Чтобы быть правильно понятым

Иногда следует ошибиться для того, чтобы быть правильно понятым.

М. Фрай, «Чужак»

— Смерти нет, — говорит Макс. — Есть только другие, новые судьбы и совсем иные состояния сознания, недоступные пониманию живых. Так говорят. И все же если бы ты умер, я бы расквасил нос любому философу, который попытался бы донести до меня эту фундаментальную мысль. Пальцы его, подносящие к губам сигарету, слегка дрожат, и он морщится то ли от слишком глубокой затяжки, то ли от все еще не отпустившего его ужаса. Шурф понятливо придвигает к нему бутылку. Макс благодарно кивает, прикладывается к горлышку, делает несколько торопливых глотков — но Великий Магистр не сомневается, что и эта порция Осского Аша растворится в бурлящей от пережитых впечатлений вершительской крови бесследно, разве что слегка расслабятся сведенные напряжением плечи. Ему самому кажется, что он еще никогда не дышал свободнее, хотя рациональная его часть и говорит, что до пресловутого не-убийства Лиса он должен был чувствовать себя еще лучше. Впрочем, — тут же оговаривается та самая часть, — тогда рядом еще не было Макса. А теперь есть. Макс рядом, в его жизни — есть. От этой мысли все процессы внутри головы Шурфа временно прекращаются — всего на долю секунды, зато каждый раз. За минувшие годы он уже смирился с этим явлением, хотя оно до сих пор регулярно кажется ему крайне несвоевременным. — Концепция отношения к смерти, которую ты сейчас кратко озвучил, приобрела популярность среди философов сравнительно недавно, во времена последних Клакков, — говорит он. Не потому, что ему так уж необходимо блеснуть эрудицией, а потому что давно заметил: подобные замечания Макса успокаивают, заставляют поверить, что Мир все так же вертится вокруг Стержня и вовсе не намерен соскакивать с него в ближайшее время. — И с тех пор ее уже успели сменить несколько других. — Остальные мне нравятся еще меньше, — вздыхает Макс. Бросить Иафах со всеми якобы неотложными делами, адептами, крайне нуждающимися в аудиенции, и даже внезапно воскрешенным — по-настоящему, а не как двести лет назад, — чиффой и удрать вдвоем в гости к Франку было правильной идеей. Даже если сам Франк бросил на них едва ли секундный взгляд и сразу кивнул на дверь в сад — мол, проходите, гости дорогие, не задерживайтесь в зале, мне не до вас, и уж вам самим точно не до меня. И вот теперь они сидят прямо на земле, хотя Шурф точно знает, что в «Гуще» есть специально предназначенные для пикников пледы, не говоря уж о стульях или хотя бы висящем в метре от них гамаке, и пьют Осский Аш из горла, потому что Макс заявил, что все должно быть «по-настоящему». Это его выражение заставляет Шурфа машинально дышать на восемнадцать счетов, и если судить по развитию событий, то скоро счет придется довести до двадцати. — Должен же был и на моей улице перевернуться грузовик с пумбой, — вдруг говорит Макс. — Что ты имеешь в виду? — Ну, ты с момента нашего знакомства только тем и занимаешься, что удерживаешь меня от всяких глупостей. Или выдергиваешь из них за уши. Или ликвидируешь их последствия. Сегодня наконец была моя очередь тебя спасать, так что теперь у нас с тобой счет один к… — он прищуривается, глядя куда-то в пространство, словно в самом деле подсчитывает случаи, когда Шурф вытаскивал его из неприятностей, — девяти тысячам двумстам восьмидесяти шести! — Приятно знать, что не я один стремлюсь к точности, — чопорно отвечает Великий Магистр. И тут же улыбается, потому что за минувшие годы это вошло в привычку — улыбаться, когда улыбается Макс. Потому что тот один из немногих действительно замечает эту улыбку. Он вообще замечает слишком много. И одновременно абсолютно недостаточно. — Впрочем, возможно, я упустил пару случаев, — с напускной беспечностью продолжает Макс. — Или наоборот, накинул сотню-другую. К тому же, при детальном разборе наверняка выяснится, что они различаются по каким-нибудь очень важным критериям и никак не могут быть объединены в одну группу. Но ты понял суть. Шурф кивает: конечно, он понял. Более того, он только что — то есть на самом деле примерно час назад, но от этого не легче — понял кое-что еще, и теперь это осознание сидит под ребрами плотным горячим комком, с трудом давая вдохнуть хоть на восемнадцать счетов, хоть на двадцать, хоть на два. Все это время он сдерживал собственные желания, как с раннего детства держал осанку, как держал лицо перед Кеттарийцем, перед Старшими Магистрами, перед самим собой. Как держал данное слово. Вот только слово держат потому, что в него верят. Но верит ли он до сих пор в необходимость привычного самоконтроля? Он смотрит на Макса: растрепанные волосы, тревожно сжатые губы, нахмуренный лоб. Сигарета в его пальцах истлела до середины, но он и не думает стряхнуть пепел, просто не замечает его и вряд ли заметит, пока жар не доберется до кожи. Почти полбутылки Осского Аша исчезли бесследно, никак на него не повлияв, как исчезла сегодня вечером и способность Макса рассказывать любую самую страшную историю, превратив ее в трактирную байку. Он ни слова не сказал о Мосте времени после того, как они пришли в «Кофейную гущу» и, судя по всему, всеми силами пытается о нем забыть. Макс просто сидит рядом и явственно старается не думать. В кои-то веки у него это совершенно не получается. И Шурф внезапно с пугающей ясностью понимает: если он сейчас промолчит — это будет не сдержанность, а предательство. И, возможно, еще один узел — на этот раз неразрешимый — на его судьбе. — Макс, ты… — он останавливается, с удивлением осознавая, что в горле пересохло так, что он не может выдавить ни слова, и делает глоток из бутылки. Макс флегматично кивает, будто прекрасно понял, о чем идет речь, а потом фыркает, тушит сигарету об землю, отбирает у него Осский Аш и тоже пьет. Шурф ловит себя на том, что слишком остро чувствует каждое его движение: как Макс откидывается назад, спиной опираясь на ствол груши, как ставит бутылку на землю, как случайно задевает его локоть — и не убирает руку. Мгновение. Другое. Раньше он бы непременно отстранился. Или сделал вид, что не заметил. Шурф слишком долго жил, считая это не-замечание обязательным условием существования. Никакого проклятия нет. Лис жив. Он сам — жив. Мысль отзывается внутри чем-то странно пустым и одновременно звенящим, как эхо в комнате, посреди которой слишком долго стояла каменная стена, а теперь вдруг выяснилось, что это была лишь картинка на тонком картоне. Макс наконец поднимает на него взгляд. Смотрит внимательно, без привычной усмешки, и в его глазах столько понимания, что Шурфу хочется зажмуриться. Отвернуться, надеть сразу полдюжины привычных масок, сбежать под безопасные стрельчатые своды полутемного кабинета в Иафахе, отгородиться очередной стопкой самопишущих табличек и срочными рабочими задачами, расписанными на пять дюжин дней вперед. Он накрывает лежащие на земле пальцы Макса своими и слышит, как чужое сердце совсем рядом начинает стучать вдвое быстрее. — Если ты сейчас скажешь, что тебе срочно надо возвращаться к делам, — тихо говорит Макс, — тебе придется уходить одному. Потому что меня в ближайшее время отсюда за уши не вытянешь. И за ноги. И за все прочие части тела. — Я в самом деле собирался предложить тебе ненадолго здесь задержаться, — отвечает Шурф. И прежде, чем произнести следующие слова, едва заметно сжимает чужие пальцы своими. — И я бы предпочел тоже. Остаться. — О, — Макс странным образом оживляется, но смотрит при этом отчего-то вовсе не на Шурфа, а на дверь «Кофейной гущи», — я все-таки обратил тебя в свою веру! В смысле, научил тебя откладывать дела. Всегда знал, что есть области, в которых я настоящий виртуоз, но даже не подозревал степени своего могущества. Что там какие-то глупые новые миры! Великий Магистр не отвечает, но чуть приподнимает руку, и Макс тут же поворачивает свою так, чтобы ладонь прижалась к ладони. Они переплетают пальцы. «Так просто», — думает Шурф, с удивлением не обнаруживая в себе ни паники, ни торжества — только жаркое, почти обжигающее тепло, разливающееся от груди и затапливающее его до пальцев ног, до самого темечка, до каждого из участившихся вдохов. — Идем, — говорит он вслух, с трудом узнавая собственный глухой голос. — Уверен, что флигель пустует. Когда он поднимается на ноги, Макс тоже встает и только крепче сжимает его ладонь в своей. В «Кофейной гуще» нет привычных по Ехо меховых одеял и громадных, в целую комнату, матрасов, зато есть разноцветные пледы, которые вечерами вяжет Триша, а под ними — узковатые деревянные кровати с пуховыми подушками, в которые проваливаешься, словно в долгожданный сон, глубоко и без шансов выбраться в ближайшие часы. Шурф помнит это ощущение слишком хорошо — и сейчас ему кажется, что в зыбучую перину обратился весь флигель целиком, а может, и весь мир вокруг, затягивая его все глубже, заставляя забыть обо всем, кроме того, что происходит здесь, за тяжелой деревянной дверью. Макс останавливается посреди комнаты, оглядывается так, словно видит ее впервые, хотя были времена, когда он здесь в буквальном смысле жил. Он обводит взглядом обшитые деревом стены, лоскутную гирлянду под высокой балкой, яркий плетеный коврик под ногами. День близится к завершению, свет постепенно уходит, окрашивая воздух в пока еще едва заметный синеватый оттенок, и Макс тянется, касаясь абажура низко висящей лампы, но так и не дергает за шнурок, чтобы ее зажечь. Чуть помедлив, он сковыривает с себя сапоги, наступая носками на пятки, не глядя отодвигает их ногой куда-то в сторону, оборачивается к Шурфу. — Забавно, — говорит он негромко. — Я тут столько раз ночевал и ни разу не думал, что однажды… Он замолкает, морщит лоб, явно подбирая формулировку, и Шурф почти физически чувствует это привычное усилие — превратить действительность в безобидные, бессмысленные слова, чтобы можно было сделать вид, что на самом деле не происходит ровным счетом ничего. Он делает шаг вперед прежде, чем Макс успевает закончить мысль, и кладет ладонь ему на плечо. Касается большим пальцем шеи и сам вздрагивает от того, насколько горячей кажется ему кожа. — Не нужно, — говорит он, не очень понимая, просит или констатирует факт. — Не сейчас. Макс длинно выдыхает, будто все накопившиеся в его голове неподходящие слова вдруг обратились в воздух, и наклоняет голову, коротко прижимаясь к руке Шурфа щекой. А потом отпускает его ладонь, за которую все это время так и не переставал держаться, и проводит пальцами от запястий к плечам. Шурф закрывает глаза — всего на секунду, позволяя себе ощутить невесомые чужие касания, и думает, что обычно изменения в его жизни происходят слишком медленно, но если уж они задались целью произойти, то остановить их никак не в его власти. Тем более если их задумал Вершитель. Поцелуй получается неловким — не ему бы, человеку, якобы выпестовавшему искусство любовных утех под руководством женщин Ордена Дырявой чаши, волноваться из-за такой малости, но где наука тех полубезумных ведьм, а где Макс — восхитительно теплый, щедро лучащийся безграничным могуществом, сейчас почти комично решительный и бесконечно, безбрежно любимый. Макс чуть задевает его носом, тихо смеется и тут же смущенно замирает, но Шурф не отстраняется. Напротив, медленно углубляет поцелуй, осторожно, как пробуют воду незнакомой реки, и чувствует, как у Макса перехватывает дыхание, а плечи вдруг расслабляются, будто именно касания губ ему не хватало, чтобы напряжение последних часов наконец-то схлынуло. Макс почти повисает на нем, позволяя удерживать себя в бережном, но крепком объятии, а потом утыкается лбом в чужую скулу и вздыхает так судорожно, что этот звук почти можно принять за всхлип. И отчего-то совершенно не возражает, когда Шурф слегка приподнимает его над полом и делает пару шагов вперед. Кровать отзывается негромким скрипом, будто принимает на себя не только физическую массу двух тел, но и метафорический вес всего происходящего. Макс проводит ладонями по спине Шурфа, ерошит аккуратно собранные волосы, ненадолго замирает, касаясь точки пульса на шее, словно пытается подсчитать удары, а затем развязывает узел на шнурке, стягивающем ворот магистерской мантии — таким уверенным, привычным жестом, будто делал это уже тысячи раз, — и запускает пальцы под вырез скабы, обводя ключицы. Шурф ловит себя на том, что выгибается, подставляясь под это прикосновение, и заставляет себя задержаться в нынешнем мгновении, собрать поспешно ускользающие мысли, поймать взгляд глаз напротив, прямо сейчас светлеющих от темно-карих до прозрачно-зеленоватых, заставить обоих сосредоточиться. — Макс… — говорит он шепотом. И вдруг понимает, что все сотни лет, проведенные за книгами, совершенно не подготовили его к этой секунде, когда надо найти какие-то слова и, более того, связать их в некий внятный смысл. — Макс, — просто повторяет он. И тот кивает. Шурф приникает поцелуем к его подбородку, шее, вздрагивающему кадыку. Щетина колет губы и царапает щеку, резкий чужой выдох щекочет ухо, пальцы впиваются в спину с такой силой, что лишь многолетняя привычка к самоконтролю не дает Шурфу скривиться от боли. Он мягко, успокаивающе подхватывает Макса под лопатки, прижимает к себе и почти не замечает того, что избавляться от одежды в таком положении категорически неудобно — какая, в самом деле, разница, если они все же как-то справляются с этой задачей. Когда они наконец отбрасывают в сторону разноцветный ворох спутанной ткани, Макс взъерошенный и раскрасневшийся, на его груди прямо посередине, повыше солнечного сплетения, красуется яркий след от особенно затянувшегося поцелуя, и он, снова утягивая Шурфа на себя, улыбается так радостно, что кажется, будто в затопивших комнату сумерках зажигается сотня ярких огней. Шурф подается вперед и накрывает Макса своим телом, и словно со стороны слышит негромкий двойной стон, мгновенно сгущающий синеватый воздух вокруг до почти осязаемой плотности. Он думал — хотя, честно говоря, не то чтобы он вообще думал о том, что подобное может произойти, — но если бы кто-то предложил ему представить, он бы сказал, что Рыбник будет выть и рваться, стремясь выцарапать себе путь наружу и продраться к контролю. Что несущаяся так близко под кожей кровь и концентрированная магия, могущественней которой в этой Вселенной у живых существ быть не может, станут неодолимым соблазном, необходимость заполучить который перекроет все иные желания. На деле близость Макса ощущается не как сметающий все на своем пути огненный вал, а как ласковое море, покачивающее его на теплых волнах со все возрастающей амплитудой. Ритм их движений ускоряется постепенно, неторопливо, привычная ясность мира распадается, и единственное, что Шурф отчетливо осознает — что ни один его жест не остается без ответа, ни один вздох не проходит незамеченным. Он не знает, кто из них ведет, а кто покоряется, кто утягивает за собой или тянется следом, но уверен, что впервые за долгие годы никто не отступает и не останавливается. И когда он, повинуясь настойчиво упершейся ему в плечо ладони, перекатывается на спину, и Макс как-то неуловимо оказывается сверху, облегчение от окончившейся необходимости притворяться вырывает из его груди звук, больше всего напоминающий рык. Он не помнит, когда в последний раз был настолько счастлив. Был ли? У Макса пряди волос липнут к вискам и влажной шее, румянец растекся до самых плеч, и кожа горит, отдаваясь жаром под ладонями; он движется резко, с той особой нетерпеливой отрывистостью, которая подсказывает, что они оба все ближе к моменту, когда даже нынешние жалкие остатки мыслей развеются без остатка. Шурф вслепую нашаривает его пальцы, стискивает в своих, прижимает их к груди у сердца, словно хочет, чтобы каждый из его суетливых ударов передался Максу, а потом, повинуясь внезапному импульсу, притягивает руку к губам и жадно целует внутреннюю сторону запястья, касается его языком, чуть царапает зубами, будто хочет прокусить тонкую над проступающими венами кожу. Макс глухо вскрикивает, торопливо высвобождает руку, запускает ее Шурфу в волосы и тянет, заставляя запрокинуть голову, и утыкается носом в яремную впадину. Шумно вдыхает, вжимается всем телом так крепко, что становится почти больно, и замирает на миг — а потом по его телу прокатывается волна крупной дрожи, он долго, почти мучительно стонет, и первые горячие капли, которые Шурф чувствует на своем животе, будто вышибают его из собственного тела. На несколько мгновений он теряет ощущение себя, зажмуриваясь и не дыша, отдаваясь тому самому приливу, что так долго ждал своего срока и наконец достиг цели. А когда вновь осознает себя в комнате, то обнаруживает, что, во-первых, когда-то успел натянуть распластавшемуся на нем Максу на спину одеяло, а во-вторых, сжимает в руке лоскут ткани — кажется, выдранный из простыни. В-третьих, ему совершенно, абсолютно, космически плевать на порчу чужого имущества и потерю хваленого самоконтроля, если Макс и дальше будет продолжать лежать вот так, словно нет ничего удобнее его довольно жесткого и угловатого, Шурф прекрасно это осознает, тела. Он осторожно разжимает пальцы, позволяя лоскуту упасть, и заправляет прядь спутанных волос Максу за ухо. Еще сегодня утром он был уверен, что уже не успеет узнать, каково это — быть честным с человеком, который давно стал ему важнее всех прочих, даже, странно подумать, его самого. Как там иногда говорит Макс — если вознамерился рассмешить Судьбу, расскажи ей о своих намерениях? Словно вторя его мыслям, Макс вдруг фыркает, и Шурф приподнимает голову, чтобы рассмотреть это привычное, но оттого не менее приятное явление во всех подробностях, а заодно поинтересоваться, что такого забавного его Вершитель (Его! Вершитель!) углядел в нынешней ситуации. — Знаешь, — выдавливает Макс, все еще не прекращая хихикать, — когда я предлагал тебе связать меня и задвинуть под диван, я даже не представлял, что эта мысль возымеет такой восхитительный эффект! Шурф вынужден признать, что это в самом деле смешно, но виду не показывает. — Во-первых, эту конструкцию все же довольно сложно назвать диваном, — невозмутимо говорит он, поднимая руку, чтобы постучать костяшкой пальца по изголовью кровати, а затем вернуть ее Максу на спину и обнять его еще крепче. — А во-вторых, мне хотелось бы надеяться, что ты адекватно осознаешь себя в пространстве и понимаешь, что находишься сверху на мебели, а не под ней. И все же улыбается, услышав в ответ довольный смешок. — Это все оттого, — поясняет Макс, подпирая голову ладонью и ласково проводя рукой по его щеке, — что ты вечно перевыполняешь план. Мог бы просто отделаться от меня за пару минут, а ты вон сколько времени потратил. Не то чтобы я жаловался, ты не подумай. — Полагаю, в таком случае тебе стоит узнать, что я предполагаю «отделываться» от тебя, как ты выражаешься, еще достаточно продолжительное время. — А через пару дюжин дней сюда нагрянет сэр Джуффин и поинтересуется, какого ляда мы дружно забили на службу, — мечтательно говорит Макс. — Ты оптимист, — замечает Шурф. — По моим расчетам, он окажется здесь не позже завтрашнего вечера. И это если в Ехо до тех пор не произойдет ничего из ряда вон выходящего. — Конечно, я оптимист, — кивает Макс. — Я, между прочим, только что спас одного из самых могущественных магов Мира Стержня от неминуемой, как ему казалось, смерти! Что может быть оптимистичнее? — В самом деле. Шурф ловит себя на привычном желании его поцеловать и привычной же легкой досаде от этого желания, а потом вдруг вспоминает, что теперь может себе это позволить, и долго прижимается губами к чужому лбу, а потом переносице, а потом кончику носа и наконец — широкой улыбке. «Так просто», — снова думает он, смутно сознавая, что делает это уже не в первый раз, и прищелкивает пальцами, избавляя обоих от необходимости в ближайшее время думать о бассейнах. Макс укладывается обратно, обнимая его обеими руками, и что-то неразборчиво ворчит, кажется, уже почти уснув. Шурф смотрит в темноту, сгустившуюся под потолком, вслушивается в легкое мерное дыхание, щекочущее ему шею, и думает о причудливости путей, которыми ведет его судьба. А еще — что он каким-то невероятным образом оказался в нынешней точке времени и пространства, а значит, тот глупый мальчишка, каким он был полторы сотни лет назад, совершал все свои ошибки не зря. И еще совершит, конечно, каким бы якобы мудрым сам себе ни казался в нынешний момент. Но ни одна из них не будет бессмысленной. Вот, пожалуй, вся правда, которую ему в самом деле нужно было о себе узнать.