Манекен

      Нервы накручивают на спицы и дёргают — они натягиваются, трещат, разрываются по волокнам. Хватка слабнет — и еще одна петля зацепляется железкой. Фрикции в мозгу.       Пальцы ползут в волосы, выбивают кривой ритм подушечками по обтянутому кожей черепу, стискивают волосы, вдавливаются в голову и тогда...       ...руки наконец перестают трястись так сильно — теперь его всего колотит.       Мир перед глазами дрожит, съезжает, так что Тилл замечает присутствие только с легшей на плечо ладонью, волны дрожи откатывают, оставляя шрамы разводов встревоженности на песке восприятия. Он зачем-то открывает глаза, хотя и до объединения слоев картинки он уже знает.       Иван стоит, чуть подавшись вперед, заложив руки за спину, и улыбается до прищура. В той же одежде, что и месяц назад.       — Скучал?       — Оставь меня в покое.       Нежное любопытство и шепчущее отчаяние.       Тилл смотрит на него в беспомощном ужасе, как и каждый день. Ивану на это плевать. Как и каждый день.       Он садится на кровать без разрешения, отцепляет одну руку Тилла и разворачивает к нему, показывая забившиеся под ногти окровавленные катышки из эпителия и выцарапанных волосяных луковиц.       — Это никуда не годится. Без меня ты совсем о себе не заботишься.       — Это из-за тебя, — тусклый протест.       — Не вини меня в том, чего я не делал. Ты сам себя калечишь, — он отнимает вторую руку и заботливо роняет на каждое колено Тилла по одной. — Вот так уже лучше.       — Зачем ты приходишь? — затертый вопрос, на который он получит...       — Тебе разве не одиноко?       ...не менее затертый ответ.       Тело обвивают, склоняют, прижимают к себе, кладут подбородок на макушку. Иван с трепетом гладит его по голове, слепляя волосы кровью, пропитывая, размазывая ее до самых кончиков.       Удивительно, но Тилла трясет меньше. Жутко и тошно, но эти чувства обретают рядом с ним умиротворяющую знакомость. Как оскал теней в залитых темнотой углах, когда ты просишь воспитателей оставить на ночь свет, а они щелкают выключателем, заявляя, что ты уже не маленький и должен научиться засыпать нормально. Через время тебя до сих пор пробирает паникой, каждый твой подъем ночью — пытка неизвестностью, но страх настолько вплетается в обыденность, что ты сращиваешься с ним до неотъемлемости. Как с собственным отражением.       Поначалу он кричал, а сейчас упирается виском в ключицу и даже не плачет.       Они сидят так минуты или годы. Сознание болтается между сном и забытьем. Потеря ощущений, значения, смысла. Прикосновения, воспоминания и опустелость остаются где-то там, пока все существование облепляют черные сгустки с россыпью блесток. Его всасывает во что-то далекое и отвратительное, пропитанное утратой. Кажется, Тилл близок к той точке, которой он не хотел бы достигать...       Вот бы...       И в ладони расцветает боль.       Он отрывает голову от иллюзорно-твердой груди, упирается руками в плечи.       — Тебя нет, — заявляет спокойно, уверенно, настойчиво, словно правда верит.       Иван не противится — безразличная покорность — и поддается напору, увеличивает дистанцию. Руки Тилла сползают, падают на бедра. Ногти интервально вдавливаются в кожу, не давая провалиться снова.       — Я есть, — Иван тычет пальцем в середину лба Тилла. — Вот здесь.       Липкое и холодное касание. Ему совсем не страшно. Просто хочется...       Он такой слабый, такой жалкий. Но Иван всегда смотрел на Тилла так, будто в нем одном умещается звездная вязь и скопище астрономических объектов, будто он… У Тилла никогда не хватало смелости встретиться глазами, удобнее прятаться в отрицании.       — Помнишь, когда ты впервые закурил при мне? — Иван повернут к двери, держит два пальца у рта — легко можно вообразить сигарету. — Ты тогда сказал отойти и не дышать дымом. А я остался.       Тилл не хочет слушать дальше, но будет. Он глядит прямо перед собой и ждет, пока от него не перестанут ждать слов. Вжимает ногти изо всех сил, но даже это не вытаскивает из болота, в котором он увязает с каждой секундой молчаливого томления.       Смешок протыкает пузырь тишины — расплескивается гнилостная жижа.       — И после я тоже оставался. И ты ничего не мог со мной поделать. Помнишь? — беззаботно-расслабленное звучание его голоса раскалывает рассудок. — Похоже, это стало моей зависимостью.       Они сидят близко, но не соприкасаются одеждой.       — Что ты чувствовал? — тихо спрашивает Тилл, осознанно запуская механизм.       Иван — заученно-прямая спина, сцепленные на коленях руки, мертвенно-стеклянный взгляд и небрежно-ненужное уточнение.       — Конкретно тогда?       Тилл, смотрящий себе под ноги, сгорбившийся — обвисший, вяло раскачивающийся из стороны в сторону, лишь двигает губами, не воспроизводя и звука:       — Позже.       Статичная корка сцены вспарывается.       Иван поваливает Тилла на спину и протаскивает за шею до подушки. От неожиданного удара воздух вылетает на выдохе, а новый не поступает из-за широких ладоней. Тилл подавляет рефлексы — и его конечности безвольно опадают. Он просто смотрит в безучастное лицо сквозь мерцание расходящихся рябью пестрых кругов.       — Вот так я себя чувствовал. Что не могу дышать.       Все звуки перекрывает запертая в черепной коробке кровь, но этот голос раздается словно из каждой клетки тела, из каждой частицы пространства.       Иван склоняется. Шепчет в сантиметре от раскрытого рта, с дергающейся нижней челюстью и вырывающимися из горла хрипами:       — Ты не должен это чувствовать.       Воздух заполняет обесточенные легкие внезапно — и его ведет. Вдохи короткие, судорожные и захлебывающиеся. Слезы проливаются. Он бы хотел прорыдаться – самозабвенно, досуха, но влага сочится из уголков глаз к вискам физиологической реакцией на раздражитель — без всякой эмоциональной разрядки.       Тилл смотрит вверх, Иван — вниз. Тилл мог сколько угодно убеждать себя в «У меня не было выбора», но при малейшем ограничении он ничего не пытается сделать — играет в смирение. Мог смотреть в потолок — выбирает лицо.       Иван улыбается, словно сейчас добьет фразой «А где же твоя прошлая гордость и решимость?», но только протягивает руку к лицу Тилла и стирает каплю, облизывает палец и блаженно прикрывает глаза. Он делал так и раньше, но теперь это не игривый тычок локтем под ребра, а входящая в плоть тонкая игла. От поддразнивания к издевке.       — Поэтому решил тогда остаться.       Тилл испытывает так много, что ничего не пробивается наружу: ни ругательства, ни выкрики, ни грубость... Его уже ни на что не осталось.       Иван зачесывает пальцами волосы назад. Поднимается с колен без опоры на руки и соступает с матраса на пол. Отворачивается, беззаботно машет рукой, отходит.       — А впрочем, я не помню те ощущения. Давно было.       Прошел месяц, как его похоронили.       — Я хотел, чтобы ты жил, — говорит он. — Потому что ты этого заслуживаешь.       — Чем я лучше? — слова царапают гортань, шея горит, Тилл медленно растирает кожу.       — Даже без меня у тебя будут причины продолжать, — он издает смешок, короткий и колючий.       Как же плохо...       Этот диалог повторялся бессчетное количество раз, но всегда сценарно заканчивался продолжением, Тиллу никак не удавалось найти аргумент, который бы его заткнул. Иногда он был так истощен, что и не пытался пытаться.       — Ты до сих пор куришь? — Иван ведет пальцами по стене.       Два метра, поворот, обратно — привычное. Разнообразие только в вопросах.       — Тут нельзя, — он так и лежит, изучая узор трещин в потолочной штукатурке.       — А на свободе? — искоса брошенный взгляд.       Тилл думает, что его вырвет от первой же затяжки.       Безотчетно запускает ее в памяти, катает вкус, ощущения, прошлое и…       …его затягивает.       Если бы... Они никуда не пошли в тот день. Если бы Тилл не увидел на витрине того магазинчика медиатор, то они бы не задержались и ушли бы оттуда раньше. Если бы он купил Ивану мороженное... Если бы Тилл не был так слаб здоровьем и не отключился бы первым из-за дыма. Если бы Иван не был бы таким безмозглым и убедительным идиотом. Если бы было больше времени...       Но если бы не перестанет быть ненаступившим, сколько ни крути варианты в голове.       Балки обвалились раньше, чем Ивана достали. Там даже кремировать особо нечего было.       Тилла преследует проклятое: «А если бы я, а не ты».       — Ты ведь мог выжить.       Монотонное шуршание подушечек пальцев о неровности краски спотыкается, но Иван подтверждает ровно и по-прежнему обесцвечено:       — Мог.       — Но тогда почему?       — Не захотелось, — просто отвечает он и, предвосхищая вопрос, добавляет. — Ты не поймёшь.       Логические цепочки плетутся, вытягиваются и разрезаются ножницами эмоций. Холодная логика, холодный металл и холодное…       — Я тебя ненавижу.       — Ненавидь, — равнодушно одобряет. — Чувства — это хорошо.       Иван ходит от стены к стене и всюду мажет касаниями, будто ткет паутину, будто Тилл еще не заключен в кокон.       Тилл не отвечает, и Иван возвращается к кровати. Матрас под ним прогибается.       — Поставь себя на моё место. Миз...       — Не упоминай её! — Тилл ожидаемо взвивается, резко садится, в глазах темнеет от скачка давления, но это не мешает метать молнии.       — Оу... Задело? — тянет Иван сладко.       — Она тут совсем ни при чем.       — Мне казалось, что она всегда «при чем», — губы изгибаются, сладость обращается патокой. — Втискивалась между нами, даже когда не писала тебе неделями.       Изнуряющая вина. Отсутствие слов. И их бесполезность.       Иван наклоняется к нему, мягко зовет:       — Тилл.       Если бы...       — Тилл.       Я тогда...       — Тилл.       Всё плодящиеся повторения его имени разъедают реальность. И когда почти ничего не остается, разночастотная какофония обрывается и возвращается тот голос.       — Ненавидишь меня?       Тилл мотает головой, не убирая ладоней от ушей.       — А себя?       Тишина.       Смех.       Смех, убивающий слух. Такой всепоглощающий, что не разобрать, где кончается один голос и начинается другой.       Был ли другой вообще?       Образы распадаются, треснув о...       — Как ты сегодня себя чувствуешь, Тилл?       Тилл поднимает голову от коленей.       — Отпусти меня, и ты отсюда выйдешь, — робкий отголосок произошедшего, шелест больничных простыней.       Он виднеется за плечом в белом халате. Машет рукой, отступает в тень. От его глазниц импульсом растекается волна пламени — бумажно-белая оболочка обугливается и осыпается прахом. Остается лишь оплывающий черный-черный хлипкий силуэт и скрип шарниров.       "Иван" смешивается с темнотой дверной щели по ту сторону коридора. Тилл так и не отводит глаз, спрашивает с избито-слепящей улыбкой:       — Можете увеличить дозировку?