Слава богу, Рождество

                                                                                            „Let it be Christmas every day“

Queen

(1) Рождество в жизни Ильи Розанова было тем днем, который всегда напоминал ему о том, чего у него нет. Конечно, по сравнению с большинством людей у него было до фига всего. Недавно он купил стильную БМВ, и первую недвижимость - просторную квартиру в Бикон-Хилле. Район был тихий и не хипстерский, зато квартира с широким подоконником, таким, на котором можно сидеть и смотреть в окно. Отсюда сверху был виден парк с англиканской церквушкой из скромного темного кирпича и небольшим озером. А главное, конечно, что он сделал крутую спортивную карьеру, и теперь его часто показывали по телевизору, его фотографии печатал глянец, и где бы он ни появлялся, его сопровождали девушки с обложек. Но на Рождество, когда все разъезжались по домам, Илья чувствовал, что у него нет чего-то другого, очень простого и доступного, что было у всех остальных – тепла, места, куда хочется возвращаться, кого-то, кто ждал бы его в этот вечер. Так что рождественские праздники были днями инвентаризациии хороших и недоступных вещей. В этом году он никак не готовился к рождеству, даже жрать было нечего, если не считать белковые коктейли и курицу, которую Илья запихнул в морозилку, потому что точно не собирался готовить. Двадцать третьего декабря он валялся на диване в гостиной. Когда на дисплее высветилось сообщение от «Джейн», сердце Ильи пропустило удар.  «Джейн» писала, что она в соседнем городе, и спрашивала, не хочет ли он встретиться. Ну Холландер иногда как выдаст. Боже, да. Илья очень сильно хотел. Конечно, Илья никогда ничего такого ему не говорил - принципиально. Вот и сейчас он вообще не стал отвечать на это сообщение, просто кинул в чат геометку. В следующую секунду открыл гугл мэпс и откинулся на подушку. Мельком глянул на приложение погоды, нахмурился и быстро написал: «Аккуратно. Хайвэй обледенел.». После этого Илья лежал на кровати и неотрывно смотрел на часы. Холландер должен был приехать через час, самое раннее – минут через пятьдесят, но это если ехать очень быстро. Мотор шестого «Ауди» зашумел внизу ровно через сорок две минуты. Кажется, Холландер не стал дожидаться лифта и просто бежал вверх по лестнице – потому что он очень запыхался. Стоял в расстегнутой куртке и пытался отдышаться. Румяный, со снегом в темных волосах, и глаза у него сияли так, что можно было, наверное, лампочку зажечь от такого сияния. - Какого черта ты гнал? – вместо приветствия сказал Илья. - Ты понимаешь, что если бы тебя занесло на трассе, я бы узнал об этом из новостей? - Так я осторожно, - простодушно объяснил Шейн, не понимая всей тяжести того, в чем его обвиняли. - Ты прочитал мое сообщение? - Я прочитал. - Что там написано?   - «Хайвэй обледенел. Аккуратно», - процитировал Шейн по памяти. - Какое именно слово из этих трех слов ты не понял, Холландер? Кажется, до Шейна наконец дошло, что Илья сердится, потому что он тоже перестал улыбаться. - Я просто... я думал, ты ждешь, - растерянно сказал он. – Илья, почему ты сердишься? В том-то и проблема, что как только Илья слышал этот голос, который так и не научился правильно произносить его имя - хотя Шейн все время старался, это было слышно - зачем-то тянул гласную «а», но упорно ставил ударение на первом слоге, - Илья почему-то не мог на него злиться долго. Вот и сейчас жесткие слова куда-то делись. Вместо них вырвалось  что-то другое: - Скучал по мне? - Очень, - Холландер совершенно не умел притворяться, да и флиртовать не особо – и сейчас он просто застыл на верхней ступеньке, пожирая Илью глазами и улыбаясь. Илья пропустил его в квартиру, и едва успел закрыть дверь, как Холландер уже оказался рядом с ним, жадно обнимая, прижимая Илью к себе - и сразу полез целоваться. Его мягкий кашемировый шарф мазнул Илью по голым предплечьям - он пах то ли шампунем, то ли Шейном – очень приятно пах. - Скучал по тебе, скучал... - шептал Шейн между поцелуями, слегка задыхаясь. Шейн был дикий, голодный, идеальный.... и, сам того не понимая, пугал Илью каждый раз. Эти его сияющие счастьем глаза. Это тепло, с которым он смотрел на Илью. Этот шепот «скучал, скучал»... все это било в самое сердце. Илья резко отвернулся и плотно прикрыл окно - оттуда тянуло холодом. - Раздевайся, - коротко сказал он. Он всё ещё немного злился. Шейн стал с готовностью раздеваться. Илья смотрел, как он снимает ботинки (ставит ровно-ровно, по линии, рядом с кроссовками Ильи в коридоре), снимает куртку и разматывает шарф (куртку - на крючок, шарф аккуратно складывает в квадрат), стягивает через голову свитер, не отводя потемневших глаз от Ильи, потом штаны (и штаны, и свитер - быстро, уже чуть нетерпеливо, но всё-таки - боже, он и это складывает, аккуратно, по шву, в стопку, как в магазине), и наконец бельё (носки и трусы - и их тоже сверху, в стопку). Теперь он стоял - обнажённый, возбужденный, сияющий - и смотрел прямо на Илью своими невозможно красивыми японскими глазами. Илья хотел сказать ему что-то подходящее случаю. Что-то очень резкое. Про то, чем обычно заканчиваются гонки по обледенелым дорогам… но это было просто невозможно. - Иди сюда, - позвал он. Как только Шейн подошел к кровати, Илья потянул его за запястье к себе, уложил на кровать, прижал, давая почувствовать свой вес и стал целовать. Шейн задышал тяжелее, и Илья внезапно отстранился, поймал взгляд Шейна и провел большим пальцем по его губам. - Что ты хочешь? – прошептал Илья. - Хочу... быть ближе... -  как в забытьи прошептал Шейн. Он уже успел так возбудиться, что его член крепко и плотно прижимался к смуглому животу. - Это я понял. Я спрашиваю, как именно? -  сказал Илья, тоже раздеваясь. Он был возбужден не меньше, просто он гораздо лучше владел собой, к тому же знал, что такие паузы делают секс более острым. Кроме того, Холландера смущали откровенные вопросы в лоб - а Илью почему-то страшно заводило, когда Шейн смущался. Вот и сейчас Шейн быстро посмотрел на Илью - и тут же отвёл взгляд в сторону, опуская темные ресницы. Нет, ну вы посмотрите на этого скромника… с его каменным членом. Так, всё. Хватит. Терпеть это было просто невозможно. Не отрывая от него взгляда, Илья потянулся и вслепую нашёл тюбик. Он быстро поцеловал вспыхнувшие горячие щёки с веснушками и шепнул: - Можно? Шейн только торопливо кивнул, не открывая глаз и задыхаясь – и тогда Илья оперся на локти и вошел – осторожным, но твердым и беспощадным движением. Илья просто обожал этот первый момент, когда Шейн начинал бессильно стонать под его напором. Илья начал так, как они любили оба - без раскачки, сразу в хороший, уверенный темп. Шейн подстроился, как всегда, но дыхание стало неровным. Кажется, он старался перетерпеть и не показать, что больно, но Илья это заметил - и сразу остановился. - Больно? Отвык от меня? Тихо, тихо. Сейчас будем вспоминать. Илья коротко поцеловал Шейна в нос - почти шутливо, но как-то очень аккуратно – а потом подтянулся и сел на край кровати, усаживая Шейна к себе на колени, лицом к себе. Илья подхватил его под ягодицы и чуть приподнял, медленно целуя упругие грудные мышцы. Шейн был горячий, гладкий, ладный, тренированный, просто изумительный на ощупь - и от него всегда чудесно пахло. Чем-то несерьезным, какой-то ерундой, шампунем с зелёными яблоками и ещё чем-то его собственным, тёплым - чем-то таким, что Илья любил больше всего на свете. Илья медленно опускал его ниже, усаживая на себя. Илья ловил себя на том, что целует его куда попало, потому что в Шейне все было восхитительно - чётко очерченные губы, изумительный прямой нос (Илья почему-то особенно любил целовать именно нос), чистая смуглая кожа, линия челюсти, аккуратные тёмные соски и поджатый живот…  господи, как же он быстро возбуждается. Илья прижал его к себе и размеренно двигался в глубине, неторопливо разжимая зажатое тело - и Шейн жмурился от удовольствия, не открывая глаз, целуя Илью в губы, в подбородок, в лоб - куда мог дотянуться. - Илья, Илья, Илья, - зашептал он, как всегда ставя ударение на первом слоге. - Можно сильнее… сильнее, да, сделай. Давай. Мне нравится. - Готов? Ну, держись. Илья повалил его на постель и сильно прижал к матрасу. Теперь он двигался глубоко и неумолимо, наращивая темп - и Шейн только стонал под этим напором, уже не пытаясь сдерживаться. - Жёстко? - сказал Илья. - А ты как думал? Это тебе не в постели с девочкой. - Я... знаю, - Шейн сильнее вжался в него, судорожно выдыхая, прильнул всем телом и стал целовать в губы и в подбородок. - И не подлизывайся ко мне, - хрипло сказал Илья. - Я тебя как следует оттрахаю... я тебя сейчас доведу... - Я не подлизываюсь… только... Илья… я уже… ох… - Рано. Нельзя - я сказал, - прошептал Илья ему на ухо. Шейн хотел сказать что-то ещё, но не успел - ахнул, судорожно вжался лицом в плечо Ильи и застонал. - Ну что ж ты творишь? Ну кто вообще так делает? - пробормотал Илья ему в волосы. - Не сердись... я старался... я просто... -  Холландер. Ты себя вообще контролируешь, ну хоть как-то? Так, ладно. Просто смотри на меня и учись. - Понимаешь, я, правда, тебя очень ждал... -  смущенно прошептал Холландер ему куда-то в плечо. И от этих слов Илью мгновенно накрыло таким диким оргазмом, что урок закончился – внезапно и бурно, так и не начавшись. В глазах Холландера мелькнула какая-то искорка, и он невинно спросил: - Илья, так а чему надо учиться? Вот же гад. Сволочь. (2) Шейн жил от встречи к встрече. Он еще никогда так сильно не влюблялся. Честно говоря, он даже представить себе не мог, что с ним может случиться что-то настолько безумное. Шейн вообще был довольно уравновешенным и спокойным - и совершенно непонятно, почему он влюбился именно в неуправляемого, невыносимого хулигана Розанова. В Илье его восхищало и будоражило всё - и этот грубый восточноевропейский акцент, который наотмашь рубил английские слова на куски, и из-за которого всё, что он говорил, звучало завораживающе жёстко и сексуально, и его дерзость, и шутки, и голос…  А больше всего Шейна восхищал этот непокорный взгляд. Розанов был резким и недоступным - и при этом самым ярким и желанным из всего, что когда-либо случалось в жизни Шейна. Шейн часто не понимал его. Вот, например, сегодня Илья на него рассердился. Илья никогда ничего не объяснял, но Шейн научился наблюдать и подмечать. Когда Илья сердился, то взгляд у него становился неулыбчивый, между бровями ложилась темная тень, и он рубил английскую мелодию языка еще больше, чем обычно. Несмотря на всю свою резкость, в постели Илья был очень внимательным. Он мог быть страстным и даже грубым, когда они играли, но это всегда было про игру. Если Шейну становилось не по себе, Илья чувствовал это сразу и немедленно разрывал всё. Он всегда знал, как сделать так, чтобы Шейну было хорошо. Шейн знал, что он неопытен, что ему не хватает умения и искусства, но он искренне хотел доставить Илье удовольствие - потому что ему было важно, чтобы Илье было с ним хорошо. После близости Илья всегда отстранялся. Он как будто уходил в себя, становился холоднее, еще менее доступным. Вот и сейчас Илья просто встал и ушел в душ. Потом вернулся, молча бросил Шейну чистое, смоченное в горячей воде полотенце, и тот машинально обтерся. Шейн ждал... сам не зная, чего. Взгляда? Слова? Прикосновения? Какой-то ласки? Хоть чего-нибудь, что напоминало бы о том, что вот только что, пять минут назад, они были очень близки, они занимались любовью здесь, на этой смятой простыне... Илья повалился рядом на кровать, не прикасаясь к Шейну - и вставил в рот сигарету. Некоторое время они лежали и смотрели в окно. На город спускались сумерки, шел снег, и комната была освещена мигающими огоньками с большой елки, которую поставили в парке. Вершину елки украшала большая золотая не то комета, не то звезда, которая медленно вращалась - и по лицу и волосам Ильи плыли отсветы -как золотистая пыль. - Почему ты не дома? – спросил Илья. - Что ты здесь делаешь? - Хотел тебя увидеть, - просто ответил Шейн. Ему показалось, что Илье не понравился этот ответ, потому что тот еле заметно нахмурился. - Но тебя же родители ждут? -  Я завтра утром поеду, - сказал Шейн. - Мама ставит утку в духовку, когда мы возвращаемся из церкви. Раньше семи всё равно не сядем. - В церкви? - Илья взглянул искоса. - У тебя что, семья религиозная? - Нет. Мы только на Рождество ходим. Там половина соседей приходит поздороваться, это больше привычка. На вечернюю службу - и всё. - И тебя там... не трясет? - Нет, - изумился Шейн. – А должно? Илья пожал плечами. - Ну ты же гей. Разве тебе не надо ходить на исповедь? – небрежно спросил он. -  А, это. Так это только если хочешь. И рассказываешь только то, что хочешь. Илья смотрел на него, прищурившись. Как будто не верил. - Вообще там просто... скучновато. Проповедь минут тридцать, но это же раз в год – в принципе можно потерпеть. Священник у нас хороший дядька, просто он сам придумывает притчи, и иногда никто не понимает, что он хотел сказать. Но мы привыкли. Он же старается. - Ясно, - Илья о чем-то думал. - Ну, а вообще? - Что? - Что вы делаете? Расскажи. - Что рассказать? – не понял Шейн. - Про утку. Про все. - Утку делает мама, - начал Шейн. - Эта утка - такой ритуал, несущая конструкция всей семьи. Мама идёт на кухню, включает Пола Маккартни, и мы ей как бы помогаем, пока она маринует. На самом деле она всё делает сама, а мы с папой просто составляем компанию. Потом мы вместе украшаем ёлку. И каждый год вырезаем одну гирлянду - втроём. Мама любит вырезать, а папа терпеть не может, он считает, что у него ничего не получается и говорит, что он так мучается только ради мамы, - Шейн засмеялся. Илья лежал с закрытыми глазами. -  Дальше, - сказал он. - Потом я иду забирать миссис Бэрринджер. Это наша соседка. Ей уже за восемьдесят, она почти не выходит из дома. Я беру её под руку и веду, чтобы она не упала. По дороге она рассказывает мне обо всём, что произошло, пока меня не было. Она очень медленно ходит, так что пока мы доходим до нашего дома, я уже в курсе абсолютно всего. За ужином она рассказывает то же самое моим родителям, а я слушаю уже по второму разу - и делаю вид, что мне всё равно интересно. - А потом? - спросил Илья, не открывая глаз. Он лежал совершенно неподвижно и слушал с каким-то напряжением. - Потом мы дарим друг другу подарки. Это все любят. Всегда интересно, что тебе подарили,  - сказал Шейн. И задумчиво добавил: «Хотя мне почему-то даже больше нравится дарить самому, чем распаковывать свои». Илья открыл глаза и посмотрел на него. Взгляд у него был сейчас не просто недоверчивый, а какой-то... жесткий. - А если подарок не понравился? – без улыбки спросил он. - Я не знаю, - Шейн пожал плечами. - Кажется, такого не было еще ни разу. Или, может, я не заметил? - Подожди. А если подарок недостаточно дорогой? - Шейну показалось, что акцент Ильи стал сильнее. -  Как это? - не понял Шейн.  - Ну ты же звезда хоккея, - Илья смотрел на него этим странным взглядом. - От тебя ведь ждут соответствующего... уровня. Ты же не можешь подарить что-то за пару долларов.  - Так я как раз такое и дарю, - спокойно сказал Шейн. - И все остальные тоже. Мы вообще обычно друг другу книги дарим. Я отцу в прошлом году блокнот подарил - он на каких-то клаптиках писал. - И что… отец? -  очень тихо спросил Илья. - Ничего. Он этот блокнот всем показывал. Носит его теперь с собой повсюду. Шейну показалось, что Илья почему-то помрачнел. Он не понимал, что именно сказал не так, но с присущим ему тактом сразу перевёл тему. - А я смешное вспомнил, - сказал он. - Хочешь, расскажу? - Валяй. - Однажды мы варили в школе пунш. Кто-то из старшеклассников принёс алкоголь, и я пробовал-пробовал… а потом пришёл в церковь ужасно пьяный. Мне было лет четырнадцать или пятнадцать. Я сам вообще ничего не помню, но мне потом рассказывали, что я вставлял комментарии, перебивал священника и нёс какую-то чушь. Родителям было жутко стыдно. Илья открыл глаза и смотрел на него неподвижно. - Потом я всю ночь блевал… а утром родители меня разбудили и первым делом отправили разговаривать со священником. Он же старался, а я ему всё испортил, представляешь? - Тебя сильно били? - вдруг спросил Илья. - Что? - удивился Шейн. - Нет. Родители сказали, чтобы я предложил ему помощь. И я потом всю зиму каждый день чистил снег в церковном дворе, в саду помогал - ну, всякое такое. Я с тех пор так и делаю. Когда приезжаю - захожу к нему и спрашиваю, что надо сделать. Он уже старенький. Некоторое время Илья лежал и смотрел в окно, как идёт снег. В свете уличных огоньков его лицо казалось красивым, замкнутым и каким-то печальным. Потом выбил сигарету из пачки и закурил. Шейн мягко провёл пальцами по тёмной тени между его бровями, будто хотел её разгладить. - А как встречают рождество у вас в Москве? – спросил он. Глаза у Ильи стали ледяные. - Обыкновенно, - сказал он. – Ничего особенного. (3)  Он лежал и слушал, что рассказывал Шейн. Если бы Илью в этот момент спросили, что он обо всём этом думает, он бы, наверное, не смог ответить. Точнее всего его состояние описывал идиотский интернет-мем, где мужик орёт: «А чё, так можно было?!» Илья пытался представить себе это чувство. Допустим, ты не один, ты в семье - и ты при этом расслабленный. Потому что всё время находишься в какой-то… безопасности, что ли. Илья хорошо понимал, что такое «ты в семье». Что такое «ты в безопасности» - это он знал чуть хуже, так, моментами, но тоже примерно представлял. Но чтоб было вместе? Бред. Просто бред. Он попытался представить себе все остальное - и не смог. Вот они разворачивают подарок, а там - книга… Тут он завис. Попробовал представить лицо своего брата, если взять и подарить ему книгу. Книгу. И не смог. А если отцу или его жене - блокнот? Подождите. А у Шейна даже не спрашивают, сколько это стоило? То есть они что - они просто хотят, чтобы ты приехал, привёз какую-то хрень, непонятно ради чего вообще ехал, и просто сидел с ними?  Бред какой-то. Про церковь Илья ему просто не поверил. Этот ад с иконами, где на тебя давят, пугают «во имя» чего-то там, он везде одинаковый, а Холландер уже такого напридумывал. Наверное, просто хотелось рассказать что-то «как в кино». Но на это Илье было плевать. А вот рассказы про семью он слушал, стиснув зубы. Ему стало почему-то не по себе, и он даже не понял, почему. Всё, что Шейн рассказывал про Оттаву - и особенно про свою семью - звучало как сказка. Илья почувствовал: ещё немного - и он не выдержит. Он не знал, как это остановить. Он погасил сигарету, так и не докурив, и резко, без прелюдий, притянул Шейна к себе. - Так, хватит, - сказал он. - Иди сюда. Он поцеловал Шейна, не отводя взгляда, и это получилось как-то слишком интимно. -  Jesus fucking Christ. Холландер, ты что, опять твердый? - Ты сам виноват, -  пробормотал Шейн. Илья скользнул ниже, покрывая его тело горячими, лёгкими поцелуями - он знал, как прикасаться и умел попадать в ритм. Шейн сжал зубы и откинул голову. Илья легко перевернулся, укладываясь валетом, обнимая Шейна за бёдра и колени и притягивая ближе. - Сделай это, Холландер, - тихо сказал Илья. Шейн раскрыл свои красивые теплые губы и принял его, содрогаясь от возбуждения. У него выходило не слишком умело, но он старался - и с каждым разом получалось все лучше. Илья поощрительно стонал, не сбиваясь с ритма, и гладил Шейна по волосам. В такие моменты он всегда был очень нежным. Это было похоже на танец, и Илья вёл его, замедляясь каждый раз, когда чувствовал, что Шейн подходит к грани. Они достигли финала почти одновременно. - Зачётно, Холландер, - пробормотал Илья, вытягиваясь на кровати поудобнее и целуя его колени. - Просто великолепно. Ты молодец. - Я выдержал экзамен, сэр? - спросил Шейн. Этому юмору он научился у Ильи. Илья рассмеялся. Он приподнялся и лег обратно, укладываясь рядом. Ему нравилось, когда Шейн так говорил. Ему нравилось целовать чётко очерченные губы Шейна, слизывать с них свой вкус – и щедро делиться с ним его собственным вкусом, перемешивать вкусы языком. Это было чудесно. Интимно. Жарко. Такое врезается в память. Идеальный штрих, завершающий чудный секс. Что ему не нравилось - так это влюблённый блеск в глазах Шейна. Вернее, не так: Илье это нравилось слишком сильно. Эти красивые, слишком открытые сейчас глаза, эта радость, с которой Шейн на него смотрел, - всё это било по нервам и вызывало тревогу. Шейн был хороший и честный. В его жизни было меньше жести. Поэтому Илья сбивал градус. С Шейном ему было особенно трудно это делать - может быть, потому что Илья был его первым мужчиной. Шейн почему-то радовался и доверял ему – с их первой ночи. То, что прозошло между ними, было непроизносимым, единственным и драгоценным: чем-то таким, чего у Ильи в жизни никогда не было и о чём он даже боялся мечтать. Сейчас Шейн молчал. Он никогда не лез с разговорами, когда у Ильи не было настроения. Просто лежал рядом и гладил его: по плечам, по груди, по животу. Приподнялся - и поцеловал куда-то возле ключицы. Илья закрыл глаза. Шейн очень-очень хорошо прикасался, и Илья обожал, когда тот его ласкал. Хотя то, что Шейн делал сейчас, было уже опасно - это было не про секс, а про нежность, и вот этого Илья старался не допускать. Так, вот это вот – уже явно лишнее. Шейн обнял его, обхватив голову Ильи обеими руками, и медленно целовал в лоб и в волосы. Шейн, что ты творишь...  блин, успокоишься сегодня? Если по-умному, Илье нужно было схватить его сейчас за руки и подержать, чтобы успокоился.  ... проблема была в том, что Илья мог бы лежать с ним так часами. Ладно. Шейн просто ласковый. Это такой характер. Если без слов — то нестрашно. Ещё немножко. Ещё чуть-чуть можно. И вот тогда Шейн выдал такое, что Илья просто охренел.  - Поехали со мной, Илья, - вдруг прошептал он, целуя Илью в волосы, в лоб, в виски. – Поехали, прямо сейчас. - Куда? - не понял Илья. - Со мной, - сказал Шейн. - Куда поехали? – расслабленно повторил Илья. Шейн его так приласкал, что ему не хотелось сейчас говорить.  - Ты о чем? - В Оттаву. Я скажу, что... – Шейн запнулся. Лицо стало дико упрямым - таким, как на льду, когда он играл против Ильи. – Скажу, что мы... просто приехали вместе. Я хочу встретить рождество с тобой. В ту же секунду Илья опомнился, перехватил его руки за запястья, аккуратно отвел их от себя, подвинул Шейна на его сторону кровати -  а сам передвинулся на другую сторону. - Это невозможно, - коротко сказал он. - Не выдумывай. - Почему? - Потому что, - Илья начал злиться. Шейн лежал на подушке и смотрел на него с надеждой, широко распахнутыми счастливыми глазами, и это надо было остановить. - Мы только что переспали. Ты, правда, думаешь, что это повод ехать к родителям? - Я зову тебя не к родителям, я зову тебя со мной, - упрямо сказал Шейн. Илья ничем не выдал себя, только линия челюсти немного затвердела. -  Я не понимаю, ты всех парней, с которыми спишь, тащишь в Оттаву  на рождество?  – спросил он. У Шейна было такое лицо, как будто его облили ледяной водой. Да, Шейн. Да. Приди в себя, - жестко подумал Илья. Шейн замолчал. Он лежал и смотрел в окно – и глаза у него стали такими тоскливыми, что Илья отвернулся. Он просто не мог на это смотреть. Пусть он лучше возненавидит меня сейчас, чем будет потом страдать. Илья знал, что он все правильно сделал – и знал, что сейчас будет. Сейчас его ударят в ответ, потому что невозможно такое слышать – он бы сам пришел в бешенство. Но Шейн молчал. - У меня нет других парней, - наконец сказал он.   За окном шел снег, и хлопья сверкали в свете фонаря с улицы. А потом Шейн тихо сказал: - Но когда ты так говоришь, меня это ранит. (4) Шейн не отличался самовлюблённостью. Рядом с Ильей ему всё время казалось, что он какой-то слишком обычный, слишком спокойный для него. Иногда он ловил себя на мысли, что рядом с Ильей должен быть совсем другой человек - более яркий, рискованный, бешеный. Такой же, как и сам Илья. «Я слишком нормальный для него», - думал Шейн. Разве Илье могло быть по-настоящему интересно с таким, как он? Но Шейн не умел лгать. Поэтому он просто сказал, что слова Ильи его задели. Снег шёл всё так же. Свет остался прежним. Но тишина стала другой. Потому что Илья замер. Он лежал с закрытыми глазами. Прошло несколько секунд, прежде чем он заговорил. - Забей, Холландер. Если мы сейчас продолжим, я сделаю глупость. Давай лучше сходим куда-нибудь. Мне нужно выпить. Когда они вышли на улицу, деревья уже облепило снегом. Снежинки сверкали в золотистом свете фонарей. Силуэты деревьев и маленькой церквушки выделялись на фоне неба так, будто их вырезали или нарисовали - как иллюстрацию для детской книжки. И - никого. - Я знаю одно место в пригороде, - сказал Илья. - Там в основном эмигранты собираются: темно, народ подвыпивший, никто ни на кого не смотрит. Заодно покормим тебя. У меня дома пусто, а там готовят нормально. - Спасибо. Я не голодный, - ответил Шейн. Илья терпеть не мог ездить на пассажирском сиденье, так что поехали на его БМВ. По дороге он рассказывал про машину - как никому не даёт её водить, как она себя ведёт на трассе, пытался рассмешить его - и несколько раз мельком, искоса поглядывал на Шейна, словно проверяя: сработает или нет. Не сработало. То, что происходило между ними, давно перестало быть для Шейна просто «постелью». А Илья каждый раз делал вид, что им обоим просто нравится трахаться: то отшучивался, то жёстко отсекал всё остальное. Шейн ни разу не выяснял отношения. Сегодня Шейн нарушил их негласный уговор, когда позвал Илью с собой. Ему вдруг так захотелось провести Рождество вместе, что он рискнул, ляпнул, не подумав - и услышал то же самое, что слышал раньше. Только жёстче. Шейн вдруг подумал, что сказал бы родителям, если бы Илья согласился - и они бы приехали в Оттаву. Это Илья Розанов. Капитан «Бостон Рэйдерс». Он мой прямой соперник. Мам, это тот Розанов, про которого ты говоришь, «этот враг нашего дома, этот бандит на коньках» - и из-за которого ты в прошлый раз кинула пульт в стену и кричала: «Это не судья! Это слепой идиот!». Пап, это Розанов, которого ты обычно называешь «эта прости господи звезда из Бостона» - и каждый раз добавляешь, что он «должен был сидеть в штрафном ещё в первом периоде». Я подумал, что, может, классно будет, если мы все вместе посидим сегодня под ёлкой. Почему? Догадайтесь сами. А Розанов переночует у меня в комнате. Шейн попытался представить себе мамино  лицо. И не смог. Вывеска «Back in the U.S.S.R.» со стилизованными серпами, молотами и звёздами светилась в снежной мгле слишком ярко, почти вызывающе. Свет от неона расплывался по снегу красными пятнами. Несколько ступенек вели вниз - в полутёмное, шумное помещение. Внизу сразу било в нос: крепкий алкоголь, табачный дым, жар от людей. Музыка гремела - что-то то ли русское, то ли сербское, с хриплым вокалом, и гитарой, которая будто всё время срывалась. Никто не обращал внимания на плакатики про то, что курить можно во внутреннем дворике. Здесь курили абсолютно все. Дым стоял слоями, и Шейну заморгал, пока глаза привыкли. Вокруг говорили с восточноевропейским акцентом - резко, громко, как будто выясняли отношения даже тогда, когда смеялись. Кто-то уже был пьян, кто-то только начинал. Илья был прав – никто не обратил на них внимания. - Давай прямо тут сядем. Как тебе такое названьице, Холландер? - усмехнулся Илья. Шейн пожал плечами. Back in the U.S.S.R. - так называлась песня Битлз. Он любил Битлз. Они сели за стойку, спиной к столикам.  Молодая неулыбчивая девушка за баром молча разливала пиво по стаканам. - Что ты будешь пить? – спросил Илья. - То же, что и ты. - Я сегодня буду пить водку. А у тебя диета и режим. Я тебе не советую. - Сегодня мне все равно. - Холландер, я не советую, - повторил Илья. Илья сказал что-то девушке за стойкой. Та, ещё секунду назад уставшая и раздражённая, вдруг улыбнулась ему. Люди всегда улыбались Илье в ответ. Первая рюмка обожгла горло, как будто он глотнул кипятка. Илья окликнул девушку-баристу еще раз, и она поставила перед Шейном стакан воды со льдом и с ломтиком лимона. Он жадно сделал большой глоток воды – и смог дышать. - Холландер, -  сказал Илья. - Что ж за беда такая с тобой, а? Шейн откашлялся и потряс головой. Илья смотрел на него с теплой насмешкой.  - Водка - это для жестких людей. Таких, как я. Водка - это не для таких, как ты. -  Каких – таких? – очень тихо и очень раздельно переспросил Шейн. – Какой я, по-твоему? Он вдруг страшно разозлился. - Тихо, тихо, - Илья покачал головой. – Холландер, я же не сказал ничего обидного. Я просто констатирую. Есть вещи, с которыми ты умеешь лучше, а я совсем не могу. Вот ты умеешь в романтику и в тепло. А я это просто не вывожу. У меня этого не было никогда, и для меня это дико. То же самое работает наоборот. Если тебя часто били, ты учишься держать удар. Или не чувствовать. Вот я научился. Нормальные люди реагируют иначе. А ты нормальный. Вот и все. Илья пожал плечами, как будто речь шла об очень простых вещах - и тепло улыбнулся девушке-баристе, и та наполнила его рюмку еще раз. - Смотри, как я умею пить, - Илья поставил рюмку на сгиб локтя и одним движением опрокинул рюмку в рот. – Круто же? Хочешь, научу? Он подмигнул Шейну и улыбнулся ему своей изумительной красивой мальчишеской улыбкой. Шейн на секунду замолчал. Сидел и смотрел на него. Илья – высокий, стройный, резкий, в стильной, чуть потертой кожаной куртке, слишком короткой – Илья всегда круто выглядел, но почему-то всегда одевался как-то слишком легко и не по погоде. Он был таким красивым, что у Шейна что-то сжималось в животе.   - Я такие бары знаю с юности, - сказал Илья. - Мне нравится, когда шумно. В тишине я начинаю... думать всякое. Из колонок рванула какая-то разухабистая мелодия. Половина уже довольно нетрезвых посетителей стала подпевать. - О чем эта песня? – спросил Шейн. – Что они поют? - Они поют про Петербург, - неохотно ответил Илья. - А вообще это про то, как проебать свою жизнь и сделать вид, что все так и было задумано. - Расскажи мне о себе, Илья, - попросил Шейн. – Я же рассказывал тебе. Музыка за спиной стала громче, люди за соседним столиком то ли смеялись, то ли скандалили. - Меня рано научили не ждать от жизни хорошего, Холландэр, -  Илья одним коротким движением выбил сигарету из пачки. Щёлкнул зажигалкой. - Так я и живу. А самое главное - не надо в меня влюбляться. Это точно ничем хорошим не кончится. Шейн помолчал. - Я думаю, что уже поздно, - спокойно сказал он. Лицо Ильи на долю секунды стало каким-то странно светлым, почти детским. Он так и не закурил - просто сидел, сжимая сигарету между пальцами, с погасшей зажигалкой в руке, будто забыв, зачем вообще её достал. Илья ничего не ответил, только коротко выдохнул. - Со мной не будет ничего хорошего, - сказал он одними губами, не отводя от Шейна этого странного, неподвижного взгляда. - Оно тебе не надо. - А мне всё равно, как будет. Я просто хочу быть там, где ты, - просто сказал Шейн. Где-то за спиной грохнули кулаком по столу, кто-то выругался, и осколки разбившегося стакана звякнули по полу. Шейну вдруг очень захотелось поцеловать Илью - но они были не одни, и он только несмело положил руку ему на запястье. (5) Уже потом, оглядываясь назад, Илья думал, что он один был виноват во всем, что случилось в этот вечер. Во-первых, он должен был почувствовать опасность. Как же он так протупил? Наверное, это потому, что влюбленные люди тупеют. Во-вторых, он сам притащил Шейна в это место – и он отвечал за них обоих. Конечно, он почувствовал фоновую опасность, как только они туда зашли. Она была именно фоновой – им двоим никто не угрожал прямо. Просто это было такое место, в котором нельзя расслабляться. Он вроде и не расслаблялся – машинально прислушивался к тому, что говорили вокруг и автоматически фильтровал происходящее, все время, пока они говорили с Шейном. Наверное, в тот день произошло слишком много такого, что перегрузило нервную систему Ильи, и он завис - как компьютер, если открыть все программы сразу. Именно поэтому он хотел уйти из квартиры, чтобы хоть немного придти в себя. Во-первых, его пригрузило то, что вместо того, чтобы сидеть со своей сказочной волшебной семьей, Шейн зачем-то помчался по обледенелой трассе к нему, к Илье. Во-вторых, именно в этот вечер, когда они лежали в его постели, Илья понял, что все это зашло уже далеко, гораздо дальше, чем надо, но не нашел в себе сил вовремя затормозить. Он так любил смотреть в эти серьезные темные глаза с необыкновенным разрезом, слушать этот голос, да даже просто смотреть, как он аккуратно складывает трусы в стопку, перед тем как заняться любовью. Илье постоянно хотелось его подначивать, поддевать, дразнить – просто потому, что Шейн ему очень нравился, и Илье все время хотелось посмотреть, как он будет реагировать. Он как будто подсмеивался над всем, что говорил Шейн, а на самом деле слушал его очень внимательно, запоминал абсолютно все, а потом всегда думал о том, что говорил Шейн. В-третьих, в последнее время Илья начал мечтать о совершенно несбыточных вещах - о том, что Шейн мог бы полюбить его, что они могли бы быть вместе. И каждый раз потом, когда они расставались и Илья возвращался с небес в реальность, его накрывала смертельная тоска. И чем лучше им было вместе, тем херовее становилось потом. Илья считал, что именно он должен это останавливать. Шейн был слишком честным, и он не понимал, куда все это ведет. Сегодня Илья не смог вовремя нажать на тормоз. Он позволил лишнее - и в итоге у Шейна уехала крыша, и тот позвал его встречать Рождество вместе. Если долго разгоняешься и вдавливаешь педаль газа в пол, то тормозить потом приходится тоже круто. Вот именно это Илья и сделал. Ну и в-четвертых, то есть в-главных. Когда они зашли в этот бар, в ушах звучали слова Шейна «когда ты так говоришь, меня это ранит».  Илью почему-то совершенно потрясла эта фраза, и он никак не мог ее переварить, так что ему даже сложно было сосредоточиться на чем-то другом. Илья привык к тому, что в ответ на холод ему могут наотмашь врезать словами, его могут обесценить, послать его на хуй, рассказать в ответ о своих парнях. Это была бы нормальная реакция, и Илья был к этому готов. Но никто никогда в жизни не говорил ему: «Меня это ранит». Шейн вообще был ... как не из его жизни. Шейн был всем тем, чем не был сам Илья. Открытый, честный, хороший. Когда из колонок грянуло «В Питере пить» и вокруг стали подпевать - нестройно, с обычным злым восторгом, это все был такой знакомый ад, что Илья буквально ощутил опасность кожей. Но когда Шейн признался ему в любви, все это отступило и исчезло, смялось в какой-то темный,  дикий, злой ком на заднем плане  – а на фоне этого осталось только лицо Шейна – и Илья видел только это. Илья не верил в бога. Но если бы верил, то попросил бы: пусть все останется так, как сейчас. Чтобы они всегда вот так вот сидели, касаясь друг друга плечами, и он всегда смотрел в эти серьезные глаза, а Шейн говорил ему, я хочу быть там, где ты. Пусть у него, у Ильи, все заберут, только пусть это никогда не кончается. И вот именно в этот момент, в эту секунду он услышал голос за спиной: «Колян, я не пойму, это что, пидоры?» (6) Слова были сказаны по-русски. Илья похолодел. Он вдруг понял, что они сидят слишком близко. Эти интонации он знал. Он слышал их не раз - и у него ни на секунду не возникло мысли «может, обойдётся». Илья не успел до конца осознать, что произошло, но уже точно знал одно: Шейна здесь быть не должно. Не сейчас. Шейн сидел совсем близко от входной двери, а Илья - между ним и баром. Шейн не понимал по-русски. Он ничего не заметил. «Эти» были за спиной. Илья не видел их и не знал, сколько их. Но оборачиваться было нельзя. Всё начнётся в тот момент, когда он обернётся. Наверное, в эту секунду выплеснулся весь адреналин - потому что бар вдруг стал резким и контрастным, как овертайм в решающем матче. Точно так же, как в такие моменты он видел шайбу и расстановку игроков, Илья сейчас видел дверь, видел Шейна - и не видел, но чувствовал тех, других, у себя за спиной. И он понимал: если сейчас начнётся, Шейн не успеет уйти. Илья должен был сделать так, чтобы Шейн ушёл, потому что это был их единственный шанс. Как только Шейн выйдет, Илья встанет между дверью и баром. - Это действительно мило, Холландер, я очень тронут и всё такое… но у меня завтра свидание с другим парнем, так что мы никак не сможем провести вместе Рождество, - сказал Илья. Он не думал о том, что говорит. И не думал о том, как это звучит. Он думал только об одном: чтобы Шейн ушёл. Чтобы он не стал частью этого кошмара. Шейн побледнел, как будто его ударили. Уходи, Шейн. Пожалуйста, уходи сейчас. Просто уйди, ради всего святого. - Совсем берега потеряли? Эй. Узкоглазый. Ты меня слышишь? Господи. Если ты есть. Пусть он уйдёт. Пусть он сейчас уйдёт отсюда. Пожалуйста. И, кажется, на этот раз Илью услышали. Потому что Шейн посмотрел на него - и молча надел куртку. И вышел из бара. И тогда Илья медленно встал и развернулся, загораживая собой дверь, которая только что закрылась за Шейном. (7) Их было трое. Крепкие мужики лет тридцати-сорока. На шеях - золотые кресты. Илья часто видел таких в церкви. Он ничего не сделал этим людям. Просто одним свои существованием он рушил их картину мира – и этого ему простить не могли. Один из них, кажется, Колян, шагнул ближе. - Гоу эвэй, - сквозь зубы сказал он и попытался отодвинуть Илью в сторону. - Андэрстэнд? Илья не сдвинулся. Разговаривать с ними было ошибкой. Смотреть в глаза - тоже. Но молчать было нельзя: им нужно было переключиться на него, забыть, что их было двое. Нужно, чтобы они забыли про Шейна. - Какая-то проблема, ребята? - спокойно сказал Илья по-русски. Тот, что курил, замер. - Ты… русский? Он держал сигарету между пальцами. Рубашка на груди перекосилась, под крестом виднелась татуировка: «Сила - в правде». Тяжёлая рука легла Илье на плечо. Его еле заметно передернуло. Илья не выносил, когда к нему прикасались без разрешения. - Парень, ты что, тупой? - тихо сказали сбоку. - Пойдём поговорим, - бесцветно добавил другой. Его начали теснить к выходу во внутренний дворик. Перед дверью Илья оглянулся. Бариста мыла стаканы, опустив глаза. Посмотри на меня. Посмотри на меня, пожалуйста. В последнюю секунду она подняла взгляд.  (8) - Ну что, спортсмен, - задушевно начал тот с татуировкой. - Поболтаем? Пять минут, - прикинул Илья. - Ему хватит пяти минут, чтобы отойти. - Конечно, - сказал он. - Отчего бы не поболтать. - Ты нас, значит, не уважаешь, - с подозрением протянул Толян. - С товарищем выпивали, - ровно сказал Илья. - С этим… узкоглазым? Повисла пауза. - Ну давай, расскажи, - задушевно предложил Колян. – Как ты докатился до жизни такой? - Мало тебя ремнём били, - предположил Виктор. Илья отметил это машинально: его и Коляна он уложит. Третий стоял у двери, молчал. До сих пор он не сказал ни слова. И от него шла главная опасность. - Побалакали? - наконец сказал он. - Хватит. Он шагнул вперёд – и в ту же секунду Илья метнулся в сторону, как на льду. Так они узнали, что сила не только в правде, но и в реакции. Илья был сильным, очень быстрым, с профессиональной координацией движений и привычным к боли... но во дворике было тесно. Их было трое. И у них была ненависть. Его ударили сзади по голове, и на секунду вокруг наступила тишина, но и этой секунды хватило. Пока его били, ему говорили то, что он слышал в своей жизни уже сотни раз – это говорили в маршрутках, на кухне, в школе, по телевизору, везде... Что он заслужил. Что лучше пусть он сдохнет. Что с ним по-человечески, а он... И все это время только одна мысль поддерживала его, а то бы он, наверное, не выдержал. Как хорошо, что он ушёл, - думал он, пытаясь откашляться от крови. - Всё хорошо. Его здесь нет. Он ушёл. (9) Шейн едва ли не выбежал из бара. Его оскорбили так сильно, что он даже не сразу понял, что произошло. Он просто быстро шёл по улице, прибавляя и прибавляя шагу, щурясь от снега, летевшего в лицо, и совершенно не чувствуя холода. Снег слепил, таял на ресницах. Руки сильно замёрзли. Он шёл расстёгнутый, промокший, но даже не подумал застегнуть парку. Шейн шагал, не разбирая дороги. Он не понимал, за что его так обидели. Они сидели и разговаривали. Он просто сказал Илье то, что больше не мог держать в себе. Он не ждал ответа. И уж точно не ждал этого. Илья не выглядел сердитым - скорее ошеломлённым. Но потом посмотрел на него так, что у Шейна перехватило дыхание. Он никогда раньше не видел у него такого взгляда. На мгновение показалось, что время остановилось. А потом Илья ударил его. Словами - но от этого было не менее больно. До этого вечера Илья никогда не был с ним таким. Он умел быть резким. Но это было другое. Если бы Илья просто не хотел - он бы сказал. Спокойно. Честно. У Шейна сильно колотилось сердце. Так, будто пыталось вырваться из груди. Что-то здесь было не так. До этого они говорили, сидели, касаясь друг друга плечом. Шейн чувствовал тепло его тела. И Илья смотрел на него этим взглядом... а потом? Там еще стакан разбился, и эта песня. Он резко остановился. Он успел отойти от бара довольно далеко, и вывеска светилась в конце улицы, как мерцающий огонек в снежной круговерти. Шейн сделал шаг к бару. Нерешительно остановился, до боли прикусив губу. И в этот момент снежный туман разорвали вспышки мигалки, а ночную тишину прорезала сирена. Мимо него проехала полицейская машина. Она ехала в сторону бара. И тогда Шейн сорвался с места и побежал. (9) Он лежал и смотрел в тёмное небо, откуда медленно сыпались белые хлопья снега. Ему было больно. И он очень устал. - Сэр, вы меня слышите? - настойчиво спросил кто-то. - Мы вызываем скорую помощь.  Это полиция. Мы здесь, чтобы вам помочь. Илья приоткрыл глаза и увидел над собой мужественное лицо полицейского. - Вы не могли бы… выключить светомузыку? - попросил Илья. - У меня от неё голова раскалывается. - Простите? - не понял полицейский. - Сэр, скажите, что произошло? Он говорил вежливо и терпеливо, и сейчас ждал ответа. Наверное, для протокола или как у них там это называется. Илья попытался собраться с мыслями. - Лобовое столкновение, - неразборчиво сказал он. - Столкновение… с чем, сэр? Илья чуть подумал. - …с традиционными ценностями, - пробормотал он, решив, что для протокола этой информации достаточно, и закрыл глаза. А потом он услышал голос. Единственный в мире, самый нужный. Который звал его по имени, и, как обычно, неправильно лепил ударение, на первом слоге. - Илья, слышишь меня? Илья, посмотри на меня. Я здесь. Илья посмотрел. И увидел лицо Шейна - на фоне неба, снега...и озаряемого вспышками двора. Илья видел полные тревоги глаза Шейна, а все остальное тут же отступило – и двор, и полиция, и сине-красный свет – просто все это было неважным. Шейн тяжело дышал, как будто только что отыграл матч. - Я тебя слышу, Холландер, - пробормотал Илья. – Не ори. Шейн резко выдохнул, а потом торопливо стянул с себя куртку и стал укутывать в нее Илью. Она была теплая и пахла Холландером – чем-то свежим, какой-то ерундой, яблоками какими-то... чем-то самым любимым пахла. Холландер подтыкал под него куртку – аккуратно, терпеливо, так же, как складывал свое белье в стопку. - Чего ты все время такой запыхавшийся, Холландер? – спросил его Илья. – Ты опять бежал, что ли. Ты когда-нибудь научишься ходить нормально, как все люди? Шейн размотал шарф и очень осторожно подсовывал его под голову Илье, чтобы тот не лежал на асфальте. - Я не хочу скорую помощь, - неразборчиво прошептал Илья. Шейн покачал головой. - Тебе нужен врач, - твердо сказал он. - Я не хочу, - так же твердо сказал Илья. - Отвези ты меня.  У него страшно болела голова, и все эти разговоры утомляли его. -  И скажи им, чтоб выключили светомузыку. Так бесит.  Он лежал и слушал голос Шейна, который своим сдержанным вежливым голосом что-то объяснял полицейским. Они выключили вспышки, и вокруг стало хорошо, темно. Дальше был провал в памяти. Илья абсолютно не помнил, как они дошли до машины. - Ну ладно уж, Холландер, можешь поводить мою тачку, но только один раз, и это больше никогда не повторится, как рождественское чудо, - бормотал Илья, пока Шейн шарил по его карманам и искал ключ от машины, одновременно поддерживая Илью, чтобы тот не упал. – И имей в виду, - с тревогой добавил он. - Я всю жизнь был только топом. И если я разрешаю тебе порулить своей тачкой, то это не значит, что тебе теперь можно все... - Розанов. Ты можешь заткнуться, пожалуйста. Хоть раз в жизни, а? -  Шейн  бережно, необыкновенно осторожно усадил его в машину, сел сам – и вставил ключ в зажигание. До этого момента Илья чувствовал боль, но как-то фоном – потому что его все время отвлекали, то вспышки света, то голоса полицейских, а потом они искали ключи и садились в машину, и все это были такие сложные действия, стоящие ему всех сил, а Илья сейчас мог сосредоточиться только на чем-то одном. И только когда они поехали, Илья почувствовал, насколько ему больно. Он не очень хорошо понимал, что сейчас происходит, и ему было тревожно. Шейн вёл машину одной рукой, другой обнимая Илью. В свете встречных фар Илья видел его лицо - с плотно сжатыми губами. Шейн держал его и всё время говорил. Спокойно, ровно. Говорил, где они находятся. Куда едут. Просил потерпеть. Объяснял, что сейчас будет хорошо: они приедут в emergency, и Илье сразу дадут обезболивающее. - Почему в emergency? - испугался Илья. - Не надо. Я не хочу. Само это слово его напугало. Он начал сбивчиво объяснять, что там будут держать, трогать без разрешения, что Шейна могут не пустить, а он сейчас один всё это не вывезет. Не надо туда. Только не туда. Шейн выслушал его спокойно. Потом обнял чуть крепче и сказал, что останется с Ильей и не позволит делать ничего, чего Илья не захочет. Илья всё равно повторил, что не хочет никакого emergency. Куда угодно - только не туда. И Шейн согласился, сказал, они тогда они просто заедут быстренько в приемное отделение, где с черепно-мозговыми травмами, да и все. И Илья сразу успокоился. Они ехали и ехали. Шейн знал, куда они едут. И зачем. И почему. Он всё это держал в голове. Он вообще в ту ночь всё время знал, что надо делать. Шейн выглядел очень взрослым. Илья раньше как-то этого не замечал. Только пальцы у Шейна едва заметно дрожали - тонкой, почти невидимой дрожью. Всю дорогу. (10)   Все остальные события этого вечера Илья вспоминал как стоп-кадры. Они куда-то приезжают, и вокруг почему-то одни скорые. Сине-красные вспышки мигают со всех сторон, отражаются в стекле. Сюда что, другой транспорт не ходит? Они заходят в какую-то стеклянную дверь. Холодный свет режет глаза, вокруг слишком шумно. Илья сразу теряется - не понимает, что надо делать. Это место его почему-то пугает. Как хорошо, что Шейн разговаривает с женщиной в окошке. - Мистер Холландер? А это… - она смотрит на Илью. - Да, конечно, мы обеспечим максимум приватности. Их куда-то ведут, и за ними задёргивают белую шторку. Конечно, их обоих узнали, но фотографироваться не надо. И автографы тоже не надо. Наверное, это потому, что у него черепно-мозговая травма. - Слушай, хорошо, что мы без очереди. И без автографов этих… - бормочет Илья. - Всё-таки повезло, что черепно-мозговая травма. - Да, - у Шейна очень странный голос. – Везение редкое. - Как вас зовут, сэр? Какое сегодня число? Где вы находитесь? - Как меня зовут? Да у вас же мой ай-ди, там всё написано. Всё равно моё имя все неправильно выговаривают. Вон Холландер уже три года учит, старается, а всё равно каждый раз лепит ударение на первый слог. Какое число? Я не помню, но Холландеру нужно быть в Оттаве самое позднее в семь, даже раньше, тебе же ещё надо зайти за миссис Бэрринджер, а я не хочу, чтобы ты гнал. Слышишь? Пообещай, что не будешь гнать. Где мы сейчас? В приёмном отделении. Мы на моей машине приехали. Что мы тут делаем? Не знаю. В гостях, может? Ему что-то наматывают на руку – и что-то давит, сжимает предплечье, потом отпускает. Потом в лоб вдавливается холодное и твёрдое. Но самое ужасное – Илья сейчас просто не выносит света, а ему светят в глаза. Чужие руки прикасаются к нему, и ему страшно. - Мистер Розанов, вы меня слышите? Где вам больно? Где больнее всего? – спрашивает незнакомый голос.  Илья просто не в состоянии разговаривать с чужими. Он пытается не показывать, но у него просто паника:  он не понимает, куда они дели Шейна, вместо Шейна эти чужие страшные, а Илья сейчас и так не вывозит вот это все – особенно этот проклятый свет, и каталка твердая, холодная, и ему так больно. - Холландер... – шепчет он. - Я здесь, Илья. Илья не может его видеть – он закрыл глаза, потому что свет сейчас буквально убивает его. Но Илья знает, что Холландер здесь – он чувствует знакомый запах зеленых яблок, и его держат за руку – плотно, ласково и сразу двумя руками, так делает только Холландер. Так больше никто не делает. Илья вдыхает его запах и немного успокаивается. Он вцепляется в руку Шейна и держит изо всех сил. - Илья, где больно? Скажи мне, где больнее всего? – спрашивает Холландер. Ему можно рассказать. Ему можно. И Илья ему все рассказывает, шепотом, потому что у него нет сил говорить громче.   Хуже всего живот. Голова. Дышать очень больно.   Живот прямо очень сильно. Зачем Холландер все повторяет? С кем он разговаривает? Чей-то голос доносится до Ильи, как эхом. - Мистер Розанов, вы теряли сознание? – эхо чужого голоса раскатывается по комнате и отражается от потолка. Илья молчит. - Он был без сознания, когда его нашли, - говорит Холландер кому-то. - Холландер... – зовет Илья, и Холландер тут же склоняется к нему – его волосы чуть щекочут губы Ильи. - Когда ты сказал мне в баре, что ты хочешь быть со мной, я так обрадовался, что думал, сейчас я точно сознание потеряю, - еле слышно шепчет Илья ему на ухо.   Илье вкалывают что-то, от чего тепло, и от чего боль потихоньку отпускает. А вот это здорово. Вот это хорошо. Илья плывет. Ему страшно хочется спать, но они опять лезут к нему с разговорами. - Какой сегодня день, мистер Розанов? Какой год? Где мы находимся? -  День был просто офигенный, но я не буду им это рассказывать, это никого кроме нас с тобой не касается. Конец дня довольно херовый получился. Они же это хотят знать? Не это? Холландер, да не помню я, какое число, слушай, а они не могут сами в календаре посмотреть? Чего они ко мне с этим числом пристали? Как это - где мы находимся? Мы же у них. Они же сами все видят, зачем они спрашивают? Слушай, Холландер, ты можешь сказать им, какой год, они не помнят, и я тоже не помню, но я по этому поводу вообще не парюсь, а им зачем-то нужно знать, какой год, прямо сейчас. (11) Когда они добрались в Бикон Хилл, снег прекратился, небо прояснилось, и холодная луна освещала спящий предрождественский город. И Ильи начинала болеть голова, когда он ее опускал, поэтому Шейн прислонился спиной к подушкам и полусидел, а Илья обнял его за талию, уткнулся носом ему в грудь – и отключился. Все это время Шейн держался – держался, как на смене в решающем матче, и только сейчас, когда вокруг стало тихо, и ему не надо было больше отвечать на вопросы врачей или успокаивать Илью, он почувствовал, что его накрывает страхом. Врачи сказали: ближайшие несколько часов - критические. Его нельзя оставлять одного. КТ чистое, но это ещё ничего не значит. Проверять постоянно. Спрашивать, где они и кто он. Следить за дыханием. Если он станет каким-то не таким. Если перестанет вас узнавать. Если ему станет трудно дышать. Мистер Холландер, тогда сразу вызывайте скорую помощь. Шейн кивнул. Он всё это запомнил. Илья спал. Шейн продолжал сидеть рядом - очень ровно, стиснув зубы, обнимая его. Он почти не менял позы, боялся шевельнуться, чтобы не потревожить Илью. Только иногда тихо гладил его по плечам и по спине. Шейн прислушивался к дыханию Ильи, ловил каждый вдох.   А потом начал будить Илью – по часам, как ему сказали. Шейн будил его каждый раз мягко и бережно, как будто они просто просыпались вместе. - Три. Всё ещё три. Четыре, - бормотал Илья. - Мы у меня дома. Кто ты? Ты канадец с тревожным расстройством. Не с тревожным? А с чем тогда? – Илья повернул голову и поцеловал его, куда-то ниже ключицы, задержался губами, как будто прислушиваясь. -  А сердце почему так колотится, как бешеное? Спи, Холландер. Тебе же завтра рано вставать. - Четыре пальца. Два. Пять. Мы всё ещё у меня. Кто ты? – Илья улыбнулся. - Ты гонщик по обледенелым трассам. Если ты ещё раз так сделаешь, мы так поругаемся, что ты даже представить себе не можешь. Так, гадаем дальше. Самый аккуратный складыватель белья в стопку. Нет. Тогда хранитель секретов. Скромный, но с эрекцией. Что? Ты хочешь, чтобы я сказал, как тебя зовут? А ты мне когда-нибудь скажешь, что ты вообще хочешь в постели, или будешь хранить эти тайны до конца жизни?... – Илья замолчал, а потом обнял его и прошептал на ухо: «Если я скажу, что тебя зовут Шейн, ты перестанешь дрожать?» - Три. Четыре, - послушно ответил Илья, приоткрыв глаза, и, не дожидаясь вопроса, добавил:  «И пока ты не спросил, где мы, я сразу скажу - мы у меня. Я сегодня никуда не иду. Я остаюсь здесь и собираюсь спать... Теперь ты хочешь у меня спросить, кто ты такое, да?  Вот я тоже думаю, что это у меня в постели такое, - задумчиво ответил Илья. - Тёплое. Яблоками пахнет. Беспокойное. Всё время проверяет, кто оно и где оно. Я тоже не знаю, кто оно. Но оно хорошее. Пусть останется... Илья отвечал всё более ясно, пытался шутить, удерживать его голосом, успокаивать Шейна. И всё равно Шейн продолжал будить его снова и снова - ему было жизненно необходимо слышать, что Илья рядом, что он говорит. И в какой-то момент Илья обнял его и спросил: «Шейн. А кем ты хочешь быть для меня?» Уже под утро Илья проснулся сам и в полусне пробормотал: - Что за чёрт… У меня кровь во рту. Что-то случилось? - Мы дома, Илья, всё хорошо… - Шейн осторожно промакнул ему губы салфеткой, потом поднёс к губам стакан воды. Илья сделал глоток. - Илья, ты… вспомнил, что случилось? - Да, - после короткой паузы ответил Илья. Голос был хрипловатый, усталый, но совершенно обычный - такой, как всегда. - Слушай, у меня к тебе просьба. Давай ты не будешь меня об этом спрашивать. Мы с тобой договорились? Вот и хорошо. Он поцеловал Шейна в щёку и заснул - крепко, спокойно. Шейн впервые за эту ночь выдохнул. Илья шёл на поправку. Всё хорошо. Усталость навалилась разом, но сон не приходил. Какая-то мысль не отпускала Шейна. Ему нужно было что-то вспомнить... что-то, связанное с этим баром. Разбитый стакан. Песня про Петербург. Люди пели. Кто-то смеялся. А потом - жестокость Ильи. Догадка мелькнула на самой границе сознания, и Шейн замер. В следующую секунду он понял. Шейн не пошевелился.   Он знал, что Илью нельзя будить. Он только крепче обнял его. Он продолжал смотреть прямо перед собой, даже не осознавая, что плачет. (12) Илье снилось, что откуда-то со стороны парка доносится негромкий звон. Когда он проснулся, за окном уже стемнело, шел снег, и в парке зажгли фонари. Звон доносился от англиканской церквушки, колокол прозвонил в последний раз – и сейчас звук как бы таял в воздухе. Илья полулежал в гостиной, аккуратно укрытый до подбородка одеялом. На подушке лежал  сложенный в квадрат шарф Шейна. Из-под кухонной двери пробивалась полоска света. Илья выспался, и в голове у него стало намного яснее, чем вчера. Из кухни доносилась музыка. Илья распахнул дверь - и увидел Шейна, одетого в его свитер. Чёрный, под горло, чуть свободный в плечах. На Шейне он сидел так, что Илья вдруг подумал: никогда в жизни он не видел человека красивее. Шейн осторожно пробовал что-то горячее из кастрюли. Илья застыл на пороге. - Который час? Почему ты не у родителей? – растерянно спросил он. – Что ты здесь делаешь?  - Начало шестого. Я не мог уехать. Сейчас варю бульон, -  Шейн, как обычно, ответил на все вопросы по порядку, но смысла от этого не прибавилось. – Плэй-лист классный. Ты сам собирал? Прямо как для рождественского вечера. - Там нет ни одной рождественской песни, я их терпеть не могу, - машинально сказал Илья. И тут до него дошло. - Что ты сказал?! Который час?!! Уже начало шестого?! - Ага. Как ты себя чувствуешь? - Так поздно? - Илья был в ужасе. - В Оттаву есть один вечерний рейс.  Через Торонто лететь. Я сейчас посмотрю, отсюда до аэропорта пол-часа. -  Попробуй, тут нормально соли? Не мало же? – озабоченно перебил его Шейн. – Все почему-то говорят, что я недосаливаю. Только аккуратно, он горячий. А рейсы не смотри, зачем? Шейн еще раз подул на ложку, а потом осторожно поднес ее к губам Ильи. Илья приоткрыл рот и машинально попробовал. - Ну что. Не мало?- с тревогой повторил Шейн. - Не мало, - сказал Илья. - Ее тут просто нет. - Не может быть, - не поверил Шейн. – Сейчас я еще раз перемешаю, а ты попробуешь. - Холландер... так а что же тогда...  с ужином? - Сначала суп. Курица уже сварилась. Потом тосты с маслом. А потом чай. И тосты можно джемом намазать. - Какой джем, Холландер? Ты вообще о чём? - Джем я нашел у тебя в холодильнике. Будет как бы такой десерт, - объяснил Шейн. Илья смотрел на него и все больше мрачнел. Шейн поднял взгляд. - Илья, тебе плохо? Голова? Сейчас принесу ибупрофен… И тут Илья взорвался. Голова у него действительно болела - особенно от этого идиотского разговора, от тревоги, которая накатывала всё сильнее: время уходило, а Шейн говорил не о том. - Холландер, не надо вот это, - рявкнул он. - Я не хрустальный. Меня это бесит. Ты меня всю ночь доставал: чай, пальцы, таблетки, теперь суп. Хватит, слышишь? Я взрослый мужик, я не собираюсь это терпеть. Причём тут вообще этот суп, этот чай? Уже начало шестого, а ты всё ещё здесь, хрен знает чем занимаешься. Ты подумал о матери? Она старалась, утку готовила! Шейн отложил ложку и повернулся к нему. - Я не хотел тебя злить, - сказал он. - Просто врачи сказали, что нужно проверять каждые два часа. И я… волновался. Илья только сейчас увидел, какой он бледный, как сильно осунулся. Под глазами у Шейна пролегли тёмные круги. Илья вдруг понял, насколько тот устал. -  Не нужно есть суп, если не хочешь. Я знаю, что не умею готовить. Но тебе надо поесть. Мы можем заказать доставку. И не кричи на меня. Илья вздрогнул, но Шейн покачал головой. - Я не поеду к родителям. Я им уже сказал. Но если ты хочешь, я уйду. Я пообещал врачам, что ты будешь не один… -  Губы у него дрогнули, но он тут же взял себя в руки. - Так что если кто-то придёт, скажи ему, какие параметры нужно проверять каждые… Илья не дал ему договорить. Он не мог найти слов. Просто шагнул к Шейну, сгреб его в охапку и прижал к себе - так крепко, как только мог. Чтобы перестал говорить такие ужасные вещи. Илья прижимал его к себе, так чтобы он не мог пошевелиться... а сам не знал, с чего начать. А потом слова всё-таки нашлись. Простые. Такие, какие он раньше никогда не говорил. - Шейн. Прости меня. Пожалуйста. Шейн не оттолкнул его. Стоял, всё ещё немного напряжённый, и слушал. Это придало Илье смелости. Так что следующую мысль он сформулировал лучше: - Я просто полный дебил. - Ты никогда меня не раздражаешь. Никогда. Кто угодно - но не ты. Я даже злиться на тебя не умею. Он говорил сбивчиво, иногда останавливаясь, чтобы перевести дыхание. - Я ночью на себя злился. Потому что ты из-за меня волновался. И я тебе не дал поспать нормально… вон какие глаза усталые. Я всё время хочу быть классным, когда ты рядом. А тут это гребаное сотрясение. Я, блядь, не выношу, когда обо мне заботятся. У меня этого никогда не было. И это жутко. Я чувствую себя виноватым. Он замолчал, потом добавил тише: - И самое ужасное - мы испортили праздник твоим родителям. Они тебя ждали. Они расстроятся. И всё это - из-за меня. Илья перевел дух и продолжил. - У меня нет никакой встречи, - сказал он вдруг. - И никогда не было. Я тебе наврал, потому что… Он осёкся. Шейн вдруг судорожно обнял его. Илья гладил его по волосам, целовал - веки, скулы, веснушки, тени под глазами. Шейн никуда не торопил его, он просто стоял и слушал. Оказывается, это совершенно потрясающее чувство - когда тебя так слушают. Так что Илья смог сказать ему почти всё. Кроме одной вещи. Самой тяжёлой. Он замолчал, потому что не мог найти слов. - Ты говорил, что тут нет рождественских треков, -  Шейн вдруг улыбнулся ему. - А вот же, играет. - Да это Квин. Мне плевать, о чем они поют, у них все прикольно получается. И вообще это только из-за Меркьюри. Из-за его голоса. - Мне нравится. И тогда Илья смог сказать ему. - Шейн… я не хотел на тебя кричать. Я  просто ненавижу, когда кричат. Меня от этого трясёт. На тебя вообще нельзя кричать. Никогда. - Хорошо, - Шейн кивнул. А потом он взял лицо Ильи в ладони и бережно поцеловал.  - Я сказал родителям, что хочу провести этот вечер с близким человеком. Мои родители это поняли. Так что мы ничего не испортили. - Что... что ты им сказал? – у Ильи было ощущение, что он тупит, потому что смысл того, что говорил Шейн, был настолько нереальным, что он подумал, что ослышался. - Я пока не говорил твоего имени, - сказал Шейн. - Я не знал, как правильно. Подумал, что если ты захочешь, лучше будет познакомить вас лично, а не объяснять всё по телефону. Я просто сказал, что у меня есть очень близкий человек. И что сегодня мне важно быть с ним. Он чуть помолчал и добавил: - Так что они знают, что у меня всё хорошо. Потому что я сейчас с тобой. (13) Потом они сидели на том самом широком подоконнике, из-за которого Илья снял эту квартиру. Они притащили туда плед и подушки с дивана, и довольно уютно устроились. Шейн сказал, что эта песня Квин – как будто про сегодняшний день, и он бы послушал ее еще раз - и Илья просто поставил ее на повтор. В тот вечер Илья узнал, как ощущается тепло без традиционных ценностей.  Если в двух словах - совершенно офигенно. Это, например, когда Шейн сидит рядом, полосы света с улицы подсвечивают его лицо, от чего его кожа кажется смугло-золотистой. Шейн улыбается поверх дымящейся тарелки с супом и подвигает тосты поближе к Илье, чтобы ему не надо было тянуться – и смотрит на него своими удивительными глазами. Когда можно разговаривать или молчать. Как тебе хочется. Когда тело не собрано в кулак. Потому что никто не грохнет дверью. Потому что не надо защищаться. И убегать тоже не надо. Когда к тебе прикасаются – а ты не вздрагиваешь.  И когда никто не кричит. Вообще. И даже внутри тихо. - Зачем ты говорил про других парней, Илья? – вдруг спросил Шейн.  – Зачем ты мне об этом говорил? - Я думал, что ты для меня слишком хороший. Я не хотел, чтобы ты со мной связывался. Вечно со мной какая-то жесть. - Так нельзя, - спокойно сказал Шейн. - Нельзя решать за другого человека, что для него лучше.   - Интересно, что сказали бы твои родители, если бы увидели тебя со мной... сейчас? –  спросил Илья. - Сначала переживали бы. У тебя дерьмовая репутация, Розанов. А потом узнали бы тебя получше - и обрадовались за меня. А... твоя семья? - В моей семье самое главное – это не выделываться и не позорить семью. Так что они бы точно не обрадовались, - Илья пожал плечами. – У нас в семье вообще никто ни за кого не радуется. Принципиально. Это не из нашего репертуара. У нас считается, что если ты счастлив – потом за это получишь. - Ты тоже так считаешь? И тогда Илья сделал то, чего в его семье никто никогда не делал. Илья обнял его, провёл ладонью по волосам и коснулся губами его лба. - Ты же видишь, - сказал он. - Я же уже выделываюсь – остаюсь там, где мне хорошо - и не считаю, что мне за это что-то будет. - Ты останешься? – очень тихо спросил Шейн. – Со мной? Это правда? - Правда. Я хочу, чтобы ты научил меня не портить то, что нельзя портить, - сказал Илья. - А я обязательно научу тебя, как солить еду. Шейн засмеялся. Он был живой, теплый, красивый – и Илья притянул его к себе. Потом они долго стояли у окна и слушали музыку, и Илья дышал запахом его волос. А город постепенно заметало снегом, и на улицы спускался рождественский вечер.