Кавказский пленник

Артём пришёл в сознание постепенно, как будто выныривал из густого чёрного тумана. Сначала — боль в затылке, тупая и пульсирующая. Потом - тошнота, подкатившая волной. Он попытался пошевелиться и сразу понял: руки связаны за спиной. Верёвка грубая, пеньковая, впивалась в кожу до крови при каждом движении. Ноги свободны, но тело лежало на чём-то жёстком, холодном и пыльном. В воздухе стоял запах старого дерева, плесени, машинного масла и чего-то едкого, горького. Он открыл глаза. Комната была тесной, почти камерой. Свет проникал через узкое окошко под самым потолком - забранное толстой железной решёткой, через которую едва виднелось серое небо. Стены - грубый необработанный камень, местами покрытый белёсым налётом. Пол - утоптанная земля с досками. В углу - старый матрас, на котором он и лежал. Рядом пластиковый кувшин с водой, металлическое ведро с крышкой и ничего больше. Ни стула, ни стола, ни света. Память возвращалась кусками, как разбитое стекло. Махачкала. Он прилетел всего четыре дня назад - сбежать от московской суеты, от бывшей, которая ушла к коллеге, от бесконечных дедлайнов. Хотел моря, гор, нового воздуха. Арендовал машину, покатался по побережью, потом решил заехать вглубь - посмотреть настоящие аулы, о которых читал в интернете. Вчера вечером остановился в маленьком кафе на окраине города. Там было шумно, дымно, пахло шашлыком и коньяком. Местные парни за соседним столиком угостили - сначала рюмкой, потом второй, третьей. Один из них особенно выделялся: высокий, молчаливый, с чёрными глазами и шрамом через бровь. Звали Аслан. Артём, уже изрядно навеселе, разговорился. Шутил, подмигивал, хлопал по плечу. Даже коснулся руки Аслана, когда просил сигарету. Сказал что-то глупое: «У тебя глаза… Хочу ближе посмотреть». Смеялся сам себе. Потом - провал в памяти. Кто-то ударил сзади? Или подмешали что-то в напиток? Дверь тяжело скрипнула, отворяясь. В проёме появился молодой парень - лет двадцати пяти, широкоплечий, в чёрной футболке, обтягивающей рельефные мышцы. Короткие тёмные волосы, аккуратная бородка, на шее чётки из чёрного камня. Глаза холодные. — Встал, — сказал он по-русски с густым акцентом. — Хозяин ждёт. Он подошёл, рывком поднял Артёма на ноги. Верёвка врезалась ещё глубже, запястья онемели. — Кто ты? Где я? Что это значит? — голос Артёма дрожал, срывался. — Я Магомед. Ты в доме Аслана. Лучше молчи, пока не спросят. Коридор узкий, низкий потолок, стены из того же камня. Дом старый, горный - такие Артём видел на фотографиях: массивные балки, ковры на полу, запах дыма от очага и пряных трав. Они прошли в большую комнату-гостиную: вдоль стен низкие диваны с подушками, на полу толстые шерстяные ковры ручной работы, на стенах портреты суровых бородатых мужчин в папахах, с кинжалами на поясе. В центре низкий деревянный столик, накрытый скромно, но с достоинством: свежий лаваш, домашний сыр, зелень, помидоры, пиалы с горячим чаем. За столиком сидел тот самый Аслан. Теперь, в трезвом состоянии и при дневном свете, Артём разглядел его во всех деталях. Лет тридцать - тридцать два. Очень высокий - даже сидя казался огромным. Плечи широкие, руки мощные, вены проступали под загорелой кожей. Белая хлопковая рубашка с засученными рукавами, чёрные волосы слегка вьющиеся, спадающие на лоб. Борода густая, ухоженная, подчёркивающая жёсткую линию челюсти. Шрам пересекал левую бровь, делая лицо ещё более грозным. Глаза угольные, бездонные, смотрели на Артёма без эмоций - как на вещь, которую уже решили, как использовать. — Садись, — сказал Аслан спокойно, голосом низким и твёрдым, указывая на подушку напротив себя. Магомед толкнул Артёма в спину - тот споткнулся и упал на колени. Руки всё ещё связаны за спиной, сесть ровно не получалось. Аслан кивнул Магомеду. Тот достал из-за пояса нож с костяной рукояткой и одним точным движением перерезал верёвку. Артём с шипением потёр запястья — кожа была стёрта до крови, следы глубокие. — Ешь, — Аслан подвинул ближе лаваш и кусок сыра. Артём не шевельнулся. Желудок сжался от страха. — Зачем я здесь? Это похищение? Выкуп хотите? У меня есть деньги, я заплачу… Аслан медленно отпил чай из маленькой пиалы, не отрывая взгляда от Артёма. — Выкуп? — он чуть усмехнулся уголком рта. — Нет. Ты нужен мне сам. Лично. Слова ударили, как пощёчина. Артём почувствовал, как кровь отхлынула от лица. — Что… что вы имеете в виду? Аслан отставил пиалу, скрестил руки на груди. Мышцы под рубашкой напряглись. — Вчера в кафе ты много пил. Много говорил. Слишком громко смеялся. Слишком близко ко мне садился. Трогал руку, когда просил сигарету. Говорил… всякое. Про мои глаза. Про губы. Про то, что хочешь «попробовать горского парня». Помнишь хоть что-то? Фрагменты вспыхнули в памяти: он действительно говорил это. Алкоголь развязал язык, Аслан молчал, но смотрел так интенсивно… Артём подумал, что это взаимно. Ошибся. — Я был пьян. Очень. Извините, если обидел. Это была глупая шутка. Я уеду прямо сейчас, никому ни слова… Аслан рассмеялся — коротко, без юмора, скорее как рык. — Глупая шутка? Ты опозорил меня перед людьми. В кафе сидели мои двоюродные братья и друзья. Они всё видели. Слышали. Как русский парень лезет ко мне с грязными намёками. Как трогает. Как предлагает… такое. Голос Аслана стал тише, но от этого только страшнее. — Здесь, в горах, за такое убивают. Быстро. Пулей в затылок или ножом в сердце. Чтобы честь восстановить. Но я не убил тебя там же, в переулке. Я забрал тебя себе. Артём почувствовал, как мир рушится вокруг. — Вы… вы с ума сошли! Это преступление! Меня будут искать — друзья, работа, полиция! Аслан встал. Медленно обошёл столик, подошёл вплотную. Наклонился, схватил Артёма за подбородок железной хваткой, заставляя смотреть прямо в глаза. — Телефон твой у меня. Сим-карту сломал. Машина твоя — на дне обрыва в трёх километрах отсюда. Никто не знает, где ты. Аул мой — высоко в горах. Дорога одна, серпантин, и каждый поворот под контролем моих людей. Полиция? — он усмехнулся снова. — Здесь моя полиция. Мои законы. Пальцы сжались сильнее, почти до хруста. Артём попытался вывернуться, но хватка была как тиски. Аслан отпустил, выпрямился. — Ешь. Силы тебе понадобятся. Много. Артёма увели обратно в каморку и заперли снаружи на тяжёлый засов. День тянулся бесконечно. Он ходил по комнате кругами, сколько позволяли три шага в длину. Кричал - никто не ответил. Пытался достать до окна, подпрыгивая, - слишком высоко. Сидел в углу, обхватив колени, и думал: это сон, кошмар. Проснёшься - и всё. Но не просыпался. Вечером, когда за окошком уже сгустились сумерки и в горах завыл ветер, дверь снова открылась. Вошёл Аслан. Один. В руках поднос: горячий плов с бараниной, свежие лепёшки, кувшин с водой и даже маленькая бутылочка минералки. — Днём не ел. Плохо. Ослабеешь — мне не интересно. Он поставил поднос на пол, сел на край матраса. Слишком близко. Артём инстинктивно отодвинулся к стене. — Отпусти меня. Пожалуйста. Я заплачу сколько скажешь. Я никому… Аслан протянул руку, медленно коснулся светлых волос Артёма — мягких, таких чужих в этом месте. — Не отпущу. Ты теперь мой. Мой долг. Моя собственность. Артём дёрнулся, как от удара. — Не трогай меня! Аслан схватил его за ворот рубашки, рывком притянул к себе. Лица оказались в сантиметрах друг от друга. — Ты сам трогал вчера. Помнишь? Шептал на ухо: «Какие у тебя губы… Хочу попробовать». Говорил, что я самый красивый из всех, кого видел. Голос Аслана был низким, хриплым, почти шёпотом. В глазах полыхала ярость, смешанная с чем-то тёмным, голодным. — Я не в себе был! Это алкоголь! — Теперь ты трезвый. И будешь делать всё, что я скажу. Аслан толкнул его назад на матрас. Артём попытался отбиваться — кулаками, ногами, всем, что мог. Но Аслан был в разы сильнее, тяжелее. Прижал обе руки над головой одной ладонью, второй сорвал рубашку — пуговицы разлетелись по полу, как выстрелы. — Нет! Прекратите! Помогите! — крикнул Артём, голос сорвался на визг. Аслан зажал ему рот ладонью — широкой, мозолистой, пахнущей табаком и металлом. — Кричишь — хуже будет. Никто не услышит. А если услышат — скажут, что так и надо. Он навис над Артёмом всем телом, придавливая к жёсткому матрасу. Колено Аслана раздвинуло ему ноги с такой силой, что Артём почувствовал, как мышцы бёдер протестующе натянулись. Воздух в комнате стал густым, тяжёлым - смесь пыли, пота и страха. За маленьким окошком под потолком уже темнело; последние лучи закатного солнца окрашивали стены в кроваво-красный цвет, будто предвещая. Аслан наклонился ближе. Его дыхание обжигало кожу шеи Артёма - горячее, прерывистое. Губы коснулись мочки уха, потом скользнули ниже, к ключице. Не поцелуй - укус. Зубы вонзились в нежную кожу, оставляя глубокий багровый след. Артём дёрнулся, пытаясь вывернуться, но хватка только усилилась. Ладонь на запястьях сжалась до хруста костей. — Не дёргайся, — прошипел Аслан прямо в ухо, голос низкий, вибрирующий. — Будешь дёргаться — больнее будет. Для тебя. Он оторвался от шеи, посмотрел вниз. Глаза его были почти чёрными в полумраке - зрачки расширены, в них полыхало что-то звериное. Рука, свободная от удержания, медленно провела по груди Артёма - не ласково, скорее как хозяин осматривает новую вещь. Пальцы сжали сосок, крутанули резко. Артём закусил губу, чтобы не вскрикнуть снова. Аслан усмехнулся. — Вижу, тебе нравится. Это была ложь, но Артём почувствовал, как предательское тепло разлилось внизу живота - от страха, от адреналина, от невозможности контролировать ситуацию. Он ненавидел себя за это ещё сильнее. Рука Аслана спустилась ниже, расстёгивая ремень одним резким движением. Пряжка звякнула о пол. Джинсы стянули вниз вместе с боксерами - грубо, до колен. Холодный воздух комнаты ударил по обнажённой коже, вызывая мурашки. Артём инстинктивно попытался свести ноги, но колено Аслана не дало - вдавилось между бёдер, раздвигая шире. — Смотри на меня, — приказал Аслан. Артём зажмурился. За это сразу получил пощёчину - не сильную, но звонкую. Щека вспыхнула огнём. — Глаза открой. Он открыл. Слёзы уже катились по вискам, впитываясь в матрас. Аслан смотрел прямо в глаза, не отрываясь, пока расстёгивал свои брюки. Звук молнии в тишине комнаты казался оглушительным. Он не стал раздеваться полностью - только освободил себя, уже твёрдого, горячего. Артём отвернулся, но Аслан схватил за подбородок, заставляя смотреть. — Смотри, что ты сделал. Это ты виноват. Он плюнул себе на ладонь - дважды, трижды - и провёл по себе, смазывая минимально. Потом пальцы переместились ниже, к Артёму. Один палец вошёл резко, без предупреждения. Артём выгнулся, зашипел от боли. Второй палец - ещё больнее, растягивая, готовя, но слишком быстро, слишком грубо. — Расслабься, — прорычал Аслан. — Или порву. Артём не мог расслабиться. Мышцы сжимались от страха. Аслан не ждал. Вытащил пальцы и сразу вошёл — одним мощным толчком, до конца. Боль была ослепительной. Как будто его разорвали пополам. Артём закричал в ладонь, прижатую ко рту, - крик вышел приглушённым, хриплым. Слёзы хлынули сильнее. Тело дрожало мелкой дрожью. Аслан замер на секунду. Потом начал двигаться. Медленно сначала — глубокие, размеренные толчки, каждый из которых вдавливал Артёма в матрас сильнее. Потом быстрее. Жёстче. Руки Аслана сжимали бёдра, оставляя синяки в форме пальцев. Бёдра шлёпали о бёдра с влажным звуком. Пот капал с его лба на грудь Артёма. — Мой… — выдохнул Аслан сквозь зубы. — Теперь мой… Артём потерял счёт времени. Боль постепенно притуплялась, сменяясь жгучим жжением, а потом - чем-то ещё. Что-то постыдное, запретное вспыхивало внизу живота при каждом глубоком толчке. Он ненавидел это. Ненавидел себя. Пытался думать о чём угодно: о Москве, о работе, о бывшей. Но тело реагировало само. Аслан заметил. Усмехнулся прямо в лицо. — Вижу. Нравится тебе. Он изменил угол и Артём невольно выгнулся, издав стон, который не смог сдержать. Аслан ускорился, вбиваясь глубже, жёстче, одной рукой обхватив горло Артёма, не душил, просто держал, показывая власть. Оргазм накрыл Аслана внезапно, он вдавился до упора, зарычал низко, уткнувшись лицом в шею Артёма. Горячая пульсация внутри - ощущение, которое Артём запомнит навсегда. Аслан кончил, не выходя, заполняя его полностью. Потом лежал ещё минуту, тяжёлый, потный, дышащий в кожу. Потом медленно вышел. Артём почувствовал, как все стекает по бёдрам - сперма с кровью. Аслан застегнулся, не глядя на него. — Теперь ты мой по-настоящему. Он встал, вышел, запер дверь на засов. Артём остался лежать, свернувшись в комок. Кровь и сперма стекали по бёдрам. Боль пульсировала везде: в теле, в душе, в голове. Он плакал беззвучно, уткнувшись в грязную подушку. Ненавидел Аслана всей душой. Ненавидел себя, за тот вечер, за глупость, за то, что тело предательски отозвалось в какой-то момент слабым, постыдным теплом под всей этой болью. Ночь тянулась бесконечно. За окном выл ветер, где-то лаяли собаки, далеко внизу в долине зажглись редкие огни другого аула. Утром пришёл Магомед с тазом тёплой воды, мылом, чистой одеждой (простые спортивные штаны и футболка) и едой. — Мойся. Потом работать пойдёшь. Хозяин сказал — в доме помогать и во дворе. Артём молчал, глядя в стену пустыми глазами. Так началась его новая жизнь в плену. Дни сливались в серую полосу. Он носил воду из родника внизу по тропе, тяжёлые вёдра на коромысле. Колол дрова во дворе. Чистил загон для овец. Помогал старой женщине на кухне, она оказалась матерью Аслана. Говорила только по-авари, смотрела с презрением и отвращением, иногда плевала в сторону, когда он проходил мимо. Другие жители аула — редкие мужчины и женщины — отводили взгляд или шептались за спиной: «Русский шлюха Аслана», «Позор дома», «Зачем оставил живым?». Аслан приходил почти каждую ночь. Иногда просто брал молча, жёстко, оставляя новые синяки и следы зубов на шее, плечах, бёдрах. Иногда бил предварительно: ладонью по лицу или ремнём по спине, если Артём смотрел с вызовом или пытался сопротивляться слишком активно. Один раз разбил губу в кровь за то, что Артём плюнул ему в лицо. Но иногда Аслан приносил еду сам. Садился на край матраса. Курил у окна, глядя в темноту гор. Молчал долго, пока пепел не падал на пол. Однажды после особенно жестокой ночи, когда Артём лежал лицом в подушку и тихо всхлипывал от боли в разодранном теле, Аслан не ушёл сразу. Лёг рядом на спину, глядя в низкий потолок. — Ты меня ненавидишь, — сказал тихо, почти шёпотом. Артём не ответил. — Я тоже себя ненавижу. Каждый день. За то, что не смог тебя убить в тот вечер. И теперь не могу отпустить. Артём повернулся, посмотрел сквозь слёзы. — Тогда убей. Лучше смерть, чем это каждый день. Аслан долго молчал, глядя в темноту. — Не могу. Хотел бы — давно. С первого дня. Он встал и вышел. Прошло почти три недели. Артём выучил распорядок аула: молитвы пять раз в день, мужчины уходят на пастбища или в соседние села, женщины хлопочут по дому. Мобильной связи нет. Электричество от старого генератора по вечерам. Дорога вниз по серпантину охраняется двоюродными Аслана с автоматами. Аслан был главой семьи после смерти отца в старой вендетте. Уважаемым, но жёстким. Никто не смел вмешиваться в его «личные дела». Однажды вечером Аслан вернулся поздно, сильно пьяный. Редкость для него: он почти не пил, только иногда по глотку на праздниках. Дверь в каморку распахнулась с грохотом. Артём, дремавший на матрасе, подскочил, инстинктивно отползая в угол. Аслан ввалился внутрь, шатаясь, тяжело дыша. Белая рубашка на левом плече была тёмной от крови, пропиталась насквозь. Лицо бледное, глаза блестели от алкоголя и боли. Он опёрся о стену, чтобы не упасть, и только тогда увидел Артёма. — Сегодня стреляли… — пробормотал хрипло, голос срывался. Он рухнул на матрас рядом, слишком близко. Запах коньяка, крови и пороха ударил в нос. Артём замер, сердце колотилось. Обычно Аслан приходил трезвым, собранным, контролирующим каждое движение. Сейчас он был другим. Аслан попытался сам стянуть рубашку через голову, но раненое плечо не слушалось. Зашипел от боли, выругался по-авари. Артём смотрел на него несколько секунд. В голове крутилось: «Не вмешивайся. Пусть истечёт кровью. Может, умрёт, и всё кончится». Но тело двинулось само. — Дай… посмотрю, — прошептал он, голос дрожал. Аслан повернул голову, посмотрел мутными глазами. Не ответил, но и не оттолкнул. Артём придвинулся ближе на коленях. Руки тряслись, когда он взялся за край рубашки. Ткань прилипла к ране, пришлось тянуть осторожно. Аслан зарычал от боли, но терпел. Наконец рубашка соскользнула с плеч, обнажив торс. Артём невольно задержал дыхание. Он видел тело Аслана раньше в те ночи, когда тот брал его силой, но всегда в полумраке, всегда в страхе. Сейчас, при слабом свете лампы, которую Аслан принёс с собой, всё было видно чётко: мощные плечи, рельефный пресс, старые шрамы, один длинный через рёбра, другой на боку, следы от ножа или пули. Кожа загорелая, покрытая тёмными волосами на груди. И свежая рана, рваная, на выходе пули, чуть выше ключицы. Кровь всё ещё сочилась, но не сильно. Аслан смотрел на него сверху вниз, тяжело дыша. — Что уставился? — прохрипел он. Артём не ответил. Встал, пошатываясь, пошёл к кувшину с водой. Намочил чистую тряпку, которую Магомед оставлял для умывания. Вернулся, сел рядом, ближе, чем когда-либо по своей воле. — Будет больно, — предупредил тихо. Аслан только кивнул. Артём начал промывать рану. Вода быстро окрасилась розовым. Он действовал осторожно, но всё равно Аслан вздрагивал при каждом прикосновении. Мышцы под пальцами были твёрдыми, как камень, напряжёнными. Кожа горячая, то ли от лихорадки или алкоголя. Когда Артём коснулся края раны, Аслан резко втянул воздух сквозь зубы и схватил его за запястье железной хваткой. — Легче… — Прости, — вырвалось у Артёма автоматически. Аслан отпустил, но не отодвинулся. Наоборот, чуть наклонился вперёд, давая лучше доступ. Артём продолжал. Промыл, вытер насухо другой тряпкой. Потом нашёл в маленьком ящике, который иногда приносил Магомед, бутылочку йода и бинт. Йод жёг, Аслан зарычал, кулак сжался, но он не дёрнулся. Только смотрел на Артёма тяжёлым взглядом. — Почему помогаешь? — спросил вдруг хрипло, когда Артём начал накладывать повязку. Артём замер с бинтом в руках. Пальцы дрожали. — Не знаю… — честно ответил, голос едва слышен. — Может, чтобы ты не сдох. Тогда меня точно прикончат твои родственники. Или хуже — отдадут им. Аслан усмехнулся сквозь боль. — Думаешь, они не тронут тебя, пока я жив? — Думаю, ты хуже всех их вместе взятых, — выдохнул Артём, не поднимая глаз. Повисла тишина. Только дыхание Аслана, тяжёлое, прерывистое. Артём продолжал бинтовать. Руки его скользили по коже плеча, по ключице, по груди, осторожно. Он чувствовал каждый мускул, каждую вену под пальцами. Запах Аслана, кровь, пот, коньяк - кружил голову. Когда повязка была готова, Артём завязал узел и только тогда поднял глаза. Аслан смотрел на него в упор. Близко. Слишком близко. Глаза блестели, от алкоголя, от боли, от чего-то ещё. — Красиво завязал, — сказал тихо. Рука Аслана поднялась медленно, не угрожающе. Коснулась щеки Артёма. Большой палец провёл по нижней губе грубо, но не больно. Артём замер. Сердце колотилось так, что казалось, Аслан слышит. Потом Аслан притянул его к себе не резко, почти осторожно. Их губы встретились. Это был не тот поцелуй, как раньше. Не насильственный, не карающий. Медленный. Горячий. Солёный от крови и алкоголя. Аслан целовал жадно, но не грубо. Язык скользнул внутрь, исследуя, пробуя. Рука на затылке Артёма, не сжимала, просто держала. Артём не оттолкнул. На миг закрыл глаза. Губы дрогнули под губами Аслана. Поцелуй длился долго. Когда Аслан отстранился, оба дышали тяжело. — Ты всё равно мой, — прошептал он в губы Артёму. — Но сегодня… спасибо. Он откинулся на матрас, закрыл глаза. Через минуту дыхание стало ровным. Уснул, или потерял сознание от боли и алкоголя. Артём сидел рядом ещё долго. Смотрел на повязку, на лицо Аслана, смягчённое во сне, почти человеческое. Касался своих губ пальцами. Они горели. Внутри всё смешалось: ненависть, страх, жалость… и что-то новое, тёплое, запретное. Это была первая ночь, когда Аслан не взял его силой. И первая ночь, когда Артём не плакал после его ухода.