24 to 25

началось всё банально неожиданно. общение с другими артистами - это часть его жизни, которая стала изматывающей рутиной. натянутые улыбки перед включённой камерой, бесконечная череда трендов, записанных в перерыве между съёмками, постоянный контроль во избежание скандалов... это утомляет. но такова цена славы, которая за восхищёнными визгами толпы прикрывает зудящее на кончиках пальцев одиночество. одна роль сменяет другую, и вот сынмин уже не понимает, кто он и чего хочет. сан - полная его противоположность. кажется, его не волнует то, что именуется имиджем артиста и с таким трепетом оберегается в компании сынмина. хочется поцеловать лучшего друга в разгар выступления, когда адреналин бьёт пульсом в висках? не проблема, жертва уже в крепких тисках нуждающихся объятий. необходимо сорвать рубашку, потому что она сковывает движения? черт возьми, ему плевать на приличия, когда душа изнывает от переполняющего огня. наверное, эта искренность снесла напрочь все заслоны и затолкала несопротивляющееся тело в узкую гримёрку. сынмин ежечасно ощущает фантомные нетерпеливые поцелуи на губах, шее, груди, выжженные полуночными признаниями. ему недолго удавалось скрывать свои чувства от феликса, у которого на романтику заточен нос. - вы подходите друг другу, - мягко прошептал он, потрепав сонную макушку сынмина, сгорбившегося над чашкой живительного кофе. не было ничего смущающего в том, чтобы признаться остальным участникам в том, что чхве сан каждую ночь желает ему сладких снов, доводя этим незамысловатым актом заботы до влюблённо истерического визга в подушку. чан по-отечески обнял его, попросив быть осторожными не ради группы и не во избежание дурацких скандалов, а ради самого себя. чонин страдальчески простонал, смирившись со скорым появлением в его жизни ещё одних гиперопекающих хёнов. джисон и феликс опустошили кошелёк чанбина на пару сотен долларов, потому что оказались куда более проницательными ("кто вам вообще разрешал спорить на мою личную жизнь, придурки?!"). минхо незаинтересованно пожал плечами, будто чувства, вспыхнувшие между сынмином и саном были лишь вопросом времени. возможно, так и было, потому что минхо был единственным человеком, который мог прочесть сынмина даже закрытыми глазами. - только не приводи его к хёнджину, потому что он не потерпит человека, который крутит бёдрами больше него, - усмехнулся он, налету словив диванную подушку, запущенную возмущённым хёнджином. его быстрота реакции поражает. - иди в зад, ты просто завидуешь гибкости моих тазобедренных суставов, старик, - хитрый блеск глаз и победная ухмылка, - но лучше не приводи сана, реально, потому что я буду ревновать, что кто-то любит тебя больше, чем я. ты - мой певец! - тогда учись бегать быстрее, хорёк, потому что, как только я тебя догоню, мало тебе не покажется, - сынмин устало закатил глаза, когда минхо вскочил и побежал вслед за визжащим хёнджином. по-родительски заботливые разговоры с чаном и хонджуном проходят гладко, как и знакомство с участниками групп. казалось бы, они были знакомы ещё со злосчастного кингдома, но атмосфера горячего соперничества, царившая тогда на съёмочной площадке, выстроила непробиваемую стену. но в этот чарующий рождественский вечер, когда аромат апельсиновых кексов вплетается в пряность свежесваренного глинтвейна, в гостиной плещется искренний смех. сынмин сидит рядом с саном, виском прижимаясь к мягкому плечу и стараясь отхватить побольше родного тепла. очаровательная парная пижама в клетку была идеальной для них обоих: сынмину было в ней холодно, поэтому он жадно искал тепла у сана, которому в это время всегда было слишком жарко. глинтвейн терпеливо остывает, выдыхая в воздух клубы пара, пока руки заняты более важным делом. чан внимательно слушает черновые наброски, которые показывает хонджун, гордо заявляя, что уён крутился рядом и помогал, но его взгляд то и дело задерживается на переплетённых пальцах на коленях. сынмин всегда был для него особенным участником, потому что тихо сносил его критику и утренние записи, приправленные стрессом и давлением со стороны. проглатывая обиду, он заглядывал в студию, укрытую ото всех громко захлопнутой дверью, и дарил поддерживающие объятия, хотя у самого руки дрожали от усталости. чан помнит, как сынмин жевал губу, прислушиваясь к порой нелестным замечаниям хореографа, а потом провожал их истощённой улыбкой. как возвращался домой глубоко за полночь и не ленился оставлять пару записей в дневнике. чан мысленно благодарит сынмина за урегулирование конфликта, вспыхнувшего между хёнджином и джисоном на фоне усилившейся тревожности второго. он попал под раздачу несколько раз, из-за чего визажист особенно усердно гримировала его, но не проронил ни слова. сынмин всегда был поддержкой каждого из них, разумом группы, который удерживал её в разгар юношеского максимализма. ему бы самому устроить бунт, но рядом есть люди, которым он доверял и которые доверяли ему. они поставили на кон всё, что у них было, и сдаться из-за бушующих гормонов было глупо. сынмин работал на максимуме своих возможностей, чтобы хёнджин, опустошённый уходом участника, джисон, ведущий ежечасный бой с тревожностью, минхо, рискнувший своим будущим, чанбин и чан, круглосуточно работающие над треками, чонин, сталкивающийся со всесторонней критикой, феликс, танцующий сквозь боль, - чтобы они все разделили с ним первую победу, первый рекорд, первые шаги к признанию их таланта... - мне кажется, что тебя нельзя оставлять ни на минуту, - мягко шепчет сан, целуя сынмина в лоб. ненавязчиво, едва ощутимо. интимно, откровенно, с любовью. холодные пальцы выныривают из горячих ладоней и прячутся под просторной клетчатой рубашкой, под грудью, там, где преданно бьётся влюблённое сердце. там, где заживает свежая татуировка, скрытая ото всех. - тогда ты навсегда застрял со мной, мой маленький демон, - сынмин игриво перехватывает нежную улыбку в поцелуе. его собственное сердце преданно стучит в ответ, прося оставаться рядом на это рождество. и на следующее. и на следующее после него. навсегда. рядом с ним. с уроненным "люблю тебя" с зацелованных губ. чан смущённо отворачивается. глинтвейн остывает, клубы пара редеют, пряность корицы тлеет в повисшем умиротворении. но два любящих сердца согревают друг друга этим холодным рождественским вечером.