Когда ночь хранит обещания

      Погода в Королевстве была непостоянной и своевольной: то жара, то холод, то снег с дождем. Никогда не догадаешься, что тебя ждет после полудня — то ли жаркое палящее солнце, то ли хмурые грозовые тучи.       Однако это всё было не так интересно Феликсу, что жил где-то на отшибе, в самой глуши, казалось бы, бескрайнего тёмного леса. В город выходил редко, неохотно, лишь в крайней необходимости: пополнить запасы, прикупить ткань для одежды, продать несколько самодельных настоек. Да и местные его не жаловали, оно и понятно как белый день — вампиры были опасными, истинными врагами людскому роду, и плевать они хотели на то, что Феликс вот уже триста лет и капли человеческой крови не выпил — вампир он и через век остаётся вампиром. Но как бы они не дрожали при виде бледнолицего монстра, его лекарства принимали охотно, мало кто в их деревне может делать такие снадобья — из самых редких трав, что растут исключительно глубоко в лесу, куда не решается сунуться ни одна живая душа из рода людского, разве что Ночные Вороны.       Дорога до города — хотя больше напоминало деревню — была среди осунувшихся иссохших деревьев, высоких кустов и диких животных. Монстры тут не особо водились, предпочитали охотиться ближе к поселениям и подальше от вампиров, поэтому Феликс мог спокойно шагать ровно, насвистывая какую-то незамысловатую мелодию.       Несмотря на всю свою природу, Феликс выглядел сошедшим со страниц сказок — эльф или фея, не иначе. Однако, где-то на небесах распорядились иначе, нарекая мальчишку вампиром. Но даже тут всё сыграло как-то не так: волосы до плеч, словно холодное золото, не слишком длинные, но хватало для того, чтобы заплести причудливые косички по бокам; а кожа мягкая, бледная, с россыпью смешных веснушек, которые казались крошечными упавшими созвездиями на щеках; фигура тонкая, худая, совершенно неподходящая для крепкого работящего мужика, больше аристократическая, с длинными ногами и тонкими кистями рук; зубы ровные, белые, не как у простолюдинов — с острыми аккуратными клыками по бокам; и наконец, глаза, будто бы само небо сияло в них, обрамляя иглоподобный зрачок посередине.       Укутавшись в накидку сильнее, блондин морщиться — ветер сегодня действительно слишком холодный. Однако, беспокоит вампира далеко не это, а то, что чем дальше он идет, тем сильнее идет зловоние — гнилостное, вязкое, разлагающееся. А еще еле уловимый стук сердца, подходящее больше крошечной лани, чем злобному массивному монстру-людоеду.       В уши ударил тихие, прерывистые вздохи, и Феликс беспокойно ускорился. Его одолевала тревога, которая нарастала только сильнее, стоило заметить следы от когтей на земле, стволы деревьев были покорёжены и испачканы чем-то вязким, напоминающее кровь. Чем больше проходил Феликс, тем больше он встречал изуродованные мертвые тела как людей, так и монстров — одичалые волки, оборотни-людоеды. Но привлекло внимание вампира далеко не это, а тихий сиплый голос:       — Помо-помогите…       Сначала блондин нахмурился, но потом пошел на голос. Феликс с легкостью вампира разломал остатки некогда деревянной кареты, чтобы взглянуть на трясущийся комок в самом темной части этой коробки. Закутанное в черный балахон, руки маленькие, словно тростинки, а глаза блестящие, но чёрные, словно ночное небо. Это был ребенок — испуганный, брошенный ребенок, в руках у которого торчал только наконечник от копья.       — Что ты тут делаешь, дитя? — присев на корточки рядом с мальчиком, спросил Феликс.       Ребенок перед ним задрожал сильнее, когда увидел, как сильно и ярко сверкали глаза Феликса в приглушенном свете разрушенной кареты. Его пальцы только сильнее сжали наконечник некогда копья, но всё же не решался напасть. Лицо испачканное в крови, с пухлыми детскими губами, а при долгом рассмотрении блондин заметил небольшую родинку под глазом.       — Помогите мне, пожалуйста… Мне страшно… — зашептал вновь мальчик с чёрными волосами. Феликс нахмурился, а его рука потянулась вперед, чтобы стереть нелепые грязные пятна — мальчик отшатнулся, испуганно выпучивая свои и без того огромные глаза. — Не убивайте, умоляю!       — Что? Я не… — Феликс замялся, понимая, что у людей нет причин верить такому как он. Вампиры с древних времен похищали, убивали и насиловали людей, не удивительно, что у мальчишки такая реакция на него. — Я не причиню тебе вреда, поверь. Что произошло, где твои родители?       Губы мальчишки дрогнули, но глаза всё так же смотрели зверем на вампира перед собой. Он скрёб поломавшимися ногтями по деревянной рукоятке, словно пытаясь подобрать нужные слова.       — Они… Они умерли, — сглатывая вязкий ком, ответил мальчик.       Вампир тяжело вздохнул и еще раз осмотрелся вокруг. Люди, лежавшие вне этой коробки, были одеты как рядовые Ночных Воронов, и если судить по тому, что тут произошло, они наткнулись на группу бешенных монстров. Мальчишка же — либо продан приютом, либо приёмными родителями в тот самый Ночной отряд. Феликс аккуратно взялся за руку мальчишки и отдернул его накидку, чтобы взглянуть — выжженное знамя над кистью, череп ворона, совсем свежее.       — Пошли, я помогу тебе, — сказал блондин и встал, отпуская мальчика.       — Вы же… Вы вампир, да? — стоило Феликсу выйти из кареты, он услышал этот слабый голос позади.       — Да, я вампир.       — Вы хотите меня съе—       — Я не буду тебя есть, я помогу тебе. Люди мне не интересны, — прервал того блондин и обернулся, чтобы увидеть заплаканное лицо мальчишки, который так и мялся в своём углу. — Или ты можешь остаться тут, дождаться подкрепления Воронов и уйти с ними. Тебя же заклеймили, — блондин кивнул на руку, которая тут же скрылась под плотной тканью.       Видно было, как мальчик всё еще дрожал — от произошедшего ли, или вовсе от встречи с вампиром. Феликс потянулся и еще раз осмотрелся, чтобы полностью быть уверенным в том, что тут не осталось выживших. В ушах всё еще стоял именно то самое сердцебиение этого ребенка, значит, он — единственный, кто остался среди этого кровавого хаоса.       — Я пойду с вами… — слышит за спиной нерешительный шепот. Феликс усмехнулся и протянул ему руку.       — Тогда пошли, придется мне отложить на сегодня свои дела с городе и хорошо о тебе позаботиться.

𓆩♡𓆪

      Дом Феликса был небольшой, но уютный. Внутри горел камин, над которым грелась вода, повсюду свечи отдающие хвоей, на стенах развешаны засушенные травы и ягоды. Дом был разделен на несколько комнат. Комната, которая встречает гостей, была довольно просторной, с дубовым массивным столом, заставленный стеклянными бутылочками, ёмкостями с перетертыми травами, а среди травы разложена потёртая книга.       — Садись, — блондин скинул с себя плотный плащ, расправляя худые плечи, и вешает его на крючок. Вампир отодвинул тяжелый стул, чтобы мальчику было проще забраться. — Я обработаю твои раны, если они есть, а ты мне расскажешь всё, что с тобой произошло.       — С-спасибо.       Мальчик всё никак не мог расстаться со своим оружием, которым разве что кролика сможет заколоть. Феликс чуть откинул свои блондинистые волосы, а сам принялся делать согревающий бульон. Хоть мяса в его рационе и не было, однако вампир умело мог заменить его на что-то другое — ягоды, травы, цветки, которые при должной обработки давали насыщенный вкусный аромат.       Перед мальчишкой поставили тарелку, до верху заполненный супом, а рядом положили несколько кусков вчерашнего хлеба. Брюнет чуть сглотнул, оголодало смотря на еду — это не скрылось от внимательного взгляда Феликса.       — Ты можешь сначала покушать, а потом рассказать мне всё. Хорошо? — мягко и тихо предложил вампир. Он улыбнулся, увидев, как мальчик закивал, медленно придвигаясь к еде. Его ручки отложили наконечник в сторону, заменяя его на ложку.       — Вкусно… — хлюпая носом, пробурчал ребенок, а Феликс тихо рассмеялся, ероша мягкие черные волосы.       — Ну и хорошо, — Феликс налил себе в стакан бульон. День был запланирован до вечера, но судя по этому мальчишке, придется подкорректировать расписание, не может же он его просто бросить, совесть не позволит. — Как тебя зовут?       — Д… Хёнджин… — вгрызаясь в кусок мягкого хлеба, отвечает мальчик. — А вас?       — Феликс, — вампир задумчиво смотрит на брюнета, а рука тянется сама собой к пушистым волосам. Они оказались действительно весьма мягкими и шелковистыми, несмотря на принадлежность ребенка к простолюдинам — сомнений не было, он был сельским негодником, ведь аристократов в корпус Воронов не берут и не продают. — Сколько тебе лет, Хёнджин?       — Мне девять.       — Взрослый, тебя только сейчас отдали Воронам? — удивленно спросил вампир. Обычно, чтобы проще было воспитывать новых рыцарей, мальчиков забирали в весьма юном возрасте — примерно от пяти до семи лет.       — Угу, потому что я скитался в городе, вот меня и подобрали, — насытившись бульоном, отвечает Хёнджин и откинулся на спинку стула. — Меня схватили, сразу поставили метку, — словно в доказательство своих слов мальчик почесал всё еще свежую рану-клеймо, — и приказали следовать за ними. Говорили, что дадут еду и воду, и забросили в ту карету… Дальше… Вы сами видели, монстры напали на отряд и убили всех.       — Да, видел, — прикусив губу, отвечает блондин. — А ты сам хотел в корпус? Там хоть и тяжело, но действительно кормят, дают койку, а за большие заслуги платят монетой и званием. Я могу тебя отвести туда, — но как только вампир договорил, мальчик резко подскакивает и хватается за его рукав, крепко сжимая. Его испуганные большие глаза выглядели словно пуговки.       — Нет! Пожалуйста! Я, я могу помогать вам по дому, за травой ходить! Всё что угодно! Если нужно будет, я буду давать вам свою кровь, только не отводите меня туда! Я не хочу, — мокрые бусинки смотрели с такой грустью и испугом, что у Феликса внутри всё сжалось.       — Успокойся, Хёнджин, если ты не хочешь, я не буду отправлять тебя туда, — выдохнул вампир и накрыл ладошку мальчика своей. Его касания казались такими успокаивающими, мягкими, совершенно неподходящие монстрам. — Но ты уверен, что хочешь со мной остаться?       — Да! Уверен, я буду самым послушным ребенком!       Феликсу думалось, что он совершает самую большую ошибку в своей долгой жизни. Для таких, как Феликс, люди быстро умирали, их жизнь скоротечна, а сами они были слабыми созданиями, не способные защитить себя. Конечно, везде были исключения, и в данном случае это были Ночные Вороны — рыцари, что скрывались под покровом ночи, охотились на монстров, на вампиров, орудуя проклятым оружием; они приносили клятву своему богу, позволяя тёмной силе просачиваться в свои тела, тем самым оскверняя души.              Хёнджин был заклеймённым, поэтому рано или поздно за ним придут, если не сегодня, то завтра, или через месяц, а может быть и год. Хорошая ли идея оставлять этого мальчишку у себя? Если он действительно напрямую повстречает действительно талантливого Ворона, то тот без колебаний убьет его.       Глаза натыкаются на слезы, которые бусинами падали на дрожащие ручки. Феликс не мог бросить Хёнджина, теперь уже нет…

𓆩♡𓆪

      За окном играла зимняя вьюга — совершенно не гостеприимная погода, благо дом Феликса находился в густом лесу, поэтому вся сила ветра разбредалась среди стволов. Блондин морщился, нарезая новую порцию сушенной травы, которую они с Хёнджином успели собрать еще до первых морозов. Прошло уже восемь лет с тех пор, как вампир приютил мальчика.       — Ликси! Смотри, я нашёл нам еду! — дверь с грохотом распахивается, пропуская внутрь морозный ветер. Огонь в камине сразу задергался, а несколько свечей потухли, оставляя после себя ароматную дымку.       Когда Феликс обернулся, то заметил в дверном проёме высокую фигуру, замотанную в несколько слоев ткани. Стыдно признать, но блондин совсем не уследил за тем, как быстро вырос этот неугомонный мальчишка: теперь его трудно было назвать слабым дрожащим ребенком, его плечи стали шире, детская пухлость куда-то исчезла, а волосы так и вовсе стали как крыло ворона — вьются, постоянно лезут в такие глубокие тёмные глаза.       В руках младший держал несколько пойманных кроликов, пару увесистых рыбин и лису, что так дергалась, словно ужаленная. Феликс отложил инструменты и подошел к Хёнджину, который вымахал и в росте — вот-вот и вовсе на голову выше станет, а то и на две.       — Зачем же ты так… — озабоченно забухтел блондин, пытаясь поймать извивающуюся лисицу. Кролики замертво висели на пробитых ушах, пока брюнет закрывал за собой двери.       — Я подумал, что тебе следует лучше питаться. Не гоже вампиру на травах сидеть, а мою кровь ты не пьешь, — спокойно отозвался юноша и бросил туши на стол.       Феликс выцепил живую лису и прижал к груди, бережно поглаживая по макушке — та сразу затаилась, грозно поглядывая на черноволосого охотника.       — Ты же знаешь, Джинни, я не могу пить кровь, — помотал головой вампир и уселся на стул, пока парень принялся разделывать добытое мясо. — Мне нужно будет сходить сегодня в город, продать снадобья.       — Я пойду с тобой, — тут же вклинился человек, безжалостно сдирая шкуру с кролика. Удивительно, как ловко он орудовал ножом, хоть сам Феликс и не учил мальчишку освежевывать туши, тот каким-то чудным образом смог разобраться в этом сам. Наверное, когда Хенджину исполнилось 11, он начал приносить в дом мелкую добычу, которую сам же и разделывал.       — Это опасно, не стоит так рисковать. Вдруг там будут Вороны, они увидят или заметят твоё клеймо. Будет много вопросов, к тому же, когда поймут, с кем ты всё это время скитался. Нет, я пойду один. Всё будет хорошо, я столько лет уже тут живу, — замотал головой блондин. Он смотрит, как лиса успокоилась и даже заурчала в его руках, утыкаясь своей мордочкой в изгиб. Совсем еще крошечная, слабая, интересно, где ее родители? Неужели они ее бросили? Или она сама убежала…       — Прошло уже около десяти лет, вряд ли обо мне кто-то вспомнит. Если бы я им был так нужен, то давно пришли уже. Не хочу отпускать тебя одного туда, — куски мяса летят в небольшую емкость, а шкура отдельно — из нее можно будет сшить аккуратную шапку или шарф, может быть варежки.       — Вообще-то восемь лет. Ты же не отстанешь от меня с этим, верно, мальчишка? — хмыкнул Феликс без злобы и уложил новоиспеченную гостью на стул, а сам встал, чтобы помочь приготовить похлебку.       Феликс закатал рукава своей рубахи и принялся готовить овощное рагу — оно отлично подойдет для запеченного или жаренного кролика, подумалось вампиру, довольно сытное блюдо. Ему хватит несколько картофелин, морковку, лука да капусты, их необходимо будет почистить, и закинуть в чан. Просто, но вкусно.       Пальчики у вампира были до смешного крошечными, казались такими хрупкими, хотя те с легкостью могут переломать человеческие кости и раздробить череп.       — Прости, — вдруг говорит блондин, пока чистил картошку. Хёджин с боку замер, медленно переводя свой взгляд. — Я не должен тебя ограничивать, ты прав. Тебе уже семнадцать. Естественно, ты хочешь больше свободы.       На удивление, брюнет не ответил, он закончил разделывать туши, а после замер, словно размышляя о чем-то своем. Их отношения были и вправду странными: Хёнджин не называл Феликса отцом, хотя тот ему его заменил и воспитал, а Феликс и не заставлял, предпочитал, чтобы парнишка обращался к нему по имени, разрешал даже сокращать до милых прозвищ. Это стало каким-то обыденным, но до нельзя интимным, словно «Джинни» и «Ликси» были лишь в этих стенах дома.       Вампир решил было сказать что-то еще, но остановился, стоило ему ощутить чужое человеческое тепло своей спиной. Парень стоял прямо позади, в непозволительной близости, прижимая блондина к столу своей фигурой. Феликс, не ожидавший такого, громко выдохнул, растерянно упираясь ладошками в стол.       — Ты можешь ограничивать меня, — вдруг услышал прямо над ухом, от чего Феликс поморщился от нахлынувших мурашек. То, что он сейчас испытывает — непозволительно и аморально. — Потому что ты вырастил меня, дал кров. Ты мне дороже всего.       — Джинни, ты слишком близко…       — Прости, — хоть брюнет так и сказал, но он ни на миллиметр не отодвинулся. Его бедра все так же прижимались к чужим, а руки так и тянулись к столь тонкой, аккуратной талии.       Хёнджин боролся с собой, со своими желаниями и страхами. Внутри него разгоралось далеко не детские чувства, уже очень давно, с того самого момента, когда Феликс нашел его дрожащим зверенышем в чаще леса. Он чувствовал себя испорченным, избалованным, жадным ребенком, но вместе с этим безумно хотел отдать всего себя вампиру — склонить весь мир к его ногам.       Нехотя брюнет отодвигается от замершего блондина, чтобы дать тому больше воздуха и пространства. По покрасневшим кончикам ушей было ясно, что даже такие создания как вампиры могут смущаться.       — Давай поужинаем и пойдем в город…

𓆩♡𓆪

      Несмотря на холодную и снежную погоду, в городе царила какая-то своя, совершенно чужая, атмосфера. Дети громко кричали, игрались друг с другом, закидывая снежки в разные стороны, изредка попадая прямо в чье-нибудь прилавок. Торговцы шугали ребятню, грозясь рассказать всё их родителям, если те не прекратят. Люди снуют везде и всюду, заглядывают в павильоны, в бутики, желая найти что-то по карману, да красивое, чтобы не стыдно было и похвастаться можно было бы.       Феликс скрывает свое лицо под плотным капюшоном, редко бросая взгляд на идущего рядом Хёнджина. Тот, кажется, вовсе не волновался, шёл широкими шагами, озираясь вокруг, в его глазах не было и толики заинтересованности в чём-либо, спрашивается, зачем тогда напросился, коли всё не по душе. Слишком уж быстро Хёнджин подрос, возмужал и стал взрослым.       Хёнджин лишь изредка бросает свой взгляд на вампира, улыбается краешками пухлых вишневых губ, а потом вновь возвращается к созерцанию города. Думалось, если бы не все эти люди, что с опаской поглядывают на Феликса, то брюнет определенно схватил бы того за руку и сжал в своих широких ладонях, согревая. Возможно, он бы сорвался, определенно бы кинулся в горячие объятья, чтобы сжать тонкую фигуру у себя в руках и поцеловать. Хёнджин думал об этом, мечтал ночами, все его мысли вновь и вновь возвращались к бледнолицему вампиру, что с такой заботой и любовью воспитывал его все эти восемь лет.       — Не хочешь фруктов? — вдруг раздалось рядом, от чего брюнет даже вздрогнул.       Слишком сильно погрузился в собственные мысли, прокручивая в голове образ Феликса — перед глазами до сих пор стоял его образ после водных процедур, такой мягкий, распаренный и манящий. Вампир тогда не закрыл дверь, меняя свою одежду, тогда Хёнджин хотел что-то спросить, но его речь оборвалась, стоило увидеть эти манящие плавные изгибы талии и ягодиц, где пах был скрыт одним лишь льняным полотенцем, совсем тонким, чтобы заметить выпуклость.       А сейчас глаза встречаются с персиками, которые так сильно напоминают задницу вампира.       Феликс перебирал фрукты, пытаясь найти самые сочные и сладкие — он не был экспертом в этом, но старался, под пристальным и хмурым взглядом продавца.       — Если ты хочешь, то можно, — только ответил брюнет, подходя к прилавку ближе. Выбор был большой: и персики, и апельсины, и заморские бананы с ананасами, даже клубника и арбузы. Явно привозит откуда-то издалека, продавая втридорога. — Мы можем выбрать что-то попроще — яблок будет достаточно.       — Я хочу тебя побаловать, даже несмотря на твоё поведение, — улыбнулся вампир. — Мы могли бы испечь пирог, правда, я не слишком хорош в выпечке, но…       — Это отличная идея. Смотри, груши и яблоки, немного вишни — вот тебе и десерт, — с умным лицом говорит Хёнджин. — А еще, из них можно сделать м—       — Джинни? — за спиной раздался тонкий слабый голосок, от которого прошла холодная дрожь. Парень замер, пытаясь понять — причудилось ли ему это или наяву. Давно позабытый, совершенно нелюбимый и отвратный, который преследовал Джина еще маленьким в самых тёмных кошмарах.       Высокая фигура оборачивается, чтобы подтвердить самые ужасные свои догадки. Его лицо словно окаменело, налилось свинцом, скулы свело, а зубы сжались до дёргающей желваки. Его руки сами собой стали искать чужую, такую родную и мягкую, маленькую, которая умещалась целиком в его собственной.       — Ох, Джинни! Это правда ты! Хвала Господу! — незнакомая женщина, причитая, сорвалась с места, бросая свою тяжелую корзину на землю. Её иссохшие руки с пожелтевшими ногтями вцепились в тёмные одеяния, а сама она слезливо принялась обнимать крепкое молодое тело. Её слезы, наверняка, оставят следы на одежде, и даже на душе Хёнджина, который с нескрываемым отвращением смотрел сверху вниз.       — Хёнджин? — неуверенно шепнул Феликс, который чуть оторопел и мялся позади, всё еще с персиком в руках. Он удивленно наблюдал за странной картиной прямо посреди торгового ряда, смущенно опуская голову от ненужных взглядов, что нацелены именно в их сторону.       — Боже, как ты возмужал! Совершенно другой, сильный и здоровый, такой крепкий! Ох, а красавиц то каков! — худые вытянутые пальцы принялись оглаживать предплечья, руки и шею, переходя на чистое свежее лицо парня. Джин продолжал стоять статуей, не решаясь двинуться — думал, если замереть, то эта женщина определенно потеряет к нему интерес. — Какой ты стал! Мы так переживали, дорогой! Столько искали тебя, испугались, когда Вороны пришли к нам в дом и сказали, что ты пропал! Отец места себе не находил, всюду искал тебя с братьями. Где же ты пропадал, милый? Все слезы за тебя выплакала!       Брюнет не хотел отвечать, он видел лицо, которое когда-то сияло здоровьем и свежестью — сейчас же было сморщенным, сероватым, с виднеющимися припухлостями от возможной болезни. Некогда густые черные волосы были спрятаны под тёплым, но старым платком, наверняка уже поседели и испортились. Хёнджин помнит всё, он видит, как эта женщина цепляется за него, но не чувствует абсолютно ни одну положительную эмоцию. Та, кажется, не замечает пренебрежения, продолжает восторженно осматривать парня.       — Отойди, — только и выдавил из себя Джин.       — Что? Джинни, что ты говоришь? Разве ты не рад встретиться с матерью? — словно не услышав в голосе холода, женщина не унималась, всё пыталась прижаться.       — Ты мне не мать, отойди, — чуть ли не рычит брюнет и отдергивает чужие руки, брезгливо отряхиваясь от невидимой пыли. Лицо женщины кривится удивлением, а потом она переводит взгляд на стоящего неподалеку вампира. Феликс вздрогнул, стоило ему встретиться глазами с этой дамочкой.       — Я так и знала! Всё из-за этого монстра, да? Он тебя похитил тогда, Джинни?! Он убил тех солдат и забрал тебя? Скажи, он пил твою кровь? Он издевался и мучал тебя? Ох, мой милый Джинни, ты столько пережил вдали от мамочки…       Хёнджин вскипал от каждого приторного слова, вылетающего из её рта. Казалось, еще чуть-чуть и он разобьет этой некогда красивой женщине лицо, или вскроет ей череп.       — Не смей говорить о нём плохо! Ты неблагодарная сука! — не контролируя себя, брюнет хватается за тонкую кисть руки некогда матери и дергает ее, чтобы их лица оказались ближе. — Еще хоть слово, и твой труп найдут в колодце. Такие омерзительные люди, как ты и отец, никогда не должны в принципе существовать. Так что, будь добра, сделай хоть что-то полезное в своей гребенной жизни и заткни свою пасть, пока за тебя это не сделал кто-то другой.       — Хёнджин! — вдруг опомнился блондин и ринулся к парню. Он осторожно перехватил его широкую ладонь, а сам заглянул в напряженное лицо. — Успокойся, Джинни, не надо так говорить… Прошу, мы же в городе, все смотрят! Кто-то может позвать стражу!       — Убирайся, и больше не приближайся ни ко мне, ни к Феликсу.       Кинул напоследок брюнет, швырнув легкое тело женщины в сторону. Он позволил увести себя, больше не оборачиваясь. Его сердце бешено стучало в груди, грозясь выпрыгнуть и переломать рёбра. На самом деле ему не было стыдно за сказанное той женщине, единственное, о чем он сожалел, это что Феликсу пришлось увидеть его эту необузданную сторону. Вечно спокойный и милый, неконфликтный и отзывчивый Джинни вдруг превратился в агрессивную пантеру.       Ни о каких снадобьях речи уже и не шло. Домой они вернулись в полной тишине, никто из них не решался начать разговор прервать неловкое молчание.       — Мы дома. Тебе нужно поговорить?       — Дома… — повторил в забвении Хёнджин и остался стоять там же — у двери, в холодных одеяниях и серым лицом. В нем искрилась стойкая обида и злость, предательство разъедало его изнутри.       — Та женщина… Она… Она сказала, что твоя мать. Это правда? — Феликс стоял спиной к молодому парню, его руки все еще потряхивало, но не от холода, скорее от страха.       — Она мне не мать. Я ей это сказал, — отчеканил парень. Он видит, как плечи вампира чуть дрогнули. — Это совершенно посторонняя для меня женщина, Феликс. Моя мать умерла уже очень давно.       — Ты мне врешь? — блондин оборачивается и его глаза сверкают как самые яркие звезды на небе. Узкий зрачок практически сжимается до размеров тонкой швейной иглы — осуждающе. — Она назвала тебя по имени, говорила, что… Что тебя искали Вороны еще тогда, восемь лет назад.       — Не забывай, я жил там до нашей встречи. Мало ли кто знал моё имя, верить каждому встречному глупо, — отводит взгляд. Хёнджин не может долго смотреть на Феликса, который сейчас казался до ужаса озабоченным и нервным. Он видит, как вампиру больно, он боится потерять его, поится лишиться и оборвать их связь, тонкие узы, но чувствует, как теряет влияние в этих отношениях.       — Хёнджин, скажи мне правду. Сейчас уже нет смысла мне лгать. Я думал, между нами нет секретов, — выдохнул блондин. Он смотрит сурово, давая понять всю серьезность ситуации.       — Я не врал тебе.       — Врал! Ты сказал, что твои родители погибли! Но как же так — вдруг, спустя восемь лет, твоя мать жива-здорова, зовёт тебя по имени, обнимает и целует, плачется, словно на нее обрушился весь мир! А ты…       — Что я? Что я должен был сделать? Что сказать? Человеку, который предал меня! Ты хоть понимаешь, что со мной было тогда, что я пережил? — взревел нечеловеческим голосом брюнет и готов был накинуться на Феликса.       — Тебе лучше уйти. И больше не возвращаться, Хёнджин, — резко обрывает вампир и отворачивается, чтобы не видеть ошарашенное лицо брюнета — тот напряженно смотрит, ищет подвоха, хочет найти необходимую сейчас поддержку, но в его глазах только блондинистый затылок. Феликс даже не хочет слышать его, не хочет узнать его историю.       — Правда этого хочешь? Ты готов перечеркнуть всё из-за этой женщины?! — обиженно вскрикнул Хёнджин, сильно сжимая деревянную ручку.       — Да. Уходи, — ещё секунда и Феликс вытаскивает из ящика мешочек с чем-то звенящем. Его пальцы дрожали, но глаза так и не поднял, не решается, боится что передумает. Брюнет сжимает губы в тонкую полоску, обхватывая монеты крепче.       — Почему ты прогоняешь меня?       — Это не может так продолжаться, наша жизнь изначально построилась на лжи. Я не хочу этого. Забирай всё, тебе они пригодятся, — вампир возвращается к столу, на котором все еще оставались следы их утреннего обеда. Так колко и больно в груди — там, где должно стучать человеческое сердце.       — Сможешь ли ты и дальше жить с этим — перечеркнув всё, что мы построили так легко оказалось…       Хотел бы Феликс что-то ответить, сжать эти щеки в своих ладонях, поцеловать на прощанье, обнять, но не сейчас. Теперь уже точно не стоит, ведь если сделает, то точно не отпустит Хёнджина. Феликс не был глуп, поэтому здраво осознавал, в какой опасности сейчас был мальчишка. Вороны не отпустят его, а те люди — женщина из города — определённо доложит страже о нахождении пропавшего сына. Те будут действовать незамедлительно, поэтому лучше прогнать его сейчас — пусть он будет злиться, ненавидеть и обижаться, но это спасет ему жизнь. Хёнджин — его ответственность, его жизнь дороже любого богатства. Феликс не мог рисковать им из-з своей жалости и привязанности.       Он не видит, но ощущает этот тяжелый взгляд, прожигающий затылок. Лисёнок, что до этого мирно спал в ворохе ткани, заскулил и прижался к ноге Феликса. Сердце — хоть оно и нечеловеческое — дрожит и сжимается, больно отдавая в ребрах. Вампир знает — так будет лучше, и когда Вороны вдруг нагрянут к нему, то Хёнджина уже не будет…

𓆩♡𓆪

      Прошло уже шесть лет. Шесть долгих лет, которые словно растворились в бескрайней тьме леса, где жил Феликс. Всё еще не до конца осознавая, что одиночество и лис стали его единственными компаньонами. Каждое утро — тихое пробуждение в пустом доме, каждый вечер — воспоминания о прошлом, которое словно тень, невольно напоминало о себе.       Воспоминания о задорном смехе Хёнджина, игривых спорах и дружбе терзали душу, как остриё бритвы. Феликс невольно вспоминал, как они бродили по этому бескрайнему лесу, искали приключения и не боялись ни времени, ни смерти. Они стали неразлучными, и трудно признать, но мальчишка научил Феликса радостям, которые тот давно позабыл за свою долгую жизнь.       Перед глазами до сих пор стоял образ этих глубоких вороньих глаз — полные боли и надежды, та искра, что однажды зажгла его. Тогда Феликс думал, что делает правильное решение: прогнал парня, чтобы спасти. А теперь… Кажется, что как только Хёнджин ушёл, исчезли все краски его мира, вся его вера в возможность исправить свою судьбу.       Где он? Как он? Жив ли он?       Иногда вампир представлял себе их встречу спустя годы — и в мыслях видит тот самый тяжелый грустный взгляд, в которых таилась глубокая черная обида и предательство. Наверное, Хёнджин уже стал слишком взрослым, обзавелся семьей и детьми… Теперь у него другие ценности, другие цели и приоритеты. Если он жив, а Феликс верил всей душой, то Хёнджин определенно стал достойным человеком.       Феликс начал метаться между воспоминаниями и настоящим — вероятно, он мог бы найти себе нового спутника, но ни один человек не мог бы занять место Хёнджина. Вампир часто стал выходить в город, наблюдать за людьми, живущими полной жизнью: каждый смех, каждое высказывание отдавало ему грозовым импульсом о том, что он успел потерять. В его сердце навсегда останется печать тех дней, и это было самым ценным подарком судьбы.       Так лучше, — вновь крутилось в голове, такая навязчивая и уже привычная мысль. Эти слова заклинанием вились внутри, успокаивая вампира вновь.       В тот холодный вечер Вороны явились как тень — смурные, в литых черных одеяниях, с оружием наперевес. Силуэты двигались аккуратно, слышен лишь мягкий шорох и скрип снега — тревожный сигнал. Они устрашали любого, кого встретят на своём пути, и Феликс не стал исключением, жалко зажимаясь в собственном доме, как мышь. Его глаза бегали от одной высокой фигуры, до другой, а тишина была разрезана низким тяжелым голосом.       Они искали Хёнджина. Они пришли за ним, чтобы забрать обратно, чтобы продолжить то, что началось еще восемь лет назад. Вороны опоздали — Хёнджин был уже далеко, наверное слишком, чтобы нагнать его в эти сумерки. Феликсу оставалось лишь послушно склонить голову, дабы не навлечь на себя большую беду, ведь смерть от их руки была болезненной даже для таких холодных тварей, как вампиры.       Ночь выдалась холодной и беспощадной, прямо как душа вампира. Феликс зажёг одинокую свечу, поставив её прямо посередине обеденного стола — место, где когда-то он обедал с мальчишкой. Сегодня погода грозила быть суровой, монстры в последнее время слишком разбушевались, поэтому зажигать больше света было опасно — не хотелось привлекать ненужное внимание.       Лицо склонилось к перекрещенным рукам на столе, а глаза отражали дрожащий огонек — внутри пустота и тоска. Он слушает завывание ветра, которое словно поёт о потерянных временах, о былых днях и людских судьбах. Губы тихо шевелятся, напевая какую-то складную колыбельную, что Феликс однажды услышал в городе. Наверняка женщина, певшая эту песню, старалась огородить своё дитя от всех бед, успокоить и подарить покой. Хоть лицо неподвижное, но только глаза — хранят задумчивость и легкую грусть.       Феликс задерживается на мгновение, закрывает глаза, и словно забывается в своих мыслях. Лис кружится в ногах, ощущая беспокойство своего хозяина. Всё прошлое уже слишком далеко, давно утрачено и должно погрузится в забытье.       Ветер за окном усилился и что-то ударилось в дверь, выводя вампира из транса. Что-то весомое билось и кричало в предсмертной агонии — то ли монстр, то ли заблудившийся человек. Блондин подскочил, крепко удерживая в пальцах подсвечник. Он всё еще слышит приглушенные стоны, удары об деревянные стены не прекращались, а дверь практически слетает с петель. Кто бы мог забрести так далеко?       Страх возвращения Ночных Воронов всё еще живет где-то внутри Феликса — они могут прийти за ним и убить — как делали это веками с вампирами вроде него, но он подходит ближе к единственной преграде. Он вампир, ему не впервой сражаться с монстрами, но тревога всё еще бьется о черепную коробку, ведь это может быть и кто-то страшнее бродячего зверья… Кто-то, кто отдал себя, своё тело и душу тёмному божеству, пропитываясь скверной.       Рука тянется к защелке, чтобы дверь, наконец, ударилась о прилежащую стену. Слышится треск, который сливается с громом молнии — такая непогода редка зимой, но если случалось, то быть беде. На порог падает нечто громадное, мохнатое — не то медведь, не то волк, в темноте было не разобрать. А следом ступает фигура: высокая, темная, как глухая ночь, а в руках блестит меч — сталь отражает искры молний и одинокий огонек свечки. Феликс испугано блестит своими демоническими глазами — страшно.       Это был Ворон.       — Я… Вам тут делать нечего, Вороны. Моё существование никак не угрожает городу!       Фигура не двигалась, а лица не видно — тяжелый капюшон скрывал всю голову как мешок. В тишине слышится лишь тяжелое дыхание.       Первый шаг отдает эхом в ушах, Феликс зеркалит и отступает назад, чуть не спотыкается о крошечное рыжее тельце. Острие опасно прорезает воздух перед чёрной фигурой, а потом прячется где-то за спиной — значит, этот Ворон пришел не по его голову? Незнакомец не спешит раскрывать свою личность, только лишь закрывает дверь, оставляя мертвую тушу внутри. Между ними жалких два метра — ничтожное расстояние как для вампира, так и для охотника. Они оба могут с легкостью сократить дистанцию, чтобы попытаться убить своего противника.       — Что тебе нужно, Ворон? — блондин держится, смотрит строго вперед, чтобы не потерять незваного гостя. Тот, кажется, расслабляется, осматривается, что-то ищет? Может, думает, что тут затаился какой-то опасный монстр — вендиго, оборотень или ведьма? Но никого кроме вампира он тут не найдет, как бы не пытался, ну еще и лиса.       — Ты не изменился, — вдруг дрожит воздух, а ноги Феликса сами подкашиваются. Неверяще, блондин оседает на стул. Кажется, у него не должно быть звуковых галлюцинаций.       — Т-ты?..       — Я вернулся, Феликс, — кажется, вампир забывает как дышать, а глаза неотрывно смотрят вперед.       Фигура расправляет и без того широкие плечи — видны результаты многолетних тренировок — а рука откидывает плотную тёмную ткань, словно срывает часть ночи. Это лицо казалось одновременно знакомым и чужим: прищуренные глаза, больше смахивающие на лису, с элегантной родинкой; пышные губы, налитые спелой вишней, ровный нос и худые щеки с четкими скулами. В нём невозможно узнать того шаловливого мальчишку, теперь это был настоящий мужчина, настоящий Ворон… Густые черные волосы обрамляли лицо, подчеркивали его бледность и красоту, — слишком длинные, затянутые в небрежный хвост на затылке. Теперь его фигура казалась крепче и шире, с последней их встречи он стал куда больше, буквально сможет закрыть собой тонкую фигуру вампира, который совершенно не поменялся.       Хёнджин был другим. От него фонило смертью и кровью. В его черных глазах отражалась бездна, куда он успел погрузить не одного своего противника, Феликс это ощущал ясно.       — Тебя не… Не должно быть тут. Столько лет прошло… Ты стал Вороном… — охрипшим голосом говорит вампир и жмется к спинке стула сильнее, боясь дернуться лишний раз.       — Стал, — кивнул темноволосый мужчина и проходит дальше в дом. Он помнит эти стены, помнит этот запах. Он не смог забыть вампира, не смог выбросить из головы светлый образ Феликса. Он четко шел навстречу своему прошлому, знал, кого встретит тут, в этой забытой хижине где-то глубоко в лесу, среди тёмных деревьев. — Всё это время, когда я был там, за чертой мира, среди монстров, на войне, думал, что ты — враг, что ты — моя смерть. Я прогонял это множество раз, засыпал и просыпался с обидой, с горькостью на языке. Когда убивал — представлял, что это был ты, что именно мой меч пронзает тебя, твою плоть.       Феликс не отвечает, смотрит с печалью. Его глаза — Хёнджина — глубокие, пронизанные тьмой и смертью.       — Что же, знай, я не буду сопротивляться. Не тебе.       Когда над блондином нависает Ворон, то земля словно уходит из-под ног, шум ветра прекращается, только тишина.       — Я понял, что всё это время я ошибался, — голос так близко, Хёнджин говорил кратко и тихо. — Ты защищал меня, всегда это делал, и тогда тоже… Я всё знаю, понял это только сейчас, когда увидел тебя снова. Ты — часть меня, и всё, что происходило до этой секунды — я делал только ради тебя, чтобы обрести силу, способную защитить тебя.       Вампир поднимает голову, чтобы встретиться с этими чёрными бусинами. Рука Ворона тянется к лицу Феликса, к его щекам, к мягкой прохладной коже. Он так долго мечтал вновь ощутить это.       — Защищать меня — опасно для такого, как ты. Я — это вечное проклятье, ты не должен был возвращаться, я не заслуживаю твоего спасения, — тихо шепчет блондин, но всё равно ластиться к ладони.       — Ты часть моей жизни. Моё прошлое, будущее, настоящее. Я здесь, чтобы быть рядом, чтобы любить тебя.       В воздухе висит напряжение, будто бы время остановилось, а лес за окном замертво слушает. Время невероятно растягивается — две судьбы стоящих лиц разделяет лишь мгновение, наполненное историей всех минувших лет.       — Хёнджин… Мы не можем, это не в наших силах… Это—       Слова были оборваны настойчиво и властно — губы в губы. Хёнджин нагибается, чтобы взять в плен непослушные искусанные губы, а его руки по-хозяйски проходятся по мягким блондинистым волосам. От Феликса всё так же пахнет хвоей и мятой, это так странно и необычно, скручивающееся внизу живота. В их поцелуе — желание и надежда, сожаление и горечь. В их объятьях — вся история, всё то, что они не могли сказать словами, — искра в груди, которая горит ярче любой свечи.       Этот поцелуй — словно обещание: даже смерть и вечность не разлучат их, что их чувства — сильнее любого времени и расстояния, любых невзгод и трудностей. Хёнджин пытается передать свое тепло, страсть и голод через жадные прикосновения. Он обхватывает тонкую талию — с легкостью, совершенно не ощущая веса — поднимает и прижимает к себе, чтобы вдавить в холодную одежду, в холодную броню. Ему плевать, ему требуется только ощутить трепет, которым рушится маска Феликса.       Крошечные дрожащие пальчики хватаются за накидку — символ его отряда — слишком пушистая, словно сделанная из черных перьев. Кажется, Феликсу становится душно и плохо лишь от одного соприкосновения с таким сильным и мощным телом, с чем-то запретным, но тайно желанным. Его руки нерешительно проходятся по плечам, а затем обхватывают сильную широкую шею, прижимается ближе, позволяет стянуть себя в желанных страстных объятьях, словно это нормально.       Его дыхание — глубокое и учащенное, их губы движутся вместе, словно воедино, — горячо, страстно, с надеждой и мечтой переплетения. Хёнджин целуется далеко не как дилетант, ловко и уверенно, заползает своим длинным языком бесстрашно внутрь, между чужих зубов, минуя острые клыки. Этот поцелуй полон огня, — благодарность за возвращение, за возможность быть рядом.       — Мы не можем, Джинни… Не можем так… — сквозь желание и возбуждение говорит блондин. Его прижимают к деревянному дубовому столу, сажают сверху — сбрасывают ненужные вещи, швыряют пустые тарелки, столовые приборы. Хёнджин заставляет обвить свою талию ногами. Их отношения — пожар, их касания — расплавленная магма.       — Я хочу тебя, — шепчет охотник, насмешливо и страстно, — и ничто не остановит меня. Не сейчас, никогда. Я пришёл вернуть тебя — не как врага или развлечение, а как часть себя.       — Желание — это хорошо, но оно должно быть под контролем, — вампир шепотом, но полон твёрдости, почти укоризненно. — Ты часть Ночи, ты можешь добиться большего, чем просто стоять на краю со мной. В этом мире есть границы, и ты должен выбрать, что для тебя важнее.       Хёнджин наклоняется ближе, он прижимается своими бедрами к чужим — разведенным. Его возбуждение сталкивается с другим, таким же горячим и нуждающимся. Его губы проходят по скулам, ровной линии челюсти, обводит носом по шее, поднимаясь к самому уху:       — Я не могу бороться с собой, ты — мой мир, моя семья, моё желание, мой демон. И я знаю, что не смогу победить тебя, как бы не пытался.       — Тогда позволь, чтобы это было не просто секундной слабостью и страстью, а чем-то большим.       Холодная чуть влажная накидка спадает с крепких плеч — в мышцах ощущалась сила, которая накапливалась все эти годы. Феликс млеет, расслабляясь под настойчивыми ласками, что распаляют его желание только сильнее, — огонь начинает дрожать внутри, словно пытается разрастись в неуправляемый пожар. Когда-то Феликс был тем, кто смог сохранить жизнь этому человеку, смог поднять его, дать крошечную надежду, открыть глаза на мир, а теперь он тает под прикосновениями, совершенно не подходящие тому, кто был для вампира «сыном».       Является ли это благословением того бога, кому Хёнджин поклялся в верности еще шесть лет назад? Или же это наказание, которое будет преследовать его остаток жизни? В руках то, что было запретным, но желанным, в голове лишь тот, против кого его учили сражаться, кого он убивал тысячами, с кем сражался бесчисленное количество раз. Его тело и душа пропитаны чужой кровью, страданиями и болью, крики жертв до сих пор могут преследовать глубокими ночами, и Джин надеется, что рядом с Феликсом он забудет обо всем, оглохнет, чтобы слышать только этот родной голос.       — Хочу быть рядом с тобой, ощущать только твои прикосновения и дыхание, видеть твои глаза, — голос совсем затухает. Охотник сбрасывает ненужные элементы одежды — ему сейчас хочется почувствовать только долгожданную прохладу бледной кожи, знать, что именно он стал причиной этого нежного трепета.       Пальцы пробираются под свободную, совсем не по размерам, рубаху, чтобы огладить живот — тот плоский, но имеет приятный рельеф, мягкий и податливый. Хёнджин видел в этом нечто большее; каждое вздрагивание — это как отражение внутренней борьбы между страстью и страхом. Это зачаровывало и отдавало медом внутри груди, внутренняя тьма довольно урчала, отзываясь на ласки. Ворон был сосредоточен только на одном единственном — Феликс так плавно двигался под ним, вытягивал руки, пытался прикрыть милое смущение на своём лице, приглушить вырывающиеся стоны. Это было глубже, чем просто физическая реакция.       — Умоляю, не закрывайся от меня, — в очередной раз, когда Феликс попытался прикрыть ладонью рот, Хёнджин перехватил её, чтобы переплести пальцы — такие тонкие, не как у охотника, у которого те словно олицетворение его собственной силы — грубые и длинные, с боевыми мозолями и шрамами. — Хочу слышать, как тебе хорошо, как ты растворяешься во мне так же, как и я в тебе.       — Это слишком… Джинни…       — Мне нравится твоё слабое сопротивление. Ты пытаешься бороться с собственным желанием, но твое тело намного красноречивее, — Ворон своим лицом опускается к области пупка, в его глазах — целый бескрайний океан, который кажется темным, как во время шторма, и лишь изредка освещается раскатами молний за окном.       Именно сейчас он ощущал ту неописуемую мощь в теле, когда перед ним лежит это прелестное создание; существо, что предначертано ему самой судьбой. Его дыхание обжигает мягкую гладкую кожу, рубаха была задрана неприлично высоко, по самое горло, оставаясь гармошкой под подбородком. Феликс был идеальным, таким отзывчивым и мягким, как будто паровая булочка из дорогой пекарни — недоступная сладость для Ночых Воронов во время войны. Теперь Хенджин получает то, чего заслуживал все эти долгие годы.       Язык влажно оставляет след на теле, словно Хёнджин пытается показать свою власть, свою искреннюю привязанность и заботу. Спустя столько лет он мог насладиться этим пряным вкусом, запомнить его, чтобы потом вспоминать и скучать. Теперь его невозможно остановить, невозможно разделить их чувства, когда узы стягиваются в плотный клубок. Феликс отзывается громким стоном, выгибаясь на твердой поверхности. Его пальцы, словно паучьи лапки, вплетаются в густые черные волосы, немного сжимаются у корней, — он словно пытается вернуть себе контроль, восстановиться и прекратить это, но только сильнее увязает в собственной страсти.       — Это так… так неправильно, — голос надломлен, как и холодный стержень где-то в груди вампира. С момента своего рождения он никогда не испытывал нечто подобное, это было новым и неизученным, а посему и страх расползался паутиной сомнения — стоит ли продолжать, или довериться и отдаться?       — Я сделаю всё, чтобы ты больше никогда не смог прогнать меня. Я обещаю, ты не сможешь жить без меня.       Горячая плоть ощущается на языке чем-то раскаленным, влажным. Хёнджин с упоением замечает, как реагирует тело вампира — свободная рука так приятно стягивает его собственные волосы, то ли пытается оттянуть, то ли наоборот — прижать ближе. Колени вампира предательски задрожали, Феликс еще некоторое время пытался свести их вместе, но широкое тело не давало этого сделать, препятствуя любому лишнему сопротивлению. Можно было восхищаться этими изгибами, этой ровной гладкой кожей, но терпения совсем не осталось, отдавая места голоду и страсти.       Их первый раз должен быть в куда более подходящем месте, поэтому не раздумывая ни секунды, Ворон освобождает чужой член из горячего плена своего рта. Он смотрит на Феликса слишком тяжело и долго, запоминая каждый участок и всхлип, рисуя в голове целую галерею. Он поглотит всё.       Феликс был легким, словно пушинка — брать и носить его на руках было привилегией, которая выпала только Хёнджину. Он никому не позволит больше прикасаться к этому существу, никто не должен был больше ощущать хрупкое сокровище.       Комната Феликса была небольшой, но с широкой кроватью — комната, наполненная приглушенным светом луны, которая выглядывала через стекло после бури. Это создает атмосферу уединения и уюта. Каждое движение Ворона было медленным и осторожным, он боялся напугать и испортить, между ними давно стерлась черта охотник-добыча, теперь это нечто глубокое и интимное, нечто, непозволительное. Хёнджин держит Феликса не с силой, а с уважительным трепетом — вампир был больше, чем просто ценность, он был любимым.       Мягкие подушки встречают Феликса охотнее обычного, заставляя вампира расслабиться еще больше. Его глаза так красиво отражают и сливаются с Луной, как будто та спустилась и растворилась в этих сапфирах.       — Позволь мне взять тебя, позволь показать тебе как я люблю тебя, как я хочу тебя.       Шёпот тревожит все тело Феликса, но он позволяет нависнуть над ним, чтобы вновь соприкоснуться. Их желания сплелись в единый узел, который теперь ни за что не развязать, — а если попытаться, то определенно сгоришь в этих необузданных чувствах.       Быть оголенным перед кем-то казалось неправильным и грязным, но сейчас, находясь на грани собственного разума, Феликс раскрывался перед Вороном сильнее. Он желал, чтобы к нему прикоснулись там — везде. Хотелось ощущать чужие влажные губы, которые так сладко оставляют поцелуи-бабочки на коже, невидимые отметины и знаки. Нагое тело призывно дергается, когда властная горячая рука ныряет между разведенных бедер — по чувствительной внутренней стороне бедра, где кожа кажется намного тоньше. Тело отзывается и просит еще.       — Ты мой, — блаженно читает Хёнджин, прикусывая острую ключицу. Он делает это сильно, чтобы точно заклеймить — показать свои права и власть над этим существом. — Я ждал этого много лет, и прождал бы еще тысячу, если понадобилось бы.       — Почему ты пытаешься оставить свой след, который невозможно стереть? — тяжело вздыхая, спрашивает вампир.       — Чтобы ты не забывал — даже во тьме, в самой густой и непроглядной темноте, моя любовь к тебе — это настоящее светило. Я готов оставить на тебе свой след, чтобы ты помнил — ты не один.       Блондин дергается чуть вверх, к месту соприкосновения кровати и стены, чужие пальцы проходят по слишком интимному и чувствительному месту — такому запретному. Феликс сбитым взглядом смотрит на лицо — такое красиво, практически сливающееся с озорной тягучей темнотой. Эти глаза заставляют доверять и раскрыться, и Феликс сдается, позволяет ворваться в собственное нутро.       — Такой непозволительно горячий и узкий, только для меня, — блаженно вдыхая аромат хвои, Хёнджин вторгается внутрь. Его длинные умелые пальцы ловко справляются с растяжкой, они могут доставить незабываемое удовольствие — времени в походах на монстров было достаточно, и таверны всегда встречали его охотно, предоставляя самых лучших проституток. Но Феликс был не тем сорняком, нет, он был драгоценным бутоном, исключительным и чистым.       — Джинни… Я чувствую себя странно, — кажется, лишь от одним пальцев Феликс падает куда-то в нирвану, запрокидывая голову назад. Перед глазами все плывет от напирающего возбуждения, такого незнакомого и приятного. Хёнджин добавляет еще палец, знает, что так нужно, знает, что сейчас необходимо сделать всё основательно и мягко. Ему вовсе не хочется делать больно, и даже с учетом регенерации вампира, Ворон заботился об удовольствии и комфорте блондина.       — Ты так прекрасен, особенно в это мгновение… Я не могу остановиться, не могу не ощущать этот огонь внутри…       — Хочу тебя, я так тебя хочу. Прости меня, если я был груб, если я сделал тебе больно — всё было только во благо, в светлое будущее. Я должен был отпустить тебя, направить тебя, а теперь… Это так…       — Так и должно было быть, Феликс, это наше неизбежное, — чужие зубы сжимаются на тонкой коже шеи — вампир ахает, сильнее вытягиваясь. Он позволяет оставлять больше меток, знаков их неразрывной связи.       Когда пальцы исчезли, то вампир неосознанно двинул бедрами навстречу, словно желая продолжения. Неприятная резкая пустота чуть разочаровывала, однако это продлилось недолго. Звук ремней и летящих на пол штанов, плотная рубаха и держатели оружия, — всё отдалось приятной негой. Теперь они оба были обнажены и открыты друг для друга, и благодаря вампирскому обостренному зрению Феликс мог бесстыдно и жадно рассматривать Хёнджина.       Его взгляд останавливается на каждому мускуле — мощных руках, широкой груди и развитом торсе. Тень от лунного света играет с рельефом тела охотника, подчеркивает каждую линию, каждый изгиб — результат долгих воин и тренировок, неукротимой силы. Феликс изучает каждую деталь, как мастер исследует своё произведение. Всё в Хёнджине кричало об го силе и страсти, о его выносливости и мощи. Вампиру и без слов понятно, как Хёнджин был предан своим долгим и упорным тренировкам в корпусе Ночи.       — Я люблю тебя, — с этими словами послышался синхронный стон.       Горячее нутро пульсирует и дрожит, а Феликс неосознанно вскрикивает, впиваясь ногтями в мощные предплечья. Его словно разрывало на части — что-то инородное, толстое и длинное вторгалось в анус, растягивая под свои размеры. Хёнджин плавно входит до конца, чтобы замереть глубоко внутри. Они слились, теперь эта связь точно становится нерушимой и крепкой.       — Я здесь, я рядом. Я буду заботиться о тебе. Всё что я хочу — чтобы ты почувствовал себя любимым и желанным.       — Я… Я доверяю тебе, правда, — сдерживая болезненные слёзы, отвечает блондин. Его покрывают мягкими сладкими поцелуями. — Сделай это…       От столь желанной и горячей узости можно легко потерять голову. Хёнджин жмурится, выпрямляется, чтобы узреть картину перед собой: разомлевшее тело, такое разрушенное и нуждающееся, с покрасневшими щеками и блестящими от слез глазами; губы вампира казались притягательнее любой сладости — истерзанные поцелуями. Необходимо лишь сделать долгожданное покачивание бедрами — то самое, которое заставляет трепыхаться и изгибаться в экстазе.       Хёнджин хватается за податливые бедра, а затем совершает толчок. Это было словно танец — плавное, неспешное, нацеленное больше на то, чтобы узнать об это теле больше. Феликс хмурит свои тонкие брови, готовый вот-вот притормозить настойчивого Ворона, но следующий толчок вызывает в нем немыслимые импульсы, заставляющие видеть звёзды перед глазами.       — С-стой! Ах! — громко вскрикивает, а сам сильнее вдавливается затылком в подушку. Тонкая ручка так беззащитно тянется вниз, чтобы упереться в твердый торс. Он пытается его так остановить?       — Это не то, что действительно тебе сейчас нужно, Ликси, — облизывается Хёнджин, явно намереваясь сделать еще не одно подобное движение бедрами в заветную сладкую точку внутри Феликса.       Движения становятся куда более настойчивыми, особенно когда Ворон обнаружил комок нервов — ритмичные фрикции каждый раз задевали простату вампира, дразня ее, раздражая сильнее. Феликс сходит сума только от этого, пытаясь оставаться в здравом уме. Он пытается сфокусировать свой взгляд на высокой фигуре над ним, но вместо этого приходится закидывать голову, руками ища опоры в изголовье кровати, в подушках под собой.       — Я люблю тебя… Джинни… Это чувство определенно разрушит меня, оно сломает нас с тобой…       — Нет, мы выстроим свой мир, в котором будем только ты и я.       Кажется, искра безумия разрезает между ими воздух — Хёнджин буквально втрахивает тонкое тело кровать, беспощадно сжимая белые бедра своими пальцами. На них определенно останутся следы его любви, его желания и страсти. Он будет смотреть на них утром, наслаждаться этой картиной, которую сам написал на чужой коже. Ему определенно захочется сделать это еще раз, а потом еще тысячу раз, или даже больше — впереди у них целая вечность.

𓆩♡𓆪

      Мягкий солнечный свет льётся через стекло, тонко играя на стенах комнаты, наполняя пространство тёплым и уютным сиянием. В воздухе пахнет свежестью утра, но всё еще улавливается былая ночная страсть и возбуждение, которое должно вот уже выветриться через чуть приоткрытое окно. Всё вокруг кажется тихим и спокойным, словно мир замер в ожидании следующего часа.       На кровати, свернувшись калачиком, спит вампир — лицо Феликса выражает спокойствие и безмятежность, ресницы тихо шевелятся в ритме сна. Хёнджин лежит неподвижно рядом, его взгляд на лице блондина — смотрит нежно и сладко. Глаза всё еще полны сонливости, но внутри — целая буря мыслей. Словно всё застывает, и одновременно — кипит:       — Я здесь только ради этого — ради того, чтобы сохранить всё это до тех пор, пока не наступит нужный момент. Пусть Феликс знает только часть — ту, что ему была открыта. Реальность же — жуткая игра, выстроенная долгими годами — должна остаться нераскрытой. Ни слова о разрушенном доме, ни слова об убитых родителях, о прошлых потерях, ни о том, что я давно решил разрушить и сломать всё, ради этого единственного — его любви.       Хёнджин слегка поднимается на локти, прислушивается к медленному, ровному дыханию вампира, ощущая его тело и пытаясь подавить дрожь в своих руках. В голове трескучий диссонанс: с одной стороны — любовь, желание защитить, быть рядом, а с другой — навязчивое ощущение, что всё это лишь часть тщательно подготовленной игры судьбы.       — Больше я не попадусь в ловушку прошлого, всё должно быть выстроено так, чтобы Феликс даже не подозревал. Такой наивный и доверчивый, словно цыпленок… Дом, город, семья — всё это было уничтожено моими руками, а все мои страдания — лишь часть плана.       Взгляд на комнату — уютный и знакомый интерьер, тут практически ничего не изменилось. Всё здесь кричало о мире, которого он давно лишился, но приобретает вновь.       Хёнджин нежно поглаживает похолодевшие пальцы вампира, прижимает к собственной оголенной груди, чувствуя, как сердце его бьется под тонкой кожей. Искра любви не угасла, а только загорелась с новой силой. И только темный скрипучий внутренний голос шепчет:       — Я сделаю всё, чтобы защитить тебя, чтобы делать правильные шаги. Я разрушу все преграды — и ни одного сожаления, ни одна человеческая жертва меня не остановит. Пусть всё останется скрытым — лишь для меня. И тогда, возможно, я достигну той жизни, о которой мечтаю…       Глубоко вздыхая, Ворон осторожно шепчет уже вслух:       — Доброе утро, моя любовь. Пусть этот день станет нашим началом, даже если путь будет тернист…              Голова вновь падает на подушку, пока глаза неотрывно следят за умиротворенным лицом вампира. Внутри всё горит огнем планов и теней, которые он не собирается раскрывать ни одной живой душе, и даже, наверное, самому себе.