства, но совершенно не понятно, во что это все выльется, ведь ему известно, что отношения Кима ничем хорошим не заканчивались. — Делай что хочешь, но просто держи в своей голове, — Минги тыкает пальцем в висок Хонджуну. — что случись что, ты отпустишь, я не сомневаюсь, но его жизнь станет адом. И ты будешь в этом непосредственно виноват, — парень последний раз задерживает взгляд на чужих глазах, суженных почти как у жестокого зверя, а после резко уходит прочь, больно задевая плечом. Хонджун обессиленно садится на корточки. Пелена ярости медленно рассеивается, а на место ее приходит яркое осознание слов Минги, что бьются в голове точно как смертельный приговор. Сонхва выходит со школы в приподнятом настроении. Несмотря на пробирающий мороз, у него горит душа и светятся глаза. Отношения с Хонджуном, по сути своей, стали игрой на выживание, но Сонхва, почему-то, откровенно наслаждается, пытаясь пройти испытание за испытание, чтобы получить загадочный приз, даже не зная какой. Самым окрыляющим стало то, что парень наконец узнал и почувствовал, что такое «любить» и «быть любимым», а не просто жестоко обращаться, закрывая свои чувства за бутылкой и, пожалуй, это стало тем, что заставило Сонхва пересмотреть свое отношение к жизни. Хонджун научил не просто жить, а показал: все, что тебя окружает — это любовь. Каждая мелочь и частичка, все это пропитано любовью до самых краев, пусть даже незаметной и едва уловимой. И Сонхва действительно любит, замечает группу друзей, весело переговаривающихся между собой, учеников, кого забирают родители, одиноких людей, но тех, кто все равно улыбается, смотря по сторонам или переписываясь в телефоне. Он действительно смотрит по сторонам, акцентируя внимание, хотя раньше едва ли стал бы поднимать голову, вместо разглядывания носков своих ботинок, даже когда переходит дорогу. Неожиданно в толпе взгляд останавливается на, до покалывания сердца, знакомой фигуре. Хонджун мягко улыбается и чуть наклоняет голову, отчего Сонхва на секунду замирает. Сердце пропускает удар и он ускоряет шаг, и как только ровняется с Хонджуном, хватает того за руку. Они у него ледяные и Пак извечно зовёт их лядышками, в отличии от него самого, руки у него обжигающе горячие, Хонджун слишком часто любит забирать часть чужого тепла себе и делить на двоих. — От тебя снова воняет сигаретами, — вполголоса жалуется Сонхва, недовольно морщась, но все же покорно принимая лёгкий поцелуй в щёку. — Когда ты уже бросишь курить, — парень выставляет руку перед чужим лицом, когда Хонджун начинает ластиться. — Это все Минги. Затащил меня в курилку, еще и надышал рядом, я даже одну сигарету не выкурил, — Хонджун ластится ближе, хватает за руку крепче и строит большие глазки-бусинки. — А ты будто сильно сопротивлялся, — Сонхва закатывает глаза и выставляет руку перед чужим лицом, когда в очередной раз Хонджун порывается оставить где-нибудь поцелуй. Выходя за пределы школы, Хонджун наконец выпускает из своей хватки и Сонхва разворачивается лицом, при этом замечая сзади пары недовольных глаз. Он гулко сглатывает. — Мне надо домой, поэтому я пойду. — Зачем тебе так рано домой? Пойдём у меня потусуешься, — Хонджун нутром чувствует пронзительный взгляд Минги, но специально его игнорирует. Чужое осуждение чувствуется на периферии. — Отец сегодня вернётся раньше и он все еще не простил меня из-за моих волос, извини. В тот раз мне действительно сильно досталось, — тихо говорит Сонхва, наклоняясь почти вплотную. Его ужасный секрет, который знать никто не должен. — Не хочешь перед этим зайти поесть куда-нибудь? — добрая улыбка трогает губы, а внутри все рвет и мечет. Хочется защитить, спасти, но решений не находится. Неравенство принадлежит пустому множеству и ничего с этим не поделаешь. — Нет, спасибо, я пойду, — парень на прощанье аккуратно гладит по волосам и быстро разворачивается, направляясь прочь. Понимает, что если сейчас посмотрит, то тут же бросит все ради чувств, решит, что будь что будет, побои заживут, как заживали до этого. Сердце тяжело бьётся, отбивая свою мелодию и Сонхва не до конца понимает, от чего именно оно заходится в бешенном ритме — от разъедающей тревоги, что зарождается внутри, когда он уходит все дальше или от переполняющей любви, которая пеленой стоит перед глазами. Всю следующую неделю тревожность не отпускает, наоборот, забирает в тиски и сковывает, вызывая тошноту. Сонхва чувствует себя совершенно не в своей тарелке и найти объяснения он не может. Все происходит совершенно однообразно, одинаково, лишь с редкими изменениями, но ничего критичного не происходит и все же парень чувствует себя ужасно, на грани с панической атакой. Сонхва идет по отдаленному крылу школы. Шум коридоров и упрёки учителей на уроках, отзываются мигренью и ухудшают, и так не самое лучшее, состояние. Вокруг тихо и слышно даже собственное сердцебиение, поэтому Сонхва наконец вдыхает полной грудью, позволяя себе немного успокоиться. Проходя мимо очередного помещения, его используют чаще как обычный склад, для всякого хлама и спортинвентаря, что нужен крайне редко, парень слышит тихий скулёж и глухие удары, а после замечает аккуратно, совсем немного, приоткрытую дверь. Подходя ближе он едва может различить лица, внутри темно, а из источника света только маленькое окно сверху, что еле пропускает солнце, но он точно видит компанию парней, что нависает над другим, избивая его. Похоже, у того завязан рот, ведь все звуки заглушаются. Парочку других парней стоят у стен, беззвучно и также безэмоционально, наблюдая за происходящим. Сонхва только собирается отстраниться и уйти в панике, в надежде, что не заметили, как вдруг взгляд останавливается на одном силуэте, который, он готов поклясться всем, что у него есть, он узнает из тысячи. Хонджун стоит поодаль, у самой дальней стены, его лица не видно совсем, оно отлично скрыто тенью. Он стоит опершись о стену одной ногой, руки скрещены у груди, Сонхва не видит, но точно знает, чувствует, что взгляд у него болюче ледяной, ощущение, что от одного взгляда может стать холодно. Сонхва бросает в дрожь и он бесконтрольно пятится назад, пытаясь нащупать хоть одну опору. Ноги становятся ватными, а перед глазами всплывают яркими красками картинки побоев, издевательств. Все вдруг становится триггером, одним большим и ужасным. На глазах выступают слёзы, когда в голове, среди всего водоворота, быстро, буквально на секунду, но появляется мысль: «А что если однажды Хонджун ударит и меня?». Он заходит за угол и обессиленно падает на пол, закрывая рот руками. Слезы текут по щекам, а изо рта вырывается тихий всхлип, совсем отчаянный, беспомощный. Внутри все скручивает тугим узлом и складывается ощущение, что в его тело вонзили сотни, а то и тысячи, самых острых ножей. Хочется закричать от боли, начать бить стену, в голове ярко-освещаемой дорожкой проводится параллель между Хонджуном и отцом — и здесь становится по-настоящему страшно. Сонхва встряхивает головой, отгоняя все тягучие мысли, но паническая атака не даёт сосредоточиться. Горло спирает, внутри появляется большой ком, подступающий к горлу из-за чего становится тяжело дышать. Неожиданно сердце колит осознание того, что Хонджун не сдержал обещание. Просто бросил слова на ветер, который развеял их сегодняшним проклятым днём. На место боли приходит чувство глухого разочарования, такого, когда проигрываешь глупо и нелепо. И ведь Сонхва так и проиграл, своим чувствам, в первую очередь. Доверился, открылся, а в итоге получил болючий удар в спину, такой, который уже не залечишь временем, шрам все равно будет напоминать о себе. Сонхва думает о том, что был действительно глуп, если решил, что кто-то вроде Хонджуна может пойти ради него на уступки. Для него все это — этап, лишь момент, который обязательно пройдёт, которого он добьётся любыми способами, только ради получения результата. Сонхва наивно поверил в сказку про принцессу и рыцаря, которую ему любила читать мама в детстве и ведь сам виноват, с этим не поспоришь. Звонок на урок отражается эхом в барабанных перепонках. Парень на ватных ногах встаёт с пола и направляется к выходу, набирая один единственный номер, выученный наизусть. В кафе стоит шум от разговоров, от редких смешков и недовольных выражений. Вокруг не так много людей, но достаточно, чтобы Сонхва заложило уши от стоящих вокруг звуков, единственное, что действительно обнадёживает — сильный запах кофе и теплая кружка капучино перед ним. Парень переводит взгляд на окно, рассматривая все снаружи. Мимо проходят парочки, родители с детьми, люди, выгуливающие собак, интересно, что сейчас даже не обед в рабочий день и неизвестно, откуда взялось столько народу. Сонхва тяжело вздыхает, подмечая, что сердце ноет сегодня необычайно сильно, хотя сам парень уже давно прошел все стадии от «это я себя накручиваю» до «мне стоит его просто отпустить, ничем хорошим это не закончится». — Если ты позвал меня сюда, чтобы смотреть в окно, то извини, но у меня через два часа репетитор, — Субин не поднимает взгляда от конспекта, что-то активно подчёркивая и исправляя. Они с Субином познакомились еще шесть лет назад, случайно пересеклись на детской площадке, когда Сонхва в очередной раз сбежал из дома. Тогда их дружба казалась мимолётной, глупой и нереальной, но вскоре, они стали самыми близкими, для Сонхва парень стал первым другом, который показал настоящие лёгкости и радости жизни. Из-за того, что они учатся в разных школах, вот такие посиделки становятся редкостью и по важным причинам и сводятся к совершенному минимуму, поэтому когда Сонхва позвонил Субину сегодня, говоря особенно сломленно, тот сразу, без раздумий, согласился встретиться. — Я просто не понимаю, — тихо начинает Сонхва, — Почему все, что связано со мной, всегда оканчивается страданиями. Может мне суждено умереть в одиночестве, окружении кошек и с кучей психологических травм за плечами? — Субин в недоумении поднимает взгляд. Сонхва выглядит подавлено, в глазах виден лишь потухший костёр и абсолютное отчаяние, заполняющее душу до краев. — Это из-за того твоего парня-бандита? Что стряслось, у вас же все хорошо было, — Субин машет рукой перед чужим лицом, пытаясь привлечь чуть больше внимания к совей персоне, но получается совсем плохо. Сонхва будто не здесь, в другой вселенной. Он надеется, что хоть у его квантового двойника все складывается куда лучше. Рассказ о произошедшем даётся с трудом, все слова, словно пробка, застревают в горле и их приходится буквально выплёвывать, поэтому Сонхва делает паузы между каждыми предложениями, но Субин все равно слушает внимательно и впитывает каждое слово до единого. — Я не понимаю, что мне делать, — в заключении говорит Сонхва, совсем расстроенный и измученный пережитыми заново чувствами. Субин лишь качает головой. — Может, не зря мне говорили, что отношения с ним плохая идея? — Может, ты перестанешь слушать других и начнёшь прислушиваться к себе? — Сонхва заинтересованно поднимает взгляд. Субин выглядит в своих словах полностью уверенным, будто это самая большая истина из всех сотен. — Подумай о том, что ты чувствуешь, вне зависимости от всех сказанных слов другими людьми. В отношениях двух любящих людей, третий — всегда лишний. — Я его люблю. Сильно. Но мне страшно, понимаешь? У меня сжимается сердце, когда я думаю обо всем том, что случилось. А вдруг настанет момент, когда он ударит меня? Взбесится, не сдержится, — ком подходит к горлу, а боль заполоняет лёгкие, отрезая возможность нормально дышать. Сонхва впервые настолько задыхается во всех негативных чувствах разом. Он чувствует себя по-настоящему слабым и уязвимым, именно любовь сделала его таким и от этого становится тошно. — Послушай, — Субин откидывается на спинку дивана, скрещивая руки на груди. — Я, конечно, не учусь с вами, но есть у меня в вашей школе пару знакомых и, насколько я знаю, Хонджун влюблён в тебя по уши. Возможно, ты не замечаешь этого, но со стороны это очевидно. Поверь, он не тронет тебя даже если ты решишь отрезать ему руку самым жестоким образом. Я не знаю причин почему он находился там, но точно знаю, что эта его личность останется исключительно в подворотнях и за дверями пустых кабинетов. Не мне принимать за тебя решения, но то, что я могу посоветовать тебе — поговори с ним напрямую. Обсуди все, что волнует и объясни почему для тебя это так важно, что это не просто пустые слова, а глубокая рана. В остальном, решать тебе, — Субин непринуждённо пожимает плечами. Сонхва с протяжным стоном роняет лицо себе в руки, потирая большими пальцами виски. Все это давит на него хуже самого тяжёлого пресса, и сердце заходится в бешеном ритме, только об одной мысли, что нужно будет сказать все напрямую, а возможно и вовсе разорвать отношения. Парень неожиданно вскакивает с места, хватая куртку, коротко благодарит и прощается с Субином, и вылетает из кафе. Порыв холодного воздуха в лицо отрезвляет. В нем ярким пламенем горит мысль, что, возможно, окажется болезненной до измученной души, но решит столько проблем, избавляя от самой, пожалуй, главной — чувств. Стоя на морозе в одной рубашке, Сонхва думает как бы правильно выразить все, что хочет сказать, ведь слова роем вьются в голове, создавая звон в ушах и, непонятно откуда взявшиеся, слезы на глазах. Он плетётся прочь и наконец включает телефон, замечая тысячи сообщений и пару сотен пропущенных звонков. Неожиданно, Сонхва осознаёт, что боится. Боится вот так просто встретиться, взглянуть в глаза и сказать, что хочет расстаться. Поэтому он неспешно набирает текст, замершими пальцами, даже не просматривая сообщения выше, иначе точно знает — он засомневается, а возможно, даже передумает как только увидит родное беспокойство, пока медленно идет домой в одной рубашке, держа в руках куртку. Ему не холодно, по крайней мере, он этого не чувствует, внутри все замёрзло сильнее жалкого минуса на улице. Придя домой уже с закатом, Сонхва еще раз перечитывает долгое и монотонное сообщение, где он расписывает каждую деталь, глупая привычка — объясняться за все совершенные и нет действия. Слово «прости» в любых его формах звучит в тексте пятнадцать раз, Сонхва считал. Наконец, делая глубокий вдох, он отправляет треклятый текст, тут же откладывая телефон. Руки дрожат, возможно, от холода, а возможно, от чего-то гулко сломавшегося внутри. Замершие дорожки слез, что шипят лицо, становятся снова мокрыми и тёплыми. Сонхва ловит себя на том, что рыдает отчаянно, совсем тихо, почти не всхлипывая. Он понимает, что скоро придёт отец, который, возможно, узнает о прогуле и тогда парню точно конец, но ведь он знает — его конец здесь. В буквах и словах того сообщения, в моменте, когда разрешил себе любить и принял любовь, хотя знал, что не должен был. Этой ночью Сонхва почти не спит, просыпается почти каждые пять минут, снова в слезах и снова от кошмара. Ответ он так и не читает.***
Следующий день Сонхва до последнего не хочет идти в школу. На душе скребут кошки, а на лице ужасные отеки. Громкий крик отца вырывает из тёмного омута, поэтому единственное, что остаётся Сонхва, тяжело вздохнуть и закинуть рюкзак на плечо, выходя из комнаты. За весь день Хонджун множество раз пытается подойти, подловить и все обсудить, но Сонхва расчётливо избегает его, боясь посмотреть даже в глаза. Единственное, что он замечает в последний раз, когда Хонджун пытается подойти, как тот сжимает кулаки, до побелевших костяшек. Слух про расставание их пары разносится по школе быстрее скорости света, расходясь среди учеников за полдня и в один момент Сонхва чётко ощущает на себе десятки заинтересованных и осуждающих взглядов на себе, когда даже просто идёт по коридору. Холод добирается до души только от одного осознания, что с ним может произойти после уроков. Сонхва действительно молится, чтобы весь этот кошмар побыстрее закончился, поэтому он выбегает из школы в первые секунды после звонка, по пути натягивая куртку. Он считает этот день по-настоящему проклятым, когда путь ему преграждает группа школьников из параллели. Он знает, что его ждёт и понимает, что спасения нет, но все равно отчаянно, глазами, ищет путь отступления. Однако, Сонхва не успевает опомниться, как его хватают железной хваткой за руку и тянут за школу. Голова больно ударяется о бетонную стенку. В этом закоулке за школой, где нет камер и надзора строгих учителей, пахнет сигаретами и безнаказанностью, чем сейчас, открыто пользуется компания, когда один из них безжалостно ударяет Сонхва коленом в живот. Рот наполняется тёплой кровью и он медленно сгибается пополам, к такому он точно не был готов. Второй удар уже прилетает в районе почек, полностью нарушая равновесие из-за чего парень падает на холодный асфальт, выплёвывая кровь рядом с собой. Дальше Сонхва не разбирает куда его бьют и кто, он чувствует острую боль в районе живота, онемение рук, когда кто-то больно заламывает одну из них, чувствует, будто у него вот-вот сломается череп, когда на голову наступает ботинок, с силой вжимая ее в асфальт. Кровь медленно, слово самый страшный приговор, стекает изо рта тонкой струйкой, он чувствует ссадины и синяки по всему телу, ногу сводит судорогой и дышать становится тяжелее, от непрекращающийся ударов. Сначала Сонхва было страшно, потом больно, сейчас — ничего и лишь глухая, будто совсем из сердца, ярость, пульсировала где-то на подкорке. Чистая злость, что заставяла еще держаться на плаву и не вырубиться от боли, охватывала все тело. Сонхва понимал, что все сейчас происходящее его вина, полностью и безоговорочно. Не скажи он тогда Хонджуну да, не поддайся он своим чувствам, возможно, сейчас не получал пару десятков ударов в живот еще и в школе, ему и дома вполне хватает. Наконец удары прекращаются, Сонхва чувствует как из носа тоже начинает течь кровь. Чья-то грубая рука хватает парня за волосы и тянет его голову вверх. У самого уха чувствуется неприятное тёплое дыхание, что оставляет после себя мурашки и ощущения безысходности. — Теперь он тебя не спасёт, правда?, — Сонхва узнает этот гнусавый голос. Он видел этого парня на школьных мероприятиях и помогал ему несколько раз с мелкими поручениями, но имя все равно теряется в мыслях, а может, просто сознание затуманилось от боли. — Если еще раз подойдёшь к нему, мы уже не будем такими снисходительными, — чей-то девчачий голос звучит вдалеке, будто через толщу воды. Сонхва чувствует, как начинает терять сознание и единственная мысль, за которую получается схватиться, будто за спасательный круг — нужно поговорить с Хонджуном. Просто высказать, что накипело, он ведь не виноват, что любил, не виноват, что открылся и был рядом именно с этим человеком. Он ведь не виноват? — Как он только выбрал кого-то вроде тебя. Какой же ты жалкий, — звучит напоследок, а после чувствуется лишь еще один удар головы об асфальт и удаляющиеся шаги. Сонхва идет, хромая, внутрь школы. С носа течёт кровь, форма давно запачкана, глаз опух и заплыл из-за чего разглядеть что-то становится тяжелой задачей, ссадины горят, а конечности ноют, рука, похоже, вывихнута. Ученики оборачиваются в ужасе, а один из преподавателей пытается оставить и узнать, что случилось, но Сонхва не обращает внимания на них всех. Дверь в класс открывается с грохотом, что эхом разносится по, почти пустому, коридору. Хонджун сидит у окна, выкуривая сигарету, но как только слышит шум, тут же выкидывает окурок в окно и в панике оборачивается на дверь, лишь спустя мгновение он осознаёт, кто стоит перед ним и в каком состоянии. — Господи, Сонхва, что случилось, — тревога сквозит через каждую букву и в глазах плещется. Сонхва закрывает за собой дверь, пока Хонджун аккуратно подходит ближе, пытаясь понять, что делать дальше. — Слушай ты, — цедит сквозь зубы, медленно шагая на встречу. Хонджун под таким напором начинает отступать. — Лучше тебе успокоить своих шавок, — Сонхва тычет пальцем в чужую грудную клетку яростно, почти срываясь. Все чувства, что копились внутри долго и мучительно, скручиваются в комок, что застревает где-то внутри и расплывается по телу сдерживаемой агрессией. — Меня, блять, это достало. Скажи своим подсосам, чтобы не трогали меня. Мы расстались и все кончено, я им больше не помеха, — Хонджун заметно вздрагивает. Возможно, он не верил, возможно прямо отрицал, но сейчас, когда он слышит это все вживую, что-то внутри начинает трескаться. Сонхва разворачивается, собираясь уйти, ему больше нечего сказать, да и отчаяние захватывает все сильнее, грозясь выйти наружу неконтролируемой истерикой. — Давай поговорим, пожалуйста, — Хонджун хватает того за руку, удерживая так крепко, будто если сейчас отпустит — потеряет навсегда. — Пожалуйста, объясни мне, что случилось. Почему все произошло так внезапно? Даже если ты все равно уйдёшь, то дай мне понять. Сидеть в неведении — худшее, что случалось со мной, — Сонхва медленно поворачивается. Одинокая слеза скатывается по его щеке, смывая кровавый след. Хонджун бережно, будто боясь поцарапать самый дорогой фарфор, стирает рукавом рубашки кровь. У Сонхва сжимается сердце настолько сильно, что становится трудно дышать. — Почему ты был там? Почему ты стоял в этой чёртовой кладовке и смотрел на все это? — выходит совсем тихо и разбито, но в пустом классе каждое слово отражается от стен и разносится эхом прямо в самое сердце. Хонджун на секунду останавливается, явно задумавшись, но в следующую секунду его лицо мрачнеет, осознавая наконец всю ситуацию. — Ты ведь обещал, — Сонхва захлёбывается в словах, в своем отчаянии, в глупых и наивных надеждах, что разбились на мелкие кусочки и сейчас режут внутренности своей жёсткостью. — О боже, Сонхва, прости меня, — Хонджун обнимает бережно, аккуратно, чтобы не поранить и так склееную душу. — Я правда так виноват перед тобой. Этот ублюдок собирался навредить тебе и я просто хотел, чтобы он ощутил всю жестокость его мыслей. Я помню о своем обещании и помнил о нем всегда. Я просто был слишком радикален в своих решениях, — у Сонхва ёкает сердце. Он защищал, но при этом насилием, которую парень не приветствует ни в каком проявлении. — Ты мог выбрать любой другой способ. Даже когда слова не помогают, это не значит, что нужно променивать их на кулаки, — Сонхва чуть повышает голос. Его задевает эта тема, кажется за самое нутро, за что-то тонкое и уязвимое, что трогать нельзя никому. Он с этой травмой живёт и молча мириться, потому что выходы пока все будто скрыты в тумане и непроглядной тьме. — С некоторыми людьми нельзя по другому, понимаешь? Но самое главное, что я никогда никому, тем более себе, не позволю навредить тебе. Я всегда буду выбирать только тебя и твое благополучие, Сонхва, — Хонджун говорит последнее предложение тихо, кладя свою голову Сонхва на плечо. Все внутри скручивается, ведь доставать из себя что-то настолько сокровенное и проговаривать это вслух, ощущается как прыжок с высоты, внутри смешивается страх с ощутимой свободой. Сонхва замирает. Все вокруг будто остановилось, даже само время, уступая дорогу искренности и чему-то, что называют любовью. Внутри что-то ломается и он отчётливо осознаёт, что хочет любить, хочет быть рядом. Сердце бешено колотится и кажется, будто парень и вовсе не может осознать все сказанное. Он аккуратно касается чужой макушки, а затем запускает пальцы в волосы, прижимая Хонджуна ближе. Совсем утопая в чувствах, Сонхва становится настолько уязвим, что когда первая слеза скатывается с щёки, он даже не замечает этого. Только когда Хонджун с испуганным видом поднимает глаза, беря парня за щёки и начиная стирать слезы с лица большим пальцем, он наконец понимает, что слёзы градом льются из глаз, а тихие всхлипы становятся прерывистыми. — Что случилось? Давай сходим в медпункт, тебе стоит обработать раны, — начинает он от волнения тараторить. Сонхва усмехается совсем по доброму и так лучезарно, что Хонджун тоже невольно начинает улыбаться. — Кажется, я сейчас понял, что очень сильно хочу тебя поцеловать, — Хонджун на секунду застывает, а после его лицо озаряет довольная ухмылка и он притягивает Сонхва ближе. Поцелуй выходит коротким, но количество чувств, что заложено в него, действительно зашкаливает и у Сонхва даже начинает кружиться голова. Яркие лучи солнца касаются лица, отчего Сонхва хочется бесконтрольно улыбаться. Розовый цвет волос горит под светом солнца, а их сердца горят от любви.***
Сонхва пулей выбегает из дома, опаздывая на свой же выпускной. На улице стоит приятная, даже тёплая, для февраля, погода. Все экзамены написаны, а впереди только выпускной и поступление в университет. Хонджун и вовсе перестал общаться со своей школьной компанией, а вместе с этим прекратились и драки. Сонхва больше никто не достаёт, а тех учеников серьёзно наказали. Парень на секунду останавливается, осматриваясь вокруг, неожиданно его губы трогает легкая улыбка. Он опускает голову, чтобы скрыть бесконтрольный смешок, в этот день действительно хочется улыбаться и Сонхва даже не может объяснить себе почему. Внутри расцветает что-то тёплое и лёгкое, будто все самое тяжёлое уже давно позади, а дальше только вздох полной грудью и необычайная радость. — Долго собираешься стоять? — знакомый голос слышится издалека и Сонхва быстро поднимает голову. Хонджун идет неспешно, будто они совсем не опаздывают, будто их потом за это не отругают. — Выглядишь особенно счастливым, — он наклоняется ближе рассматривая чужое лицо, что покрыто чистым счастьем и ощутимой радостью. — Сегодня неожиданно приятный день, не чувствуешь? — Сонхва оставляет невесомый поцелуй на чужой щеке и хватает Хонджуна под руку. — Когда вижу тебя, любой день становится приятным, — Хонджун громко ойкает от толчка в бок, что получает от Сонхва и в ответ щёлкает того по уху. — Ты уже подал заявление в тот универ? — Хонджун помнит о мечте Сонхва поступить в университет на Чеджу и переехать туда жить. Он сам уже начинает работать удалённо, чтобы накопить на лечение мамы, содержать брата и иметь возможность позже съехаться с Сонхва. — Мгм. Если я поступлю, то сразу же перееду подальше от отца, — на нос Сонхва падает первая снежинка и тот сразу поднимает голову вверх, замирая. — Смотри, первый снег! — воодушевлённо говорит он, совсем по-детски, дергая Хонджуна за рукав куртки. Но взгляд Хонджун впивается в горящие глаза Сонхва, что радуется обычному снегу, так, словно это самая большая победа в его жизни, а на голову ему медленно падает сотни снежинок. — Значит, мы будем вместе до конца жизни. — Я знал это и без снега, — Хонджун отпускает смешок, на что Сонхва возмущённо щипает его за щеку. — Из тебя романтик, как из меня гангстер. Все, пошли уже, — Сонхва соединяет их руки в замок, сжимая чужую ладонь крепче и тянет за собой вперёд. — И все же как твоя мама? Ей вроде уже лучше? — Да, врач говорит ее здоровье улучшается после реабилитации, — Хонджун в ответ сжимает чужую руку в своей, ощущая как тепло от кончиков пальцев идет в самое сердце. Снег невесомо падает на землю, а по пустой улице эхом разносится смех. И даже несмотря на холод на улице, их двоих греет бескрайняя любовь, что разрастается день ото дня плющем, проникая во все органы чувств. И пусть им придётся еще многое пережить, отныне, они будут уверены, что справятся, что будут рядом даже тогда, когда тучи сгустятся, а солнце погаснет. И вероятно, настанет момент, когда они скажут друг другу «пока» навсегда, но сейчас, это кажется чем-то далёким, как звёзды в галактике и их души, что уже вынуждно взрослее, чем у большинства, все равно по-детски веселятся, не заглядывая далеко в будущее, сфокусируясь на настоящем.
Примечания:
честно, немножко грустненько получилось, но я по-другому не умею. спасибо всем, кто дочитал, дотерпел и смирился. возможно, когда-нибудь я сделаю бонуску, чтобы разбавить эту серость, но кто знает…
